Солнце мертвых. Дудзихор

II век до н. э. Горная Осетия.

Кладбище лежало на пригорке, у самого края селения. Там, где ничего не растет. Только камни. Недавно поставленные торчали вверх словно жесткая горная трава. А другие, старые и замшелые, лежали, будто придавленные чьей-то невидимой ладонью. Туда и тащили Аминон. Не вели, а именно тащили. На руках. Жрец сказал, что она не должна была касаться ногами земли. Значит ее нужно было нести. Несколько мужчин держали ее за плечи и бедра. Тонкие запястья девушки были стянуты веревкой так туго, что кожа на руках стала совсем белая. Словно они были уже не ее. Поверх веревки руки девушки были еще обмотаны ветками колючего кустарника. Не будь их Аминон давно бы разорвала путы. А так ей оставалось лишь иногда дергаться. Так она хотя бы показывала своим палачам, что еще жива, что они еще не победили.

Толпа шла за ними. Плотная, шумная и липкая. Мужчины с каменными лицами и опущенными вниз, словно от стыда, глазами, Женщины суетливо двигались следом. Некоторые закрывали лицо платками. До самых бровей. Словно боялись, как бы Аминон не запомнила их лица. Дети были самые честные в своей жестокости. Они смотрели широко, жадно, не таясь. С тем особым интересом, который бывает у щенков возле падали. Один мальчишка, худой, с сажей на щеке, все тянул шею, как гусь, и шептал кому-то рядом:

— Это она? Это та, что… ходит ночью?

Ему не ответили. Такие слова лучше не произносить вслух. Его просто одернули. Один из старших парней ударил его грубо по уху. Мальчишка взвизгнул и больше вопросов не задавал.

А Аминон молчала. И это было хуже крика. Она была одета во все черное. Только на груди была брошь. Не местная и не простая. Хотя скорее не брошь, а заколка для плаща. Но кто в этих горах носит плащи… Темный металл, словно почерневший от горя. И камень ему под стать. Цвета свежей, только что выпущенной крови. Прозрачный и глубокий. Словно живой. Он притягивал взгляды. Но каждый, кто смотрел на него, старался быстрее отвести глаза. И правильно. В его кровавой глубине можно было легко утонуть взглядом. Она так и осталась с Аминон. Как знак. Как предупреждение. Но это только пока… Пока Аминон жива.

Кто-то в толпе все же не выдержал, плюнул ей вслед. И тут же поскользнулся на скользком камне и упал на колени. Он не встал. Так и остался стоять, не поднимая головы. Толпа, как горная речка, омывающая каменный утес, проплывала мимо него. А он и не поднялся.

На кладбище процессию ждал жрец. Высокий старик, лет сорока, с выбеленными до снежной белизны волосами.

— В ящик ее!

Больше говорить он ничего не стал. Все слова были сказаны вчера. Сегодня нужно было просто исполнить вынесенный приговор. Как он ни старался взять себя в руки, его голос прозвучал хрипло и чуть не сорвался. Даже он волновался. Даже ему было страшно. Но… так надо. Другого пути нет. Он должен провести обряд. Должен. Боги… они дали знак. И он его прочел. И принял.

В чреве могилы Аминон уже ждал каменный ящик. Прямоугольный, сложенный из грубых плит. Богатый. Даже роскошный для окружающей бедности. Достойный военного вождя или главы многочисленной и сильной фамилии. Его делали заранее. Жрец позаботился. Конечно, он решил все уже давно. Не на вчерашнем общем сходе всего ущелья на Священной поляне. Он все предусмотрел заранее. Ночные шепоты, страшные находки, утренние пересуды не могли пройти бесследно. Страх, сковавший долину с приходом Аминон, должен был найти себе выход. Вот он и проложил этот путь, который и привел ее прямо сюда. На кладбище. К холодному провалу свежей могилы.

По знаку жреца мужчины опустили Аминон вниз. Прямо в каменный ящик. Она ударилась спиной о камень, но даже не охнула. Девушка поджала под себя ноги и села. Она подняла голову и посмотрела наверх. Туда, где стояли люди, где был еще дневной свет. И тогда те, кто стоял с краю, увидели, что в ее взгляде нет ни мольбы, ни слез. Только ярость. Ни женская истерика, ни животный страх. Ярость такого накала, что у того, на кого падал этот взгляд, душа уходила от страха в пятки. А в голове, среди испуганных, как отара маленьких ягнят, мыслей, мелькало сомнение. Что мы делаем? Как мы до этого дошли? Что мы творим?

— Не смотри на меня! Не смотри…- Одна из женщин сорвалась на истеричный крик, — Не смотр-и-и!

Но Аминон смотрела. Она словно хотела запомнить каждого, кто пришел на ее казнь. Женщина, та, которая крикнула, упала на землю и стала биться в конвульсиях. Пена летела в стороны с ее губ. Стоящие рядом попробовали оттащить ее в сторону, но она не давалась. Тем более что скоро она затихла. Только шептала чуть слышно:

— Не смотри на меня…не смотри…

Над кладбищем повисла тишина. Даже жрец растерялся. И тут один из мужчин подошел к самому краю могилы. Он был один из тех, кто тащил Аминон на кладбище. Широкоплечий, с руками, натертыми работой, с лицом, на котором застыла смесь решимости и отвращения. Он не был палачом по ремеслу. Он был простым человеком, которого страх заставил стать убийцей.

На земле, рядом с свежевскопанной землей, лежали мельничные жернова.Круглые плоские камни, с отверстием посередине. Такой не поднимешь одним рывком. Но тот мужчина поднял. Рванул его резко на себя, притянул к груди и резким движением швырнул его прямо в могилу. На миг стало тихо. Жернов полетел вниз. Казалось, он падал так медленно, что было слышно, как воздух расходится в стороны под его тяжестью.

А потом только звук удара. Он был таким мощным, что земля дрогнула. Камень встретил кость, кость — камень. Звук! Сухой треск, будто ломаются ветви в лютый мороз. Крик! Сразу за ударом. Протяжный женский вопль! Длинный, рвущий воздух. А потом стон. Уже не человеческий, но звериный. Вой! Протяжный и жуткий.

Толпа вздрогнула.

Кто-то охнул.

Кто-то закрыл рот ладонью.

Но все уже было запущено, и страх, как жернов, крутился дальше.

Второй мужчина кинул следующий жернов.

Потом еще один и еще.

Жрец, придя в себя, попробовал их остановить, но напрасно.

Глухие удары. Один за другим. Словно кто-то забивал сваи тяжелым молотом. Стоны снизу не прекращались. Они становились то тише, то громче, но по-прежнему звучали. Она все еще там. Она не умерла.

— Остановитесь! — Жрец крикнул во всю мощь своего голоса, перекрывая грохот камней, — Останови-и-итесь!

Но его никто не слушался. Заранее заготовленные жернова закончились и в ход пошли камни. На мгновение стоны затихли. Это сразу прибавило людям силу и дало надежду. Камни дождем полетели вниз. Но тут из самого чрева могилы раздался вой.

Не человеческий. Не собачий. Волчий. Чистый, натянутый, как струна. Он прошелся над кладбищем, пронесся среди частокола надмогильных камней и бросился вверх. К небу. И оно ответило. С запада накатились тучи. Грозовые, тяжелые и низкие. Солнце на мгновение стало тусклым, будто кто-то накрыл его мокрой тряпкой. Воздух пахнул железом и тем особым запахом, который бывает перед бурей.

Толпа испуганно переглянулась.

Несколько женщин упали на колени.

Заплакал ребенок. Тонко и отчаянно.

За ним другой.

Потом еще.

Детский плач разорвал толпу, как трещина раскалывает каменную плиту. Некоторые начали пятиться, оглядываясь по сторонам и озираясь. Один мальчишка, совсем молодой, выругался и бросился прочь, будто за ним кто-то гонится. Никто не крикнул ему вслед, не засвистел, не заулюлюкал, упрекая в трусости. Люди, стараясь держать себя в руках и соблюдать приличия, начали медленно отступать. Вниз, в сторону села.

Аминон снизу больше не кричала. Она стонала. Низко и глухо. Как умирающий зверь, пойманный в смертельную ловушку, из которой нет выхода. И в этом стоне было что-то такое, что заставляло волосы на затылке вставать дыбом.

Люди ушли. Жрец бросил на них злой, полный презрения взгляд и схватил лопату.

— Брошь… Брошь…

Он тихо, чуть слышно, бормотал это слово себе под нос. Первым его порывом было спуститься за ней в могилу. Но одного взгляда вниз было достаточною, чтобы понять, что добраться до нее через завал из камней и жерновов ему одному будет не под силу. Он снова зло посмотрел вслед уходящим сельчанам и бросил вниз первую лопату земли. Хотя, какая это земля. Мелкие камни да серый песок между ними. Еще лопата, еще… Жрец трудился, не останавливаясь ни на секунду. Он кидал каменистый грунт вниз, но стон так и не прекращался. Казалось, он уже исходит не из груди женщины, а из самой могилы.

А потом лопата сломалась, и он стал закапывать могилу голыми руками. Как зверь, зарывающий свою добычу. Зверь! Снова взвыл волк. Теперь совсем близко. Так, если бы он стоял за оградой кладбища, в кустах, и смотрел, как люди пытаются похоронить то, что не хочет быть похороненным. Жрец быстро вскочил с колен и оглянулся. Никого. Только он, каменные столбы и тонкая нитка человеческих фигур со всех ног бегущая к селению. Люди… Жалкие и никчемные. Жрец зло усмехнулся. И тут над кладбищем грохнул гром. Где-то, уже далеко, истошно завизжали дети. Женщины тянули их за собой. Кто-то падал, кто-то поднимался. Жрец снова усмехнулся, и тут же улыбка сползла с его лица. Скажи ему это, он бы не поверил. Но сейчас он сам видел, как земля на свежей могиле на миг приподнялась, будто снизу кто-то уперся ладонью. Поднялась и тут же опала… Уф!

Жрец облегченно выдохнул, обернулся и вздрогнул от неожиданности. Рядом с ним стоял мальчик. Худой, босоногий, с перепачканным сажей лицом, одетый только с грязную шкуру, прямо на голое тело. Он не отрываясь смотрел на свежую могилу. Потом перевел взгляд на жреца и прошептал:

— А если она… если она оттуда…

Жрец резко ударил его по губам. Не так чтобы сильно. Скорее от удивления и… страха.

— Заткнись! Не зови ее…

— А то она услышит?

Мальчик замолчал. Молчал и жрец.

Снова ударил гром. Вслед за ним поднялся ветер. Он пролетел по кладбищу, потрогал могильные камни, пошевелил траву и пригладил слипшиеся волосы на мокром от пота лице жреца. Мужчина закрыл глаза. Дождь. Пусть он, наконец, упадет на землю, смоет его пот, усталость и его грех. Он все сделал правильно. Все… Нет!

— Нет! Нет! Н-е-ет! — Жрец не заметил, что уже который раз повторяет это слова вслух -нет!

Брошь. Он не должен был оставлять ее там, в могиле. На груди у Аминон. Не должен!

Холодные струи били по его лицу, и он сам уже не понимал: это он плачет, или небо оплакивает ту, которая сейчас лежит под его ногами. И это он почувствовал так остро, что резануло сердце. Она, там, глубоко под землей, под жерновами, под камнями, не смирилась. Кровавый камень в мертвой темноте, как глаз, который не закрывается никогда. Как он мог так ошибиться! Но нет… он исправит, он не боится ее. Жрец схватил обломок лопаты и ударил им в землю, насыпанную на могиле. Дубовый обломок, обшитый медью, тут же треснул. Удивленный жрец провел перед собой рукой. Серый грунт под пальцами был тверд, как камень! Жрец лег на могилу и вытянулся на ней во весь рост. Прижался щекой к холодной мокрой поверхности. Стон. Тихий, чуть слышный. Словно шум ветра в листве далекой рощи. А может это все-таки ветер. Нет… Это стонет она. Аминон. Там, внизу. Значит, все было напрасно… Все зря… И тогда жрец по-настоящему зарыдал.

#

2025 Северная Осетия. Владикавказ, Проспект Мира — Архонское шоссе

Стася медленно, не спеша докурила сигариллу. Обычно она не курила, но выкурить тонкую палочку Черри Блак Капитан стало своего рода традицией перед серьезным и важным событием. Скорее перед очень серьезным и важным. Таким, как сейчас.

Стася еще немного постояла на углу Проспекта Мира и Горького. Вершина Столовой горы была едва заметна на фоне темного неба. Пора! Час по трассе, два часа в горах- и мы на месте.

Она снова посмотрела на закрытую дверь магазина. Узкие ступеньки, ведущие в подвал. Старая обшарпанная дверь. Надписи «Антиквариат» уже не было. Только полустертое «Спорттовары». Дверь, за которой все началось. По крайней мере для нее, для Владика, для Ацамаза. Вот так замыкается круг. Хотя не совсем. Есть еще незаконченное дело впереди. Пугающее, но неизбежное. Причем, пугающее именно своей неизбежностью. И его нужно обязательно закончить. Она сама так решила. Сама! Хотя можно было попробовать просто отойти в сторону. Хотя бы попробовать это сделать. Но ее решение было другим. Поставить точку там, где столько лет стояли многоточия. В память о Владике… и о Щеблинском.

Вот теперь было уже, действительно, пора. Повидавший виды Лендровер Дефендер 90, как старый пес, преданно «пролаял» сигнализацией и неожиданно завелся с первого раза. Как будто понимал ответственность момента. Дизельный мотор несколько минут бился под капотом, как раненый зверь. Но потом перешел на более-менее спокойный рык. Глухо лязгнула первая передача, и машина начала неторопливо разворачиваться. Стася взяла мобильник и набрала номер Ацамаза.

— Пора…

Он ответил сразу, словно боялся передумать. Стася усмехнулась от этой мысли. Аца… Большой, сильный, мудрый Аца…

За окном одна за другой промелькнули улица Революции-площадь Штыба-мост через Терек и, наконец, проспект Коста, который Стася по старой привычке все ещё называла улицей Буачидзе. Ацамаз ждал ее около «Старого Трактира», что на углу проспекта и Митькина. Молча залез на пассажирское сидение, громыхнул дверь и только тогда пробормотал

— Привет!

Стася кивнула, и они поехали дальше. Ехали молча. Девушка за рулем рассеянно смотрела в сторону пробегавших вдоль дороги зданий. Она резко переложила руль, объезжая очередную яму в асфальте. Фары Дефа светили слабо. Хотя ей это никогда не мешало при ночном вождении. Наоборот. Ночью без фар, она видела даже лучше. Благодаря ахроматопсии она отлично разбиралась в оттенках серого. Жаль, что нельзя было ездить по ночному городу без включенных фар. Тогда можно было бы обойтись без ставших давно привычными солнцезащитных очков. Но… Это раньше можно было отшучиваться, что блатным и ночью светит солнце. А сейчас лишний раз испытывать судьбу, объясняя въедливым осетинским гаишникам, что «вчера смотрела на сварку», нарываясь на лишение прав, ей категорически не хотелось. Хотя, конечно, вряд ли где, кроме Осетии, ей вообще выдали бы права с таким диагнозом. Полная и абсолютная неспособность различать цвета! Ну да ладно. Зато она умеет видеть в темноте как кошка. А может даже и лучше.

Фары снова выхватили из темноты похожий на пропасть провал в асфальте. Как всегда, в самый последний момент. Стася резко крутанула руль. Ацамаз еле успел схватиться за поручень, чтобы не удариться лбом о стекло. Осетин тихо выругался, бросил на нее быстрый недовольный взгляд и снова уставился на дорогу.

Стася молчала. В предрассветной дымке в свете редких фонарей Владикавказ казался затонувшим на дне туманного океана античным городом. Яркие контуры неоновых вывесок, рык моторов наглухо тонированных девяток пацанов «на движениях» остался в центре. На окраине царила тишина. Мирная и умиротворяющая среди спящих домов частного сектора она быстро сменилась на оглушающую и безнадежную. Тягучая и тревожная она притаилась среди оскалов проржавевших покосившихся ворот, спряталась в провалах разбитых окон брошенных и разграбленных заводов и цехов.

Дефендер тихо подвыл зубастыми колесами вписываясь в поворот. Вот уже Архонская трасса. Стася отвернулась от бокового окна и посмотрела вперед. Метрах в трехстах на обочине высилась скульптура. Женщина с поднятыми руками, над которой вставало солнце на фоне горных вершин. Знаменитая! Фатима, держащая солнце». В просторечии «Железная Фатима» или ласково и панибратски «Фатя». Один из символов города на Тереке. Стася не отрываясь смотрела в приближающуюся конструкцию, как будто видела ее в первый раз. Из глубины подсознания накатывалась неожиданная и какая-то нелепая ассоциация. Ощетинившееся стальными лучами солнце, висевшее над женской головой, увенчанной традиционной осетинской шапочкой, встречало въезжающих в город. Но на тех, кто из города выезжал, светило смотрело своей обратной стороной!

Протяжный длинный гудок вынырнувшей откуда-то сзади шестерки заставил Стасю принять ближе к обочине. Аца снова выругался, но Стася не обратила на это ни малейшего внимания. Черный круг на фоне пепельно-серого неба, стоял перед ее глазами. Обратная сторона солнца. Нашего Солнца, Солнца живых! В высоко поднятых руках женской фигуры, собранной из металлических конструкций в ночной темноте горело Солнце мертвых!

Немного успокоившись, она снова бросила взгляд назад, еще раз задержав его на железном солнечном круге! Теперь уж точно все. Лендровер съехал с обочины и выехал на дорогу. Впереди, в ночной темноте, над Владикавказской равниной нависала стена Предгорного хребта. А там, в её глубине, через несколько часов Станиславу Зарецкую ждал не просто солнечный восход. …Начинался восход Солнца Мёртвых!