Солнце Парижа. Часть 3. Закат. Чужие

В глубокой тишине капли воды, падая в жестяной таз, производили отсчёт времени. «Странно. Пространство может застыть, но время – никогда, – невольно приходила затёртая до дыр мысль. – Если появилась мысль – значит, я проснулся», – тут же прозвучал в голове следующий вывод. Через секунду Андрей понял – это был не сон. Состояние, из которого он вынырнул, походило скорее на потерю сознания.

Сбросив с себя мутную пелену, он сосредоточился на тиканье природных часов – капли падали и падали в таз, уничтожая даже не время – они уничтожали его, отсчитывая последние мгновения его жизни.

Открывать глаза он не хотел – как будто это могло оградить его от настоящего мира. «Как-то по-детски, – усмехнулся про себя мужчина. – Если не вижу, то этого не существует». Но его ирония длилась недолго, через секунду всё его тело охватила нервная дрожь. Он начал задыхаться. Глаза открылись. Андрей ничего не увидел, или, точнее говоря, его глаза на какое-то время утратили способность видеть.

Однако мозг видел, только совсем не то, что его окружало. Ему казалось, что он смотрел кино в тёмном зале синема. Кино, как ему и полагается, было немым – даже звуки клавиш под шустрыми пальцами тапёра не слышны. Только в зале Андрей был один. Плёнка стрекотала, иногда прерываясь. Она прерывалась всего на секунду, другую, но он знал, что за этими секундами стояли дни, недели, месяцы. Знал. Знал, но только понаслышке. Сознание прерывалось часто – подобно той самой киноплёнке. Однако прерываться оно началось не сейчас, гораздо раньше – там, за гранитным постаментом в Риме. Остался только стук женских каблучков и склонившаяся женская головка. Шёпот? Нет, это уже вспышки увядающего сознания…

А потом были тюремные госпитали, сначала в римском Реджина Коэли, потом в марсельском Шаве. Они вытащили его с того света – «белые» люди, люди в белых халатах и шапочках. Он открывал глаза и видел склонившихся над ним «белых» людей, они были заботливы – врачи, медицинские сёстры – он снова закрывал глаза, «белые» люди исчезали… вместе с его сознанием. Андрей даже чётко не помнил своего путешествия из Остии в Марсель в трюме корабля под охраной карабинера в форме и при оружии. Всё происходило как в мутном тумане, как перед глазами, так и в голове.

Вот только мучил его один вопрос, касающийся человеческой глупости: «Зачем?» Зачем лечить человека, если потом тут же предать его смерти?

В том, что его ждёт именно такой приговор, Андрей ни капли не сомневался. Но его всё-таки поставили на ноги. Наверное, это был нечастый случай, когда пациент молился о печальном исходе своего лечения. Однако судьба была к нему не слишком благосклонна. А может быть, проведение здесь было не при чём – всему виной природа – природа, наградившая его отменным здоровьем.

Он закрывал глаза, делая вид, что лежит без сознания, но разве врача тюремного лазарета можно обмануть? Ответ был очевиден, и убийца Андре Градоф предстал перед судом. Ему казалось, что он переживает сновидение: его помыли, одели в простенький костюм, на пару размеров превышающий его собственные габариты и начали возить на судебные заседания во дворец правосудия. Странное здание в его глазах: монументальное сооружение прошлого века с классическими колоннами и греческим фронтоном. В его представлении – подходящее место для проведения небесного суда над ним. Может быть, Наш Небесный Судья решил сэкономить время и силы? И провести небесный суд здесь и сейчас? На Земле? Всё равно приговор уже определён. И там, и здесь.

Андрей даже уже не молился Пресвятой Богородице, не видя в этом святого смысла. Всевышний простит? Это было Его неоспоримое право. Он всё видел, Он всё знает. Оставалось только ждать. Недолго? Или нет? Ответа у него (разумеется, у Андрея) не было: Франция стала для него вторым домом, но только вторым, а то, что второе… если у тебя было когда-то первое… – Андрей хмурился, вспоминая о Гельсингфорсе – …второе всегда останется непонятым до конца. Французы спешили – его даже не отправили в Париж, в судебный округ по месту преступлений. Однако сам судебный процесс по его делу тянулся вяло, долго, с перерывами. Как будто никто не собирался торопиться.

«Иначе и быть не может, – флегматично пожимал плечами подсудимый. – Своё рождается в своей земле и в своей атмосфере». Действительно, окружающий его мир был под стать происходящему.

В то, что он был обречён, никто не сомневался, тем самым вызывая к нему равнодушие: да и к тому же русский! На сочувствие Андрей мог не рассчитывать. Узника сразу поместили в камеру на полуподвальном этаже. За тот небольшой жизненный срок, что остался у заключённого, он вряд ли успеет заболеть туберкулёзом, резонно посчитал начальник тюрьмы. Железная кровать, стол и стул – вот и вся незамысловатая обстановка его временного, очень временного жилища. Даже окно отсутствовало. Неудивительно, что судебные заседания стали отдушиной для его существования, пусть и временного, очень временного. Андрея выводили в тюремный двор и надевали кандалы. Он не дёргался, терпеливо ожидая окончания трудов охранника. Узник медленно поворачивал голову из стороны в сторону, оглядывая двор. Предметы для восхищения в прямой видимости отсутствовали: четыре серых тюремных блока образовывали Андреевский крест, в месте стыка зданий высилась церковь, храм святого апостола Андрея Первозванного. Насмешка судьбы? Хотя это сейчас было неважно. Андрей пытался вдохнуть полной грудью – не получилось, сильная боль сжимала всё тело. Мужчина сразу обмяк и начал медленно оседать. Если бы не вовремя подхвативший его полицейский, то лежать бы его распластанному, насколько позволяли кандалы, телу на мощённой мостовой двора.

Набросив ему на плечи старую шинель, в старенький тюремный Рено его затащили уже двое – полицейский и санитар. На деревянной скамейке внутри фургона он восстановил дыхание. К тому же автомобиль завёлся не сразу: что-то громыхало и скрипело, но всё-таки, в конце концов, машина затарахтела. За это время Андрей уже пришёл в себя, чтобы осознавать происходящее вокруг.

Фырча и скрипя, чёрный фургон покинул тюрьму через распахнутые ворота. Андрей с любопытством уставился в зарешёченное окно. А посмотреть было на что. За окном проплыло странное огороженное сооружение: огромная деревянная рама с болтающимися вдоль столбов верёвками возвышалась рядом со стеной тюрьмы.

– Нравится? – подмигнул сопровождавший его полицейский, заметив интерес заключённого к необычной конструкции. Андрей не ответил, продолжая смотреть в окно, но, очевидно, надзиратель и не ожидал другого, понимающе кивнув.

Конечно, Андрей узнал сооружение или, точнее говоря, понял. Скрытый символ Франции? Символ, знакомый со времён Людовика Шестнадцатого и Робеспьера. Особенно почему-то для русских. Он зябко передёрнул плечами. Слава Всевышнему, полицейский не заметил невольного движения арестанта – шинель скрыла – Андрею не хотелось, чтобы француз заподозрил Бог весть что. На самом деле его не испугал вид гильотины – это была инстинктивная реакция на орудие своего умерщвления – узник уже смирился с этим и даже видел некие положительные стороны в таком виде казни: мгновенный удар, и его душа отойдёт к Богу. Что же, так тому и быть. Равнодушие к своей судьбе? И он ни о чём не жалел? Андрей даже не думал на эту тему. Всё было предопределенно. Возможно, свыше. Возможно, природой. Хотя природа тоже в руках Божьих. Равнодушие… Оно отразилось даже на его внешнем виде: узник отказался от цирюльника, и его лицо начинало постепенно зарастать жёсткой щетиной. Начальник тюрьмы только равнодушно махнул рукой: вряд ли растительность на лице русского помешает лезвию гильотины.

Старенький Рено не спеша прокладывал свой путь в потоке снующих машин и пешеходов, а путь лежал в сторону Старого порта, к Дворцу Правосудия. Расстояние было небольшим, но хаос марсельских улиц сделал дорогу намного дольше, вызвав скуку на лице надзирателя, а потом и вовсе дрёму. Но никак не потерю бдительности, что он тут же и показал, когда арестант приподнялся, гремя цепями. Приоткрывшийся обеспокоенный глаз полицейский наблюдал за русским. Тот увидел что-то в зарешёченном окне.

– Приехали? – Андрей качнул головой. Надзиратель оглянулся, посмотрев в окно. В коридоре домов виднелось классическое здание с шестью большими колоннами.

– Думаю, вряд ли тебе удастся попасть туда, – полицейский саркастически улыбнулся, – по крайней мере, в ближайшее время, – густые усы надзирателя топорщились вверх от столь превосходной шутки. Но непонимающий вид Андрея вынудил полицейского всё-таки пояснить, хотя и нехотя:

– Это здание городской оперы, – хмыкнул тюремщик.

Андрей опустился на скамейку, храм искусства исчез из вида.

– Что там сейчас дают? – узник безразлично скользил взглядом по стенам зданий, проплывающих за окошком фургона, он ещё успеет выучить детали дороги, это явно не последняя его поездка во Дворец Правосудия.

– Что там дают? – на этот раз усы конвоира топорщились от недоумения.

«Да, немудрено. Интересоваться репертуаром местной оперы на пути к гильотине?» – Андрей не мог не сдержать невольной усмешки. Но вряд ли полицейский заметил усмешку, промелькнувшую на лице арестанта, – тюремщик был слишком занят странным вопросом, заданным не менее странным русским.

– Что сегодня будут играть на сцене Оперы? – Андрей решил ему помочь, продолжая смотреть в окно фургона. Полицейский был не только бдительным, но и сообразительным служакой, он сразу понял, о чём речь.

– В твоём положении я бы не стал думать о таких глупостях, – недовольно пробурчал тюремщик.

– А почему бы и нет? – Андрей с удовольствием бы закинул руки за голову и вытянул ноги, но цепи и кандалы на запястьях и лодыжках не позволяли ему это сделать. – Так и не скажешь?

– Я не любитель праздного времяпровождения, – опять послышалось недовольное бурчание со стороны полицейского, но уже через несколько секунд он вдруг растянул толстые губы в насмешливой улыбке, не скрывая издёвки. – Но если ты так настаиваешь… Х-м-м, я обязательно узнаю и расскажу тебе, – конвоир, по-видимому, был доволен собою.

«Неприятный тип. К тому же вечно тыкает», – узник поморщился, но он был не в том положении, чтобы ссориться с невольным компаньоном.

И, конечно, усатый тюремщик не упустил возможности через пару дней поведать русскому о том, что в недавно отстроенной после пожара Опере поют «Сигурда» Рейера.

– О, Нибелунги! Неисчерпаемый кладезь для вдохновения! – иронично выдохнул Андрей.

«Странный русский, ему бы о себе подумать, а не об орущих бездельниках на сцене», – наверное, такая мысль отразилась на лице усатого полицейского. Но всё это произошло несколько дней спустя, а сейчас фургон со скрипом остановился, конвоир с лязгом отодвинул задвижку и распахнул дверь, выглянув наружу в ожидании конвоя. Полицейские не торопились, поэтому усатый тюремщик милостиво разрешил Андрею встать с лавки и постоять. В кандалах? Ощущения не лишены парадоксальности: в цепях тянет встать и размять ноги.

«Это как неистребимое желание вдохнуть в Марселе свежий воздух Средиземноморья, а всегда получаешь спрессованный сгусток тёплой каши, – флегматично заметил про себя узник. – Тёплый плотный воздух Ривьеры, пробуждающий желание подставить лицо колючим, но таким возбуждающим порывам ветра с Финского залива».

Но предаваться ностальгии по безвозвратно ушедшему ему не позволил появившийся, наконец, конвой из четырёх вооружённых полицейских. С узника сняли кандалы и сопроводили к боковому входу в здание. Всё-таки некоторые крупицы любопытства ещё оставались в заключённом: он рассматривал фронтон и колоннаду, так напоминающие архитектуру местной Оперы. Нет, Андрей был категорически против своего выступления на сцене Дворца Правосудия. Пусть это выпадет на долю… заключённый бросил взгляд на площадь перед зданием… на долю месье, памятник которому стоял перед Дворцом. Правда, кому теперь интересно его мнение? Впрочем, как и мнение этого застывшего господина.

– Кто это? – не удержался от вопроса Андрей, оглянувшись на уже «старого» знакомого.

– Адвокат. Его, кажется, застрелили, – ответ усатого полицейского с пухлыми губами отличался лаконичностью.

Безрадостные символы местного правосудия не предвещали ему ничего хорошего, взгляд заключённого бездумно пробегал по потолочным сводам, украшенным барельефами философов, мудрецов и богинь правосудия. Тем временем его завели куда-то под лестницу, где он оказался в маленькой комнатке без окон. Его сразу усадили на стул перед монументальным столом, за которым важно восседал не менее монументальный мужчина в мантии.

«Опять какая-то ищейка? Разве им было мало? Я же всё рассказал, – Андрей с кислой миной вспомнил тюремные допросы, на которых он или качал головой, или кивал. Андрей оглянулся на сопровождающих за разъяснением. – Или из прокурорских?» – но он ошибся.

– Твой адвокат, – усатый тюремщик кивнул в сторону мужчины за столом, – мэтр Фуше и его помощник, – только сейчас узник заметил в углу скучающего молодого человека с блокнотом в руке.

«Фуше? Однофамилец министра полиции Бонапарта? В этой земле всё наполнено символизмом, – у заключённого не иссякали причины сохранять кислую мину. – Забавно. Символы передают суть вещей, не зря наша эпоха родила символизм», – несмотря на трагизм своего положения, в его голове плыли какие-то мысли о неизменности принципов жерновов французской ойкумены со времён Великой революции: Мария-Антуанетта, Робеспьер и вот теперь – Андре Градоф. Глупые, конечно, мысли, но они возникали как неизбежная реакция – отвлечься от предчувствия близкой и неотвратимой смерти…

– У вас есть только полчаса, так что поторопитесь, – звук голоса полицейского отвлёк Андрея от размышлений о неизбежной бренности бытия. – Мы будем за дверью, – конвоиры вышли из комнаты, но двери до конца не прикрыли. Кто знает, что ещё может вытворить этот безумный русский?

Теперь узник мог сосредоточить всё своё внимание на оставшихся в помещении. При ближайшем рассмотрении мэтр Фуше оказался не такой уж монументальной фигурой – всего лишь эффект, создаваемый адвокатской мантией на его плечах. Сколько ему было лет? Вряд ли кто-нибудь мог точно сказать: может быть пятьдесят, а может быть, и все семьдесят. И причина этой неопределённости буквально красовалась на лице адвоката: расчёсанные на косой пробор седые волосы, густая окладистая борода, из-под которой виднелось белое жабо, на носу служителя справедливого правосудия восседали круглые очочки, дужки которых тонули в волосах, а в довершение всего – на его макушке красовалась ермолка с помпоном. Наверное, главная деталь в его облике, невольно притягивающая всё внимание.

«Опять забавно, – хмыкнул про себя узник. – Театральные одеяния как нельзя лучше подходят к представлениям, которые разыгрываются в этой Опере Правосудия. Не случайно они так похожи», – забавное наблюдение не сильно подняло его настроение.

В фигуре помощника адвоката Андрей не нашёл ничего примечательного: молодой человек в коричневом сюртуке беззаботно вертел головой, иногда позёвывая в ладонь, и даже появление подсудимого не вызвало у него особенного интереса.

Долго поразмышлять на тему справедливости современных судебных процессов Андрей не успел – его отвлёк мужчина за столом. Прокашлявшись, он представился и уведомил с печальным вздохом о своём назначении в качестве защитника месье Градофа. Несмотря на густую растительность, скрывавшую мимику мэтра Фуше, можно было безошибочно понять, что он разочарован таким поворотом своей профессиональной судьбы.

«Бедняга. Он боролся против такого назначения до последнего, – наверное, Андрей должен был посочувствовать ему, но, увы, не мог. – Вот почему мэтр Фуше тянул до последнего, так и не появившись в тюрьме», – впрочем, подсудимого мало волновали перипетии ещё не начавшегося своего судебного процесса. К тому же вряд ли Андрей мог пожаловаться на несправедливость выдвинутых против себя обвинений.

Мэтр Фуше отличался деловой хваткой и сразу взял быка за рога:

– Месье Градоф, полагаю, нам надо выдвинуть свою версию случившегося, – наверное, он должен хитро улыбнуться, но из-за растительности на лице об этом можно было только догадываться. – Надо найти истинного, ну или предложить кого-нибудь на роль на истинного виновника…

Подсудимый взглянул на помощника адвоката, тот явно не собирался вникать в умозаключения своего патрона, продолжая позёвывать и безразлично бросать взгляды на навязанного им клиента. Он как будто присутствовал на бессмысленной, но такой естественной процедуре, что отказаться от неё являлось бы кощунством. Пожалуй, такое настроение было настолько заразительным, что Андрей невольно почувствовал желание зевнуть. Однако мэтр Фуше ни в малейшей степени не чувствовал витавшего в воздухе настроения, продолжая излагать свои мысли:

– В материалах Вашего дела фигурирует некая мадам Гумилеф, – француз, не отрываясь от бумаг перед собой, поднял указательный палец вверх, словно совершил открытие. – Мы будем утверждать, что всё это совершила эта самая мадам Гумилеф, а Вы были всего лишь безвольной игрушкой в её коварных руках…

«Как он глуп, этот адвокат, – первая мысль, возникшая у Андрея, но только первая; вторая была более рассудительной: – Выдумывать линию защиты, даже самую глупую – это его формальная обязанность, его ремесло… Ремесло? На самом деле его ремесло больше похоже на шутовство, сочиняет свою партию для неизменной композиции фарса…»

– Ну как Вам такая версия событий? – мэтр Фуше замолчал, триумфально откинувшись на спинку стула и подняв взгляд на подзащитного. Но, очевидно, не заметил на лице обвиняемого явного удивления своим адвокатским искусством.

«Хотя в какой-то мере деяния его пронырливого адвокатского племени можно назвать искусством, – всё-таки вынужден был признать Андрей. – В этом разыгрываемом изо дня в день спектакле они хотя бы немного играют, – подсудимый наблюдал мэтра Фуше, поблёскивающего на подзащитного стёклами очков, – иногда от души».

Тем временем француз инстинктивно оглянулся на своего помощника – тот был уже привычен к такого рода сценам, поэтому изобразил сосредоточенность, уставившись в блокнот, кивая и даже прекратив зевать. Однако старания адвоката пропали даром.

– Ни о какой мадам Гумилеф я не слышал и ничего не знаю по делу неизвестной мне дамы, – Андрей озвучил уже надоевшую за время допросов фразу.

– Ну что же, месье Градоф, – мэтр Фуше оторвался от спинки стула и, вытянув прямые руки вперёд, упёрся ладонями в столешницу. Весь его вид выражал решительность. – Нечто подобное… – он хмыкнул. – Я ожидал услышать. Судя по протоколам Ваших допросов, уговаривать Вас бесполезно.

«Тогда зачем ты мне всё это рассказываешь? – равнодушие Андрея родило неслышимую реплику. – Впрочем, местный театр накладывает свои требования к подготовке диалогов».

Не дождавшись ответа от подзащитного, мэтр Фуше продолжил:

– В таком случае Вам придётся согласиться на признание Вас невменяемым, – адвокат разочарованно развёл руками и оглянулся на помощника, тот с готовностью закивал, оторвавшись от блокнота, в который он ничего и не записывал.

– А может быть, во всём признаться? – Андрей не удержался от провокации. – Добьёмся снисхождения суда, и получу четверть века каторжных работ где-нибудь в Кайенне. Как Вам такой план? – подзащитный должен был усмехнуться, но не успел, его перекосило от боли, пронзившей плечо. Пришлось поморщиться, стиснув зубы.

– М-да-а, – протянул мэтр Фуше, поморщившись вслед за своим подзащитным. – Думаю, за такое количество убийств, среди которых полицейский, двадцать пять лет каторги… – мужчина за столом с сомнением покачал головой. – К тому же, думаю, Вам хватит там и пары лет, чтобы отправиться в мир иной, – адвокат продолжал покачивать головой, добавив: – Если ещё выдержите плавание в Кайенну. В адских условиях.

«В лечебнице для душевнобольных меня залечат за те же пару лет, превратив перед смертью в настоящего сумасшедшего», – у Андрея был ответ, но озвучивать его он опять не стал: бессмысленно спорить о том, что никогда не произойдёт, в смертном приговоре он не сомневался. Неудивительно, что из его уст прозвучал равнодушный ответ:

– Как Вам будет угодно, – узник пожал плечами. – Я не возражаю.

– Ну что же, – мэтр Фуше, оторвав руки от стола, довольно потёр ладони друг о друга, – тогда приступим к этой версии случившегося…

Пронырливый француз, несмотря на возраст, проявил завидную активность: он что-то объяснял, что-то диктовал помощнику, что-то спрашивал у подзащитного. «Занавес поднят, спектакль начался», – Андрей прикрыл глаза, совершенно не вникая в умозаключения мэтра Фуше, узник наслаждался тёплым и сухим помещением. Но удовольствие закончилось довольно быстро: дверь приоткрылась, и в комнату просунулась полицейская фуражка, потом показалось лицо хозяина головного убора – усатого служителя закона с пухлыми губами.

– До начала заседания осталось пять минут. Пора следовать в зал, мэтр Фуше, – сообщил полицейский твёрдым тоном.

«Прозвучал последний звонок, – узнику оставалось только пожать плечами. – Публику просят занять места согласно купленным билетам», – хотя в отличие от публичного театра здесь места назначались.

В зал судебных заседаний подсудимый был препровождён под охраной четырёх полицейских, а они были ему сейчас как нельзя кстати: после беседы с адвокатом боли усилились, и он едва волочил ноги. Залом суда оказалась большая комната с множеством скамеек, расставленных в особом порядке, как и полагается декорациям на театральной сцене: партер для зрителей, боковые с ограждениями для подсудимого и его защитников, а напротив – для присяжных, и над всем этим царил высокий постамент с местами для суда и прокурора.

Дальше всё покатилось в установленном порядке: ввели присяжных, своё место занял прокурор в чёрной мантии и, наконец, благообразные судьи в красных одеяниях. А потом… потом Андрей почти ничего не помнил. Боль в груди, слабость в ногах, туман в голове не позволили ему «наслаждаться» происходящим процессом, он лишь иногда бросал подслеповатый взгляд в почти пустой зал: кого могло заинтересовать дело неизвестного никому грабителя и убийцы, к тому же какой-то русский. К тому же заседания часто прерывались из-за здоровья подсудимого, точнее говоря, из-за отсутствия этого здоровья. В конце концов, суду это надоело, и в процессе был сделан перерыв на несколько недель. До выздоровления узника или… до прекращения суда по причине ухода подсудимого к праотцам.

Начальник тюрьмы долго колебался в такой ситуации, но после четверти часа размышлений он всё-таки сделал выбор: заключённого перевели на второй уровень в камеру с окном и приставили тюремного фельдшера.

«Почему произошло именно так?» – столь естественный вопрос перед Андреем не стоял, он понимал: спектакль должен продолжаться. А какой спектакль без главного героя? Прошла неделя, вторая, третья. Состояние узника заметно улучшилось, во всяком случае, для того, чтобы проводить во Дворце Правосудия по несколько часов, хотя бы через день. Так Андрей снова вернулся в суд.

Ничего как будто не изменилось. Подсудимый продолжал играть роль безнадёжно больного, плохо говорящего и подслеповато щурящегося на этот свет. Наверное, это должно было сыграть на руку мэтру Фуше, его стратегии защиты. Может быть. Но Андрей об этом не думал. Ему хотелось спрятаться в защитном коконе собственной немощи. Подтаявший шар в голове стал чувствителен к внешним воздействиям. Подсудимый что-то говорил, часто невпопад, старался больше сидеть, откинувшись на спинку скамьи и прикрыв глаза. Насколько спектакль оказался убедительным для суда и присяжных, сказать было трудно, но что можно было сказать определённо – это то, что поведение Андрея не производило никакого впечатления на самого мэтра Фуше.

После перерыва в судебном процессе по делу Градофа бородатый адвокат в ермолке изменился. Точнее говоря, он потерял своё пусть и пустое, но такое неотъемлемое свойство, как бьющий через край энтузиазм в заранее провальных делах: в начале процесса он энергично опрашивал свидетелей; размахивая руками, взывал к присяжным; смиренно сложив ладони перед собой, обращался к судьям. Вся эта игра на публику была насквозь фальшива, но… но законы драматургии правосудия требовали своего.

Однако сейчас мэтр Фуше подрёмывал на своей скамейке около ограждения вокруг подсудимого. К удивлению не только суда, но даже самого Андрея. Только верный помощник регулярно тряс патрона за рукав, возвращая того к скучной и унылой постановке на сцене Дворца Правосудия. Теперь речи адвоката не отличались живостью и искрами высосанных из пальца экспромтов. К тому же мэтр Фуше старался всё меньше и меньше выступать; правда, иногда, когда адвокат всё-таки начинал говорить, его речь отличалось монотонностью и несвязанной пространностью. Можно было подумать, что его мысли заняты чем-то другим.

Андрей отнёсся стоически к таким изменениям в своём защитнике, ему даже не пришло в голову поинтересоваться причинами такого странного поведения мэтра Фуше. Но разгадка пришла неожиданно. Хотя, что это меняло в его судьбе? Ответ был ясен как божий день – ничего.

Уткнувшись лицом в ладони, сложенные на поручне ограждения перед собой, Андрей как будто задремал, поэтому не представлял интереса даже для охранников полицейских, стоявших рядом. А уж тем более для курьера, принёсшего в коротком перерыве между заседаниями какие-то бумаги из конторы мэтра Фуше.

Посыльный, ехидно бросив взгляд в сторону дремлющего адвоката, подмигнул помощнику:

– Трудный день, месье Роже? – как будто посочувствовал он.

– Угу, – недовольно пробурчал помощник адвоката, оглянувшись на патрона и удостоверившись, что он их не слышит. – Скорее славный вечер… и скучные дни…

– И где же? – паренёк-посыльный сдвинул указательным пальцем кепку со лба, в его глазах зажглось любопытство. Он огляделся вокруг: адвокат дремал, скучающие полицейские неторопливо перебрасывались словами, а узник… Стоит ли вообще обращать внимание на этого русского?

«Ещё не казнили, но меня уже как будто нет на этом свете», – Андрей не видел, но прекрасно слышал болтовню молодых людей рядом с собой.

– В него, – помощник покосился в сторону мэтра Фуше, всё-таки понизив голос, – вселился полуденный демон…

– О, запоздалая страсть, – закатил глаза посыльный. – У него, кажется, трое детей и жена…

– Жена? – молодой юрист еле удержался, чтобы не прыснуть от смеха, едва успев прикрыть рот ладонью. Подавив приступ веселья, продолжил: – Какая к чёрту жена? Ты бы её видел…

– Кого? Мадам Фуше? – теперь настала очередь посыльного сдерживать себя от смеха.

– О, мадам Фуше! – помощника адвоката не покидало легкомысленное настроение, скучное течение процесса как нельзя лучше располагало к этому. – Мадам Фуше, я тебе скажу, это настоящее марсельское чудо! Возбуждает нестерпимое желание посетить дом терпимости…

– И он нашёл себе какую-то кокотку, месье Роже? – посыльный снова приподнял сползшую на лоб кепку, подмигнув.

– Какую-то? Ты шутишь? – выдохнул помощник адвоката. – Я бы полжизни отдал, чтобы найти такую дамочку…

– Неужели есть кто-то, кто может так дорого стоить? – прозвучало плохо скрытое ехидство посыльного: то ли кто-то может обходиться слишком дорого, то ли жизнь у кого-то слишком дёшева. Заметил ли это его собеседник? Возможно, да. Возможно, нет, но помощник адвоката продолжил сплетничать:

– О, нет, – он оглянулся на патрона, тот спокойно сопел над бумагами, только с закрытыми глазами – чрезвычайно опытный мастер своего дела! – Ты бы видел эту красотку! Блондинка в кокетливой шляпке. О-ля-ля! – парень причмокнул губами, приложив ко рту сложенные вместе кончики пальцы. – Он увивается вокруг неё, как чёрт вокруг монашки…

– А она что? – прозвучал вопрос заинтересованного посыльного. Он явно решил воспользоваться случайной передышкой в беготне по городу, чтобы развлечься.

– Она? – молодой юрист с задатками старого шалопая продолжил свой рассказ громким шёпотом. – О, она! Это настоящая баронесса. Я видел пару раз эту даму. Лицо прекрасного ангела, носик, губки, милые веснушки, огромные глаза.

– Огромные глаза? – недоверчиво переспросил посыльный, приподняв козырёк кепки.

– Да, огромные глаза, – очевидно, рассказчик был так охвачен впечатлением, произведённым на него неизвестной дамой, что не замечал тонкой иронии собеседника. – И более того, похоже, что они жёлтого цвета…

– Да-а ну, – присвистнул посыльный.

– Вот тебе и «да ну». Да, они жёлтого цвета, – гордо подтвердил молодой юрист, словно речь шла о чуде света, свидетелем которого он так неожиданно стал.

– И баронесса? – посыльный продолжал недоверчиво удивляться.

– Да, настоящая баронесса, русская баронесса, – с ухмылкой превосходства ответил помощник адвоката, как будто имел непосредственное отношение к даме мэтра Фуше. – Патрон болтал что-то о труппе Дягилева.

– Она балерина? – хмыкнул посыльный.

– Не знаю, – пожал плечами молодой юрист. – Может быть. А может, нет. Но это не главное. Какая разница? Она прекрасна и без танца. К тому же, я читал в газетах, труппа Дягилева гастролирует в Монте-Карло…

– Да… Далековато от Марселя, – присвистнул курьер.

– Угу, но это тоже неважно, – отмахнулся помощник адвоката, он был слишком охвачен темой беседы, ему не терпелось поделиться своими впечатлениями хотя бы с кем-то. – Потом она слишком богата, чтобы танцевать на театральных подмостках…

– Тогда зачем ей этот… – посыльный перешёл на еле слышимый шёпот, – старый сморчок?

– Сам не могу понять, – пожал плечами молодой юрист, оглянувшись на патрона. – Но она смотрит на него с постоянным удивлением. Это немыслимо!..

– Откровенно говоря, я тоже смотрю на него с удивлением, – ехидно усмехнулся посыльный, бросив взгляд в сторону дремлющего мэтра Фуше.

– Да, конечно, – помощник адвоката даже не улыбнулся, он явно думал о своём, пропустив реплику собеседника мимо ушей, и вскоре продолжил рассказ: – Они почти каждый вечер проводят время в ресторанах и варьете, допоздна. Вот поэтому мэтр и спит на ходу при любом удобном случае…

– У них роман? – раздался бестактный вопрос от посыльного, на мгновение у него вытянулось лицо, чтобы потом тут же прыснуть в кулак.

– Чёрт их знает! – прошептал в ответ молодой юрист.

– Вас мучают сомнения, месье Роже? – посыльный ещё раз подмигнул собеседнику. – Вы хотя бы имя её знаете?

– Ну эта крупица знаний о ней мне известна, – хмыкнул помощник адвоката. – Её зовут Дария Беринг…

– Баронесса Дария Беринг? Никогда не слышал, – паренёк не скрывал своего ехидства в голосе.

– М-да-а, – задумчиво протянул молодой юрист.

«Месье Роже?» – Андрей приподнял голову, вперив взгляд в молодого юриста, как будто впервые его увидел. Но удивил его не молодой человек, а то, что он только что сказал…

Подсудимый давно… Давно – значит, никогда… Андрей старался следовать этому правилу. Правило столь полезное в жизни. Стоит ли думать о том, что было когда-то? Петербург… Империя… Гельсингфорс… Княжество Финляндское… Париж… Франция… Какая к чёрту Франция! Даша, Даша Звягинцева… Но… Но… Но её никогда не было, как и не было Петербурга и Гельсингфорса… Не было? А разве так бывает, что солнца не бывает? Подсудимый давно не думал о Даше – думать было нельзя. Пусть её никогда не существовало. Ведь и его скоро не будет. Но он был не прав, жизнь ещё не закончилась и настырно вторгалась в голову даже обречённому на смерть.

«Значит, белокурая красавица с вечно удивлённым лицом и моей второй фамилией вновь появилась на горизонте?» – Андрей как будто пытался прочесть на затылке этого месье Роже причины появления некой «русской баронессы Дарии Беринг». Возможно, помощник адвоката что-то почувствовал и оглянулся. Показалось? Подсудимый продолжал сидеть, уткнувшись лбом в руки, покоившиеся на ограждении перед ним. Однако подумать об этом месье Роже не успел – заседание суда продолжилось, мэтр Фуше открыл подслеповатые глаза… Глаза, глаза. Они обладают неповторимым свойством – буравить предмет, пытаясь раскрыть его сущность, но по своему обыкновению всё это напрасно. Никто ничего не увидит, и никто ничего не познает – нерушимое правило распространялось и на этот случай с Андреем: он не увидел ни пары плачущих глаз из зала, не узнал ответа к загадке о русской баронессе.

Однако правило на то и правило, чтобы иметь исключение. И это нерушимое правило распространялось и на случай с Дашей Звягинцевой…

Манерная дама, подперев милую головку изящной ручкой, затянутой в перчатку, внимала излияниям уже изрядно подвыпившего мужчины в возрасте. Ничего примечательного – только окладистая седая борода и круглые очки. Это мог быть, кто угодно. Но это не был, кто угодно – мужчиной, сидевшим за столом, был достойный мэтр Фуше. Только вместо столь узнаваемой ермолки на нём красовалась шляпа-котелок. Однако сейчас не это было главным, так считал, и не без оснований, почтенный адвокат. С высот своего опыта познания мира – малолетние глупцы ехидно называют это старостью – он не просто знал, он ощущал главный источник влечения между высоко духовными людьми, к которым почтенный адвокат скромно относил и себя – это внутренняя красота и недюжинный интеллект, коими он не был обделён.

В несовершенном мире почти невозможно встретить родственную душу, но иногда случаются чудеса, что и произошло с мэтром Фуше: он встретил именно такую душу, вернее сказать, она сама его нашла. Появление светской дамы в адвокатской конторе случайным образом совпало с началом участия мэтра Фуше в навязанном ему процессе по делу русского эмигранта. Она зашла в контору по какому-то никчёмному вопросу, связанному с приобретением то ли квартиры, то ли дома, но, узнав о беде своего бывшего соотечественника… О, чудо! Она оказалась родом из России… Случайная посетительница так вошла в положение бывшего своего соотечественника, что приняла самое деятельное участие в его судьбе, оказав денежную помощь почти бескорыстному служителю Фемиды. А потом… потом начались приглашения в рестораны, театры и варьете, и всё за счёт роскошной дамы. Но это было объяснимо: чтобы наслаждаться обществом столь выдающейся личности, коей являлся мэтр Фуше, можно было пойти и на более грандиозные расходы.

А баронесса Беринг – именно так она представилась – с удовольствием проводила время с именитым адвокатом, с неподдельным удивлением слушая его пространные рассказы о хитросплетениях судебных процессов, в которых он так триумфально выступал и, конечно, выиграл. Благодарная слушательница умильно аплодировала, поражённая его талантами. Хлопки ладошками, облачёнными в перчатки, звуков не издавали, но в голове блестящего адвоката звучали серебряными колокольчиками, приподнимающими его над землёй. К тому же пара бокалов красного вина способствовали возникновению чудес. Однако, как только разговор касался темы суда над Градофым, мэтр Фуше напускал на себя глубокомысленный вид – ему нечем было порадовать столь наивную в судебных перипетиях собеседницу. Она умоляюще заглядывала ему в глаза, но, увы, маститый адвокат только неопределённо пожимал плечами: «Странные эти русские. Они так стремятся помочь друг другу. Даже в самом безнадёжном деле», – только и мог вздохнуть адвокат, он не понимал природы этих выходцев с далёкого и… безнадёжного севера.

У мэтра Фуше опускались руки в попытке рыть землю носом, чтобы вытащить голову подсудимого из-под лезвия гильотины – он дружил с правдой жизни и понимал всю тщетность таких попыток. Но не оказать услугу, пусть и пустую, прекрасной даме было выше его сил. Врачебная комиссия признала месье Градофа полностью вменяемым. Линия защиты разваливалась на глазах. Не видел это разве только слепой и… прекрасная баронесса Беринг. Она ждала результатов. Но что мог поделать мэтр Фуше? Ведь он, хотя и выдающийся, но всего лишь адвокат.

Русская аристократка явно начинала нервничать. Её приоткрытый ротик и большие глаза с удивлением взирали на мэтра Фуше, но это было уже не восхищение, это было скорее недоумение: «Неужели такой величайший деятель юриспруденции не в силах решить столь никчёмный вопрос?»

Приближающееся фиаско мэтра Фуше не осталось без внимания его помощника – месье Роже. Соперник? Вот дьявол! Он не соперник, ни в малейшей степени! Соперник мэтру Фуше? Смешно, разве может этот старик быть ему, чёрт возьми, соперником? Но почему, почему она выбрала адвоката? Этого старого дурака? А не его? Почему? Ответ очевиден: она наткнулась на то, что попалось ей первым, ярким и… необходимым? Необходимым? Но этот старый идиот не может быть ей необходимым! Ни при каких условиях! Просто она не наткнулась на него. А он не посмел подойти к ней. А должен? Должен! Должен!

Мысли проносились в голове месье Роже, проносились безумные мысли. Почему? Объяснить он не мог. Точнее говоря, не хотел вникать в причины своей злости. Да, что там вникать! Всё плавало на поверхности: месье Роже никогда бы не посмел подойти к такой светской даме, и не подошёл бы. Но она общалась с этим! Этим мэтром Фуше! И это давало ему полное право попытать счастье с русской баронессой. Она невольно приобрела доступность. И он обязательно будет для неё лучшей парой. Хорошая идея! Чем отличается хорошая идея от плохой? Месье Роже знал ответ: хорошая идея тем и хороша, что всегда воплощается в сюжет. И сюжет получился у него… или у кого-то…

Мысль превратилась в действие: дверца медленно отъехавшего от ресторана фиакра неожиданно распахнулась, и на переднее сидение плюхнулся молодой человек. Даша изумлённо подняла глаза: перед ней возник молодой человек, тут же закрывший за собой дверь экипажа. Где-то она его видела, но только вот где?

– Месье, не думаю, что я нуждаюсь в Вашем обществе. Прошу избавить меня от Вашего присутствия, – дама высокомерно приподняла головку, взглянув в сторону тротуара.

– Нет, нет, не изгоняйте, меня. Прошу, – новоявленный попутчик молитвенно сложил перед собой ладони, лицо мужчины утонуло в роскошном букете роз в его руках. – Прошу. Это Вам, – он тут же протянул букет Даше, открыв лицо.

Даша ещё раз окинула его взглядом, благо освещение улицы развлечений Марселя позволяло: темноволосый симпатичный молодой человек лет двадцати пяти в потёртом костюме и шляпе с узкими полями. Тем временем извозчик притормозил лошадей и грозно оглянулся на нежелательного пассажира, явно ожидая указания от дамы.

– Что Вы можете предложить? – Даша не спешила просить извозчика выбросить мужчину из фиакра.

– Я Роже, Роже, – затараторил молодой человек, очевидно, боясь, что ему не позволят выговориться, – помощник мэтра Фуше. Работаю в его конторе. Вы туда заходили. Я могу быть полезен не меньше, чем сам мэтр Фуше, – месье Роже выдохнул с облегчением: он успел представиться, как он надеялся, с самой лучшей стороны. И заинтересовать русскую красавицу. В конце концов, он не был полным идиотом и догадывался, что загадочную баронессу интересовало что-то более существенное, чем пустое внимание болтливого дурака-адвоката.

Взглянув на извозчика, Даша покачала головой и махнула рукой вперёд. Тот пожал плечами: «Такая мадам может позволить себе любые прихоти», – экипаж покатил вниз по Каннебьер, оставляя позади сверкающие вывески отелей и ресторанов.

– Вы догадливы, месье Роже, – Даша улыбнулась и приняла букет, признательно приблизив его к лицу.

«В чём? – машинально возник вопрос у мужчины, но он тут же выбросил его из головы: – Какая разница? Ведь она позволила находиться рядом с собой».

Как это у него получилось? Он угадал с цветами? Или с чем-то другим?..

Негромкий стук каблучков домашних туфлей по крашеным половицам – Даша размеренными шагами мерила квартирку, что снимала в районе Старого порта. Ей нравилось, чтобы окна выходили на море. Хотя постоянно снующие рыбацкие шхуны и пароходики-сухогрузы явно не добавляли романтизма в пейзаж за окном. Однако она не была привередлива и довольствовалась малым, но не в главном. А главным сейчас было…

«Очевидно, от этого глупого адвокатишки толку никакого, он не сможет вытащить Андрея из петли», – поморщилась Даша, вспоминая мэтра Фуше. – Пьёт, ест, болтает без умолку, упиваясь своим самомнением, – женщина усмехнулась: – Даже в постель не пытается затащить», – такое наблюдение совсем не покоробило барышню возвышенных чувств… «Тургеневскую барышню», – меланхолично поправила себя героиня разыгрываемой ею же самой пьесы. А ей так хотелось, так хотелось, чтобы представление состоялось. «Ведь у Андрея всё получалось. Получалось? – она остановилась и посмотрела на католическое распятие, висевшее над кроватью. – Получилось, – Даша выдохнула. – И теперь его ждёт гильотина».

Она пока не могла объяснить – даже сама себе: как цинизм, ставший в последнее время как будто частью её души, мог вдруг так сменяться отчаянием загнанного в угол животного. А, может быть, её наглая решимость и есть порождение отчаяния?

«К кому воззову, Владычица? К кому прибегну в горести моей, если не к Тебе, Царица небесная? Кто плач мой и воздыхание моё благосклонно примет, если не Ты, Пренепорочная, надежда христиан и прибежище нам, грешным? Кто лучше Тебя в напастях защитит? Услышь же стенание моё и приклони ухо Твоё ко мне, Владычиц, Матерь Бога моего…» – шептала молитву Даша, глядя на распятие и неистово сжимая нательный крестик на груди. Ей хотелось упасть на кровать и рыдать, рыдать, рыдать. Хотелось, но она продолжала исступлённо читать молитву, постепенно глаза высыхали, отчаяние снова уступало место холодному цинизму, граничившему со святотатством: Пресвятая Богородица не бросит, Она обязательно поможет в моих делах! Мысли начали расчётливо вращаться вокруг главного в её жизни – судьбе Андрея.

«А этого навязчивого французика, как он представился?.. – она на мгновение задумалась. – Да, месье Роже. Этого месье Роже надо использовать, обязательно использовать, – Даша опять принялась шагать из стороны в сторону, от окна к кровати и обратно, постукивая друг о друга сжатыми до белизны в костяшках пальцев кулачками – Но только как? Как?» – гениальная идея не шла и не шла. А должна, обязательно должна…

«Святая Дева Мария! Неужели так возможно? – месье Роже чувствовал, что его ноги отрываются от грешной земли, и он уносится куда-то ввысь. – Да, несомненно, эта земля греховна по своей сути, ибо по ней ступают смертные грешники, такие как я, как этот старикашка мэтр Фуше. Оттого земля и греховна, и может замарать ангелов, – ему казалось, что он не шагает по лестнице, ведущей в его каморку мансарды, он летит, не касаясь скрипучих ступеней. – Прекрасная Дария плыла по воздуху, – молодой человек мечтательно улыбнулся, достигнув двери своей квартирки, – и, прикоснувшись к смертному, может приподнять его над землёй, – месье Роже вспомнил, как русская баронесса позволила на прощание поцеловать ему свою изящную ручку. – Интересно, у неё под манто скрываются крылья?» – он открыл дверь и вошёл в свою квартирку, всё ещё сопровождаемый романтическими грёзами.

Правило обязательного воплощения хорошей идеи в жизнь – если, конечно, она хорошая – сыграло в истории молодого человека свою роль в очередной раз: купил новый костюм и туфли – и всё в надежде на продолжение знакомства с прекрасной русской. И Святая Дева Мария была благосклонна к чрезмерно пылкому французу. И знакомство… О, чудо!.. продолжилось. Продолжилось, но только надо было оказать всего лишь небольшую услугу. Небольшую?..

Ирония провидения: на этот раз наступила очередь Роже нервно мерить свою комнатку неуверенными шагами, заложив руки за спину. Хотя вряд ли в этом было что-то необычное: сколько людей в Марселе нервно вышагивают в своих клетках с кучей бед и забот на плечах и в голове? Но Роже было наплевать на беды и заботы марсельцев, как, впрочем, и всех остальных соотечественников. Его волновала только своя судьба, которая должна круто измениться… если только удастся сделать невозможное.

Месье Роже взлохматил голову – и без того непослушные волосы стали дыбом, выражая состояние его мозга. Сегодня вечером истекал последний срок ответа из Парижа от президента республики на прошение о помиловании приговорённого к смертной казни Андре Градофа. В отказе молодой юрист не сомневался, умозаключения мэтра Фуше о политической невыгодности казни русского эмигранта: «Лить воду на мельницу кровавого большевистского режима?» – только раздражали своей беспомощностью. А завтра ранним, ранним утром казнь всё-таки должна состояться. Если только…

Месье Роже решился, и, подойдя к койке твёрдым шагом, поднял холщёвый мешок – подарок баронессы, из которого тут же выудил странные вещи, странные для себя вещи. Развернув самую большую из них, молодой человек кисло усмехнулся: «Правда, странные, – в своих руках он растягивал чёрную рясу православного священника. – Забавный маскарад. Интересно, как я буду выглядеть в таком наряде?» – месье Роже оглянулся на старенькое трюмо с большим зеркалом…

Мэтр Фуше был слишком тёртым калачом в коллизиях, возникающих на поприще благодарного ремесла адвоката, чтобы не разгадать суть вещей, а тем более самих людей, и его новоявленная знакомая – Дария Беринг не стала исключением. Через какое-то время он догадался, что её интерес к русскому на скамье подсудимых был далеко непраздным. Пара-другая хитроумных вопросов, и маститому адвокату удалось узнать истинную причину столь горячего интереса баронессы в судьбе его подзащитного.

«Да, конечно, – мэтр Фуше удовлетворённо откинулся на спинку стула, блеск стёкол его очочков бесстыдно отражали наслаждение от чувства понимания собственных способностей или, может быть, от третьего бокала бордо. – От его ловкости ещё никто не смог увернуться».

Он вырвал у неё признание – на самом деле мадам Беринг приходится сводной сестрой его подзащитного и теперь от безысходности отчаянно пытается хоть как-то облегчить участь обречённого брата. «Печальная история, но ничего поделать нельзя», – только и мог пожать плечами маститый адвокат. И неудивительно, что он согласился исполнить последнее желание приговорённого – исповедоваться у православного священника: «И где я найду этому Градофу русского попа? А потом ещё и провести в камеру к осуждённому?» – мэтру Фуше, откровенно говоря, надоело это полностью проигранное дело, впрочем, он не расстраивался: шансов выиграть процесс у него не было с самого начала. Но с другой стороны… С другой стороны, галантность по отношению к щедрой клиентке была ему не чужда – он не без оснований считал себя адвокатом от Бога! Точнее говоря, почти столичного уровня. К тому же всё складывалось, как нельзя лучше: по счастливому стечению обстоятельств двоюродным дедом одного из его помощников – Роже, был православный священник из Ниццы. Вот этот родственник и должен был выручить мэтра Фуше в столь затруднительный момент.

Бордовое бордо отличался отменным качеством, утиный паштет прекрасно дополнял вино своим нежным вкусом. Бокал за бокалом, и предсказуемый результат – расслабляющая лёгкость в голове, и даже воспоминание о недавней встрече с начальником тюрьмы стало приятным: «В конце концов, ему удалось уговорить этого напыщенного индюка допустить к заключённому для исповеди священника обязательно его вероисповедания», – глупенькая пьяная улыбка возникла на лице мэтра Фуше, когда он вспомнил, как подсовывал в бумаги на столе начальника тюрьмы пятьсот франков. На самом деле его улыбку вызывали другие пятьсот франков из тысячи, переданной ему мадам Беринг для подкупа главного тюремщика; эти банкноты осели в его кармане, так и не попав по назначению.

«Люди настолько наивны в надежде облапошить простака Фуше!» – посмеивался про себя адвокат, глядя на печальную баронессу. Но она была так печальна! Мэтр Фуше расчувствовался: ему захотелось утешить прекрасную русскую. Хотя… Хотя что-то заставляло его поморщиться, и это не был четвёртый – или пятый? – бокал бордо, это было что-то другое. Светская дама, сидевшая перед ним, блистала неземной скорбью, но что-то было не то. На какое-то время ему показалось, что эта северянка, несмотря на искренние переживания, отражающиеся на лице, наполнена куском льда – огромным и колючим куском льда.

«Наверное, всему виной холодные сапфиры в её ушах. Как лёд в её стране, такой прозрачно синий, – попытался объяснить себе мэтр Фуше внезапно появившееся ощущение, он всё ещё находился под воздействием окружающей атмосферы. – Или?..» – что «или» адвокат не успел поразмыслить – принесли засахаренные фрукты и кофе. И ещё кое-что.

«Надо спешить», – адвокат грустно вздохнул, глядя на десерт, только теперь он смог понять печаль, одолевающую даму напротив. Мэтр Фуше аккуратно сложил записку, переданную ему официантом, и положил её на стол. Мадам Беринг вопросительно взглянула на бумажку.

– Всё готово, – многозначительно закивал адвокат, – меня ждёт православный священник. И я всё сделаю, как и обещал, – он принялся за очередной бокал: в конце концов, священник может подождать, а тем более приговорённый к смерти. Теперь этому русскому точно некуда уже спешить. Время как будто замедлилось. Но медленное время совсем не даёт преимуществ в познании мира: детали вокруг не становятся ярче, а наоборот ускользают, становясь для сознания расплывающимися мелочами. Стоит ли обращать на них внимание? Тонкие дамские перчатки, длинные рукава короткого жакета, пилюли, появляющиеся из сумочки с серебряной пряжкой. Успокоительное? Можно понять женщину, теряющую брата, пусть и сводного. Мэтр Фуше отвлекался на знакомых посетителей ресторана, отходил в туалетную комнату. И какая разница над чьим бокалом проплывает широкий рукав. И что-то падает вниз. И, может быть, не раз.

Неудивительно, что слово «сопровождать» должно передавать отношения между людьми: галантный француз должен сопровождать молодую даму, так заведено обществом, но физиология всё-таки сильнее – баронесса Беринг поддерживала мужчину, выводя того из ресторана на улицу, и даже больше того – через несколько минут хрупкая дама пыталась помочь своему кавалеру занять место в повозке. Её сил могло бы и не хватить, но в коляске уже сидел мужчина, бросившийся на помощь. Пассажир был одет в рясу священника с болтающимся на животе большим крестом и странную круглую чёрную шапочку, натянутую на голову по самые уши – откуда было знать марсельскому адвокату, что шапочка называлась скуфьей? Хотя вряд ли в момент штурма препятствия, возникшего перед ним, мэтр Фуше мог заинтересоваться названиями деталей одеяний священнослужителей ортодоксальной церкви. Бородатый священник ловко справился с задачей и втащил адвоката в коляску. На прощание мэтр Фуше оглянулся на свою спутницу.

– Госпожа баронесса… я отправляюсь к… Вашему брату с этим… достойным святым отцом… – прощался заплетающимся языком адвокат, потом громко икнул. – Простите, мадам… Но Вы можете… на меня положиться…

Он посмотрел на женщину долгим взглядом: она была так прекрасна и так печальна, даже его мутное сознание поддалось её очарованию до такой степени, что в его замедляющемся мозге невольно шевельнулась крамольная мысль: «Северная красавица так покорена мною, что, может быть, всё бросить и укатить с ней в Ниццу?» Из-под полей шляпки на него пристально смотрели удлинённые миндалевидные глаза – откуда было знать марсельскому адвокату, что искусный макияж в сочетании с хорошей дозой вина может творить чудеса? Но северная красавица перевела взгляд на другого пассажира коляски. Смиренно опустив глаза, она произнесла странную фразу на русском. «Странную? – адвокат пьяно ухмыльнулся. – Можно подумать, что существуют нестранные фразы на этом странном языке». Он не отличался способностями к языкам: откуда было знать французскому адвокату, что прозвучала самая обыкновенная просьба: «Благословите, батюшка».

К удовлетворению адвоката священник ответил на французском:

– Бог благословит, – и перекрестил мадам Беринг.

Голос показался мэтру Фуше знакомым, но его ощущения растекались в пространстве, вызывая сомнения в любом наблюдении окружающего мира. Женщина, перекрестившись…

«Неправильно, надо слева направо, а баронесса крестится… Или…» – сейчас мэтр Фуше, стремительно теряя способность сосредотачиваться, путался даже в привычном католическом молитвенном жесте. Что же говорить о знакомых голосах, звучащих в голове?

Женщина, перекрестившись, поклонилась священнику, дверца за мэтром Фуше захлопнулась, и коляска медленно покатилась по мостовой, исчезнув вскоре в темноте позднего вечера. С Дашей осталась только молитва Пресвятой Богородице…

Киноплёнка, прокручиваемая мозгом, закончилась – Андрей снова видел темноту: «Да, это неестественно, – он усмехнулся или, скорее, машинально покривился. – Плёнка закончилась. На полотне должно появиться белое яркое пятно, как будто свет в тоннеле. Но оно не появилось. Темнота. Выходить никуда не хочется, – как-то плавно потекли мысли. – Почему бы им не отрубить мне голову прямо сейчас? Так было бы намного удобнее для меня, – ухмылка исчезла с лица. – Возможно, я не в состоянии оценить своего счастья. – Андрей поморщился, во рту появился кислый вкус. – Интересно, это ощущение приближающейся смерти? – мужчина тут же попытался отогнать мысли с неприятным вкусом. – В конце концов, ему можно позавидовать: не каждому дано знать дату своей смерти с точностью до нескольких минут», – Андрей попытался успокоить поднимающуюся изнутри дрожь. И уже начал понимать, что бессилен справиться с собственным телом. Его сейчас начнёт выворачивать наизнанку. Он всё-таки заставил себя встать с койки и медленно двинуться к жестяному тазу, стоящему в углу. Мутная взвесь, поднимающаяся внутри, начала достигать мозга, ещё немного и Андрей лишит достопочтенную марсельскую публику представления, где ему определена главная роль, отдав Богу душу прямо сейчас. Наверно, сюжеты самых талантливых представлений строятся на одном герое… или всё-таки героине?

Да, героиня. Даша Звягинцева. Милая Дарья Дмитриевна. Её никогда не было. Она всего лишь приснилась ему. Андрею почти удалось очистить разум от её присутствия. Почти. Когда адвокат передал своему подзащитному записку, написанную её рукой, то он понял, что все его старания пропали втуне. Искусственно созданные заслоны в сознании рухнули в одночасье. Она существовала, она продолжает существовать, она будет существовать – в этой жизни. Замёрзшая вокруг сознания ледяная оболочка трескалась и разваливалась. Значит, Даша останется частью этой жизни, а он – нет. Плевать на всех, на всю планету, на себя – всё исчезнет. Его жизнь исчезнет – так он думал, так он полагал, но был не прав, тысячу раз не прав: в жизни без него он всё-таки остаётся, и этим оставшимся будет вечно удивлённое солнце. Его солнце. Но это невозможно, Андрей почувствовал, что сходит с ума. Он наткнулся на таз, уши наполнились звенящим звуком. Мужчина сжал ладонями виски, боясь, что разлетающиеся осколки сознания разорвут голову. Но произошло чудо: раздался скрип поворачиваемого ключа и лязг открываемого засова.

«Неужели помилование?» – ещё одна мысль, подтверждающая его безумие. Людям свойственна вера в чудеса, в чудеса божественной силы, но люди, принимая обыденные вещи за предвестников чудес, додумывают их сами, следуя самой простой логике. И в тоже время, не замечая истинных проявлений высших сил, отдают должное только собственным хитроумию и удачливости.

Тяжёлая дверь с ржавым скрипом открылась, пропуская в камеру тусклый свет коридорных светильников. Неожиданное действо заставило осуждённого вернуться к жизни. Он повернулся к входу, подслеповато щурясь. Свет недолго проникал в камеру, силуэт массивной фигуры тюремного надзирателя закрыл дверной проём.

– К тебе пришли, – возвестил он мычащим голосом хронически не высыпающегося человека, – поздние гости, – тюремщик не скрывал своего раздражения. – Начальник разрешил, – наверное, надзиратель должен был поморщиться.

«Интересно, кем он больше недоволен? Мною? Или своим начальником?» – голова осуждённого начала проясняться.

– Проходите, месье адвокат. Будьте осторожны, месье адвокат, Вы можете испортить свою мантию. Эти тюрьмы, месье адвокат, такие отвратительные заведения, – в нарочито заботливом тоне надзирателя Андрей уловил плохо скрываемую насмешку. – А вот и…

– Достойное для тебя место, – зацепился заключённый, обретя дар речи. Ему надо было расшевелить себя, пусть и таким образом.

– Скоро и ты попадёшь в достойное для себя заведение, – надзиратель не остался в долгу. – А вот и святой отец, чтобы проводить тебя туда, – силуэт тюремщика исчез, пропуская в камеру две другие тени – посетителей.

«Странные они какие-то, – Андрей отогнал подступающее безразличие, заставив себя сосредоточиться на любых мелочах. – Один из них как будто должен быть батюшкой. М-да-а, адвокат говорил что-то насчёт исповеди, даже настаивал»…

Вернее настаивала через него Даша. Зачем это ей? Впрочем, тургеневская девушка, ей так положено. На самом деле чепуха. Какая к чёрту исповедь? Зачем? Если Бог есть, то Он всё знает, и уже поздно каяться, а если Бога нет, то тем более не имеет смысла разыгрывать комедию. Но условности есть условности, и если кому-то это принесёт счастье, то пусть будет так…

«Второй, наверное, сам мэтр Фуше», – Андрей уставился на керосиновую лампу, оставленную у ног посетителей надзирателем. В царящей темноте узник почувствовал себя мотыльком, зачарованно тянущимся к свету. Один из силуэтов поднял лампу, это движение далось ему с трудом, причина была проста – с трудом стоящий на ногах спутник, которого он вынужден был поддерживать. Тот тоже в рясе? И тоже с бородой? Андрей встряхнул головой: кто из них священник, а кто адвокат?

Мужчина – он всё-таки был священником, тусклый свет упал на большой крест на груди – осветил помещение и тут же рванул к койке, не забывая тащить за собой своего спутника. Через мгновение его ноша свалилась на заскрипевшую кровать, а лампа оказалась на столе.

– И что дальше, батюшка? – Андрей продолжал поддерживать в себе интерес к происходящему. Судьба решила немного развлечь его перед смертью?

– Я не понимаю на вашем тарабарском, – раздражённый голос срывался на фальцет. – Прошу! Говорите по-французски!

– Чудны дела твои Господни, – только и мог пробормотать Андрей.

– Что Вы там бубните? – в ответ прозвучало злое шипение священника. – У нас нет времени. Помогите раздеть его. Быстрее! – мужчина в рясе возился с одеждой своего спутника.

Оцепенеть в недоумении? Настойчиво выспрашивать? Позвать надзирателя? Чепуха! Зачем? Какая разница, что делает странный батюшка? Даже если он хочет пристукнуть адвоката. Безразлично: приговорённому осталось жить считанные часы, беды мира его уже не касались. «Так что, если батюшка разделит моё общество на эшафоте, мне будет не так скучно», – наверное, что-то в этом роде промелькнуло в голове Андрея, и через несколько секунд он помогал стаскивать с мэтра Фуше адвокатскую мантию.

«Зачем он надел её?» – вопрос возник машинально, но Андрей его не озвучил – зачем?

– Еле натянул на него. В коляске не слишком развернёшься, – посетовал, громко дыша, священник, но ещё пара рывков, и он выдохнул с облегчением, мантия была снята с адвоката.

– Отдайте ему свой пиджак и, давайте уже скорее надевайте этот чёртов балахон, – неподобающе сану выругался священник.

– Как там Ваши богоугодные дела, святой отец? – неожиданно раздался из коридора голос надзирателя.

Священник оцепенел; наверное, в своих вспыхнувших фантазиях он уже коротал время на эшафоте. У Андрея от воображения уже ничего не осталось – всё ушло в мир иной, раньше самого тела. Он бросился к ногам священника и громко забормотал молитву. Это быстро привело в чувство батюшку, и он нараспев грозно пробасил в сторону заглянувшего надзирателя:

– Раб Божий отправляется в мир иной. Побойтесь Всевышнего. Имейте сострадание к грешнику! – прозвучала грозная отповедь от мужчины в рясе, иногда отчаяние придаёт невиданную храбрость.

– Простите, святой отец, – очевидно, пристыженный священнослужителем надзиратель поспешил ретироваться, бормоча себе под нос что-то насчёт чрезмерного великодушия начальника тюрьма.

– Давайте, поторапливайтесь! – снова начал погонять священник. Правда, скорее, чтобы успокоить себя, Андрей спешил, как мог. Он поменялся пиджаками с адвокатом – благо костюм, выданный ему для суда, был Андрею велик на несколько размеров, лихорадочно схватил мантию, но почувствовал, как священник вытащил из кармана пиджака адвоката какой-то мягкий комок и пузырёк.

«Наверно, для чего-то нужны, – спрашивать не было времени, Андрей надел мантию и нахлобучил шляпу с большими полями: – Нелепое, конечно, сочетание, но для маскарада подходит как нельзя лучше», – ухмыльнуться Андрей не успел, священник неожиданно прикоснулся к его лицу.

– Сначала срезаем лишнее.

Узник прикусил губу, мужчина в рясе больно схватил его за бородёнку и быстро срезал её ножницами. Ножницами? Этот батюшка отличался хитроумием: орудие парикмахерского ремесла было плотно привязано к обратной стороне его креста. Быстро обкромсав растительность на лице Андрея, священник перешёл к следующему этапу.

– Потом аккуратно наносим сандарачный клей, – забормотал батюшка, и узник вдруг почувствовал, как его щёки и подбородок покрылись чем-то липким, появился лёгкий запах смолы и спирта. – Даём немного подсохнуть, – бормотал мужчина в рясе, отдавая себе команды, опять же явно для собственного успокоения. – Поправим важную деталь, – священник снял с узника преждевременно надетую шляпу и, взяв половину от мохнатого комка, вытащенного из кармана адвоката, натянул её на голову Андрея. Так приговорённый обзавёлся шевелюрой мэтра Фуше – длинные седые волосы свисали к плечам.

– Времени нет, будем клеить остальное, – мужчина в рясе приложил к лицу Андрея накладную бороду, чтобы тут же, слегка придавив её, придать заключённому новый образ. Лежащего на койке адвоката тоже не забыли, его также постигла небольшая метаморфоза: у него была укорочена борода и пряди волос, прикрывающие шею и уши. – Не забудем последний штрих, – священник снял с мэтра Фуше его очочки и нацепил их на Андрея. – И запомните, что Вы пьяны в стельку… – продолжил шептать мужчина, но его прервал Андрей:

– Простите, но от меня совсем не исходит запах, – это нельзя было назвать хладнокровием, всего лишь равнодушие обречённого.

– Она хитра как дьявол, – голос священника начал дрожать, наверное, от нервного напряжения. – У Вас в кармане пиджака фляжка с коньяком. Привилегия адвоката – его почти не обыскивали, я подложил… – мужчина не успел договорить, как Андрей уже выудил из-под мантии плоскую баклажку. Пара глотков, проскочивших внутрь, и пригоршня, размазанная им по лицу, установили безошибочный признак его состояния.

– Думаю, святой отец, за это время Вы могли уже благословить для отправки к праотцам целую роту, – прозвучал из коридора голос надзирателя. На этот раз для заговорщиков это не стало неожиданностью – они были готовы, изобразив идиллическую картину: двое мужчин – один в церковной рясе, другой в адвокатской мантии – укладывали на койку безвольное тело исповедовавшегося узника.

Пока надзиратель осознавал происходящее, «адвокат», раскачиваясь из стороны в сторону, подошёл к нему и протянул баклажку с ароматной жидкостью.

«Какой же истинный француз откажется промочить горло глотком коньяка?» – тюремщик не относился к исключениям из галльских традиций, поэтому он не заставил себя уговаривать, взяв из рук нетвёрдо стоявшего мужчины сосуд с живительной влагой, чтобы тут же приложиться к нему: «В конце концов, на койке лежал без девяти часов покойник», – надзиратель чтил не только народные, но и христианские обычаи, и он сделал ещё один большой глоток. А тут ещё произошло событие, выходящее за грань разумного: священник сунул в руку надзирателя двадцать франков. Невероятное чудо! Служители религиозного культа обычно собирают деньги, а этот… А этот с неподдельной печалью в голосе попросил не беспокоить несчастного.

«Он священник ортодоксальной церкви, а это другое… К тому же адвокат проиграл дело…» – тюремщик нашёл простое объяснение произошедшему. Но произошедшее не было лишено приятных моментов. В благодарность надзиратель хотел даже предложить мэтру Фуше помощь, но пока он запирал камеру, священник подхватил своего спутника, чтобы проводить того по тёмному коридору к выходу. Всё-таки тюремщик был существом благодарным, поэтому догнал посетителей: «Не стоит их бросать – могут заплутать», – хотя, откровенно говоря, это входило в его обязанности.

Дежурный на выходе из блока явно не разделял подъёма чувств своего сослуживца – барабанный стук по железной двери его каморки всколыхнул в нём волну недоброжелательства к посетителям в столь поздний час, а запах коньяка, исходящий от адвоката, только усилил его раздражение. И проявление его чувств не заставило себя долго ждать: дежурный, зло выругавшись, отворил входные двери с явным желанием взашей вытолкать неприятных посетителей. Он едва не забыл поставить отметки в их пропуска: если бы не напоминание коридорного надзирателя. «И, конечно, от него тоже исходил неприятный запах плодов провинции Коньяк», – редкий случай, когда так бесит, что кто-то обладает неприятным свойством, а ты – нет.

Схожая ситуация повторилась и на воротах тюрьмы. Караульный посветил в сторону странной пары: полупьяный адвокат в надвинутой на лоб нелепой шляпе и постоянно крестящийся священник в не менее нелепой рясе.

«Зачем только начальник даёт разрешения на пропуск таких цирковых персонажей?» – охранник поморщился от нахлынувшего раздражения. Он приоткрыл шторку, закрывавшую смотровое окно в калитке. Ничего подозрительного: только на противоположенной стороне улицы скучала одинокая коляска с поднятым верхом. Наверное, ожидала припозднившихся прохожих. А может быть, и этих посетителей тюрьмы Шаве. Караульный ещё раз поднял керосиновую лампу, чтобы осмотреть уходящих мужчин: «Приходили помочь приговорённому? Да, им самим помощь не повредит», – с таким мысленным посылом адвокат и священник были выпровожены за пределы тюрьмы. Под зорким оком караульного они, не торопясь, направились к коляске. Вскоре шторка смотрового окна захлопнулась: караульному надоело наблюдать за уходящими. Но другой взгляд – взгляд из глубины фиакра – никуда не исчез, он неотрывно следил за странной парочкой до последнего – до того самого момента, как мужчины запрыгнули в коляску. Там их ждала… Роже знал, что он не мог ошибиться, а она не могла обмануть его… Там их ждала баронесса Беринг.

Облик дамы в глазах появившихся мужчин был необычен, но именно в их глазах, точнее говоря, в их воображении, поскольку объект страсти всегда будет необычен в любом обличии: длинное шерстяное пальто, скрывающее фигуру, небольшая круглая шляпка с прямыми полями, надвинутая на лоб, воротник-стойка, закрывающий подбородок. Но эти две волнистые пряди! Они выбились из причёски и теперь так естественно падали на лицо, подчёркивая весь трагизм её ситуации. К тому же Даша то и дело нервно подносила руку к губам, словно целуя тыльную сторону своей ладони. Губы прикасались к ткани перчаток, раздражая кожу и возбуждая лихорадочную дрожь. Она поднимала, опускала взгляд, ей хотелось вовсе закрыть глаза, чтобы не видеть неторопливо бредущих к коляске странную парочку – Даша приоткроет веки, а мужчины будут уже с ней, рядом, но не смотреть на них – это было выше её сил – к ней шёл Андрей. Её Андрей!

Что касается мужчин, то чувства, охватившие их при виде дамы в фиакре, по своему эмоциональному окрасу почти не отличались.

«Святая Мария! – образ женщины заставил месье Роже на мгновение замереть. – Это… – романтический порыв кружил ему голову. – Это сошедшее с небес божественное создание!» – ради неё молодой юрист был готов на всё, к тому же это всё завершилось успешно – во всяком случае, так он полагал.

«Сатана или Всевышний! – Андрей ожидал увидеть Дашу, но не думал, что это произойдёт так скоро. – Кто из них шутит надо мною? – он пожирал её глазами. – Я не могу умереть, даже если смирился с этой участью. Не будет меня, не будет и её. Даже уйти из жизни мне заказано», – наверное, Андрей должен был горько усмехнуться или тяжело вздохнуть, или выразить что-нибудь в этом роде, он хотел было сжать её в своих объятиях и прошептать ей на ушко что-нибудь сентиментальное, но, увы, обстоятельства требовали от беглецов иного поведения.

Месье Роже (он же православный поп) схватил своего спутника за рукав мантии и прошептал:

– Изобразите пьяного и прикажите ехать на квартиру мэтра Фуше.

Изображать пьяного лже-адвоката Андрей уже привык, к тому же очки настоящего адвоката стали для этого хорошим подспорьем, создавая вокруг расплывчатый мир. Безвольно плюхнувшись рядом с Дашей, Андрей не заставил просить себя дважды.

– Милейший, гоните на мою квартиру… – для убедительности лже-адвокат громко икнул и тут же, обернувшись к даме, елейным голосом попросил прощения.

– Так куда везти? – обернулся к пассажирам недовольный кучер.

– Ко мне, – «адвокат» был недоволен не меньше. – Квартира мэтра Фуше, – фыркнул он.

Повернувшись к кучеру, месье Роже, усевшийся на переднее место, уточнил:

– Пожалуйста, на улицу Дюгесклен, семь, – а потом уставился на Дашу, неистово пожирая её глазами. Правда, со стороны всё это можно было списать на религиозный экстаз священнослужителя. Коляска тронулась.

– Месье Роже, я и мой брат Андре… – нервно сглатывая, начала Даша.

«Брат? – изумление длилось недолго, Андрей улыбнулся без опаски, улыбка утонула в накладной бороде и усах. Многогранник в голове завращался с безудержной скоростью, порождая вереницу догадок: – Значит, она влюбила в себя этого француза, убедила его устроить побег своему приговорённому брату. Наверно, так мне и удалось стать её братом, а ей моей сестрой, – он бросил на Дашу пристальный взгляд поверх очков. – Она изменилась? Неужели? Неужели за такое короткое время она смогла превратиться из наивной институтки…»

«В кого превратилась Даша?» – многогранник в голове вращался и вращался – грани блестели и блестели, однако ответа не приходило и не приходило. Или беглый заключённый был не прав? И никакого превращения не состоялось. Она была влюблённой женщиной. Обыкновенной влюблённой женщиной. Обыкновенной? Ему стало неприятно. Андрей почувствовал свою ущербность – ущербность как следствие зависимости, зависимости другого существа на земле от него самого. Невольно он стал причиной её безумия, ведущего к гибели этого милого существа. Пусть бы прекрасная барышня бросила его, пусть бы забыла о нём, пусть бы полюбила кого-нибудь другого.

«Нет, только не этого, – он покосился в сторону сидевшего напротив бородатого священника, продолжавшего сверлить своим взглядом милое существо в коляске. – Это невозможно, – Андрей поморщился, всё равно борода скроет любые проявления чувств на его лице. – Ни этого, ни другого, никого. У неё не будет никого, кроме меня. Не должно. Даже, если всё закончится печально, это будет нашей судьбой. Так должно быть», – цепочка лихорадочных мыслей крутилась по замкнутому кругу в пульсирующем мозгу, пока её не разорвал ряженный священник: он наклонился к уху Андрея и начал ему нашёптывать план действий по приезду в дом адвоката. Беглый узник в ответ только молча кивал.

Тем временем коляска рывками, пропуская припозднившихся прохожих, продвигалась по узким улочкам старого города, мужчины восседали как будто с постными лицами, благо маскировка позволяла – чего нельзя было сказать об их даме. Она тоже пыталась скрыть свои эмоции, однако получалось у неё это так неловко. Даша отворачивалась от своих спутников, стараясь смотреть в сторону – на проплывающие мимо здания. Дома уже готовятся ко сну? «Нет, они никогда не спят. Строгие и безликие, они за всеми следят, чтобы потом… – отвлечённые мысли должны были помочь ей успокоиться. – Потом? Потом они лепят из людей, как из мягкой глины, то, что в этот момент желает… – кто желает, она не знала, но определённо не Создатель. И даже парящая над городом где-то в вышине золотая статуя Богоматери храма Нотр-Дам-де-ла-Гард не могла убедить Дашу в обратном. Почему у московской гимназистки не возникало таких мыслей при поездке с отцом в Петербург? Те же здания в имперском стиле, те же классические площади, те же искусственные парки. Но в этом было что-то другое, и она знала: они равнодушно взирали на маленьких людей, на маленькую Дашу и не собирались никого лепить – это было излишне. Рождённый в Империи уже получил незыблемые каноны божьи и по внутренней своей природе следует им до конца жизненного пути, сопровождаемый безмолвными и монументальными символами. Необъяснимое явление: там, на далёком севере, дух оживляет монументы, здесь же камни двигают людьми. Странные мысли всплывали из глубины сознания – это было похоже на проявление помешательства. Впрочем, кто бы не сошёл с ума на её месте после всего пережитого? К тому же они ещё не достигли окончания безумного действа.

Однако долго удерживать взгляд на каменных соглядатаях Даша была не в состоянии, как и прерывистые рассуждения на темы, не имеющие к ней сейчас непосредственного отношения, не могли овладеть её рассудком. Она снова и снова оглядывалась на «брата». Господь Всемогущий! Как ей хотелось кинуться ему на шею, расцеловать каждую клеточку его тела, умереть в объятиях своего любимого – постыдное и греховное желание, но такое непреодолимое. Но разве может Всевышний внушить греховное желание? И так ли оно греховно?

Даша время от времени отводила пряди волос, ниспадавшие на глаза и щёки. Она не заправляла их в причёску, машинально отводила в сторону, то одну, то другую, а они возвращались и возвращались назад. Даша сосредоточенно следила за своими движениями. Но не только она. Ещё две пары мужских глаз – как бы они не притворялись – неотрывно наблюдали за дамой: догадывалась ли Даша, что сейчас для мужчин она являлась существом не из этого мира – существом, каждое движение которого вызывает удивление и восхищение. Они были трезвы и в своём уме, но всё-таки беглецов, только что вырвавшихся из центральной тюрьмы города, вряд ли можно было назвать людьми в здравом уме и рассудке в полном смысле этих слов.

Даша отвернулась, опустила глаза. Провела тыльной стороной раскрытой ладони по лбу, оба локона, обрамлявшие лицо, приподнялись, чтобы вновь одновременно упасть на лицо. Застенчиво взглянула на Андрея, печально улыбнулась. Подняла глаза на священника, улыбка стала… виноватой? Или ободряющей? И дающей надежду? А может быть… месье Роже только пожал плечами и закивал в такт плавно раскачивающейся коляски, однако долго кивать ему не пришлось – они подъехали к дому мэтра Фуше.

Лже-адвокат продолжил играть роль. Поднявшись и пьяно покачиваясь из стороны в сторону, он попытался поцеловать ручку баронессы, но, увы, промахнулся, и если бы не поддержка священника, то имел бы все шансы вывалиться из коляски. Помощь со стороны мужчины в рясе была не лишней, и когда «мэтр Фуше» выбирался на мостовую.

– У Вас в кармане пиджака ключи. Не забудьте, консьержа зовут Жак, – прошептал священник своему спутнику. – Будьте осторожны. Квартира на третьем этаже.

«Шёпот, шёпот, – Андрей запрокинул голову, на третьем этаже пятиэтажного здания горел свет. – Кажется, что эти голоса рождаются в моей голове. Как будто я сам веду себя по сюжету, – Андрей усмехнулся в накладную бороду. – Потом будет ночной поезд на Париж с вокзала Сен-Шарль», – в голове ещё звучал скороговоркой шёпот Даши при его неудачной попытке приложиться к её ручке.

«Вот только почему выдуманный сюжет так хорошо воплощается в жизни? – Андрей, достав ключ, отпирал входную дверь. – С другой стороны, что в этом плохого? – он вошёл полутёмный подъезд. – А может быть, мне всё снится? Только во сне возможно такое. Скоро я проснусь и снова окажусь в камере. В ожидании смерти», – беглец захлопнул за собой дверь, уверенно направившись к лестнице, располагавшейся за углом небольшого вестибюля. Полы широкого одеяния разлетались в стороны, чтобы через мгновение сворачиваться вокруг его ног, пытаясь замедлить его широкий шаг.

«Возможно, это похоже на жизнь – твоё окружение то разлетается в стороны, убегая прочь, то снова опутывают тебя, возвращаясь назад», – наверное, что-то пробежало в его голове, но заметил ли это сам Андрей? Вряд ли. Однако высунувшуюся из каморки физиономию пожилого мужчины в потёртом пиджаке он не мог не заметить. Консьержа в потёртом пиджаке…

В потёртом пиджаке. Люди опутывают, чтобы потом разлетаться в стороны. Время от времени каждый совершает такие поступки. Или, точнее говоря, наступают такие обстоятельства, которые заставляют каждого испытать центробежные силы и силы притяжения на собственной шкуре. Время от времени… И никто, и никогда не думает, что это может быть в последний раз…

Громко кряхтя, тюремщик открыл эту проклятую скрипучую дверь. Его обуревали противоречивые чувства: как сильно не выспавшегося – злость на проклятого заключённого: «Угораздило же назначить его казнь в мою смену», и как немного подвыпившего – жалость к несчастному грешнику: «Грех сердиться на отдающего Богу душу».

Осветив лампой камеру, надзиратель остался доволен: заключённый продолжал, посапывая, покойно возлежать на койке. В потёртом пиджаке.

«Действительно ли он виновен? – невольно возникала крамольная мысль. – Разве может настоящий преступник так спокойно спать в одном шаге от суда Божьего? – тюремщику даже стало жаль будить русского. – М-да-а, возможно, всё дело в том, что он русский. Это всё объясняет, – нашёл он причины необычного явления. – И религия у него… – надзиратель вспомнил не менее странного священника, исповедовавшего заключённого, – странная. Странная борода, странный крест, да и одеяние…» – надзиратель потряс головой, сбрасывая последние остатки сна: скоро должен прибыть конвой для сопровождения приговорённого к эшафоту.

С другой стороны, переживания, эмоции и иные душевные порывы не являются источником существования – служитель не самого притягательного заведения города решительно схватил за плечо лежащего мужчины: «Как это не печально, но ему пора, – он вздохнул. – Пора. Туда». Однако приговорённый никак не отреагировал на попытку разбудить себя. Надзирателю всё это надоело, он перевернул посапывающего смертника на спину и осветил того своей керосиновой лампой.

Ни у кого бы не возникло удивления, выронив он её из рук, но мужчина не выронил лампу. Как будто он видел на своём веку и не такое. Побелевшие пальцы судорожно сжали ручку лампы – вряд ли кто-нибудь сейчас был в состоянии разжать его хватку. На самом деле такого доводилось ему видеть не часто, точнее говоря, никогда: вместо заключённого на него смотрело незнакомое лицо пожилого мужчины с грубо обрезанной бородой. Хотя… Хотя, может быть, он его где-то видел? Но какая разница! Надзиратель поднял голову, пытаясь увидеть в углах камеры этого самого проклятого русского – тщетно, никого. Времени у тюремщика было в обрез. Закрыв за собой дверь, он ринулся, сломя голову к начальнику тюрьмы. Тот должен быть на месте – не каждый день происходят казни…

«Что… теперь… делать?» – звучал в голове праздный вопрос, но начальник тюрьмы его не озвучил – зачем? Бессмысленно – только показывать слабость перед дрожащим надзирателем. К тому же это был поверхностный вопрос, а мозг, как будто глубоко внутри, натружено работал над выходом из положения. Мужчина потёр похолодевший лоб: «Надо сказать, из безвыходного положения». Здесь он кривил душой: спасительная идея возникла у него почти сразу, как только его тело тяжело опустилось на койку рядом с мирно спящим адвокатом Фуше. Не узнать его начальник тюрьмы не мог. Сейчас в нём боролись чувства беззаветного долга и циничного прагматизма – но это длилось совсем недолго, уступив место лихорадочному страху перед прыжком с головокружительной высоты. Но дальше оттягивать прыжок было уже опасно.

– Беги к фельдшеру, – прозвучали не терпящим возражений тоном указания начальника тюрьмы. – Возьми у него шприц с сильным успокоительным, – он поднял взгляд на подчинённого. – У тебя на это пара мгновений. Фельдшеру скажешь, что русский не в себе, что его надо успокоить…

– Перед смертью? – в тусклом свете лампы мелькнула глупая ухмылка надзирателя.

– Шутишь? – нервы начальника не выдержали. Резко вскочив на ноги, он схватил подчинённого за грудки. – Шутишь, идиот? – злой шёпот должен был проникнуть в мозг неудачливого комедианта. Возможно, это и было так, но точно можно было утверждать, что ноздри начальника заполнились запахом спиртовых паров, и очередной приступ ярости стал неизбежен.– Запомни, остолоп, если у нас не получится, то ты… – он ткнул пальцем в грудь виновника свалившейся на его голову беды, – займёшь место исчезнувшего русского. Или это ты всё подстроил сам? – глаза хозяина марсельских казематов сузились. – Не так ли?

Царивший сумрак не позволил надзирателю увидеть всю ненависть в глазах начальника, однако нужды в этом не было – холодок, пробежавший по позвонкам и остановившийся где-то в районе паха, заставил дрожать поджилки.

– Я мигом, господин начальник, – надзиратель окончательно протрезвел и бросился к выходу.

– И смотри! Не приводи сюда самого фельдшера, – начальник поморщился. – И оставь лампу! – он снова опустился на койку и бросил взгляд на посапывающего адвоката.

– Да-да-да, – виновато затараторил тюремщик, кинувшись к столу.

– Скажи конвоирам, чтобы подождали, – прозвучал очередной приказ. – И принеси ножницы! – начальник бесцеремонно схватил спящего за волосы – от того никакой реакции.

– Обязательно, господин начальник! – выпалил надзиратель прежде, чем скрыться.

– Давай, поторапливайся! – подстегнул его командный голос.

Но вряд ли тюремщик слышал грозный возглас, его шаги уже раздавались в коридоре.

– Обо всём за вас надо думать, – пробурчал оставшийся мужчина, начиная успокаиваться, теперь он поверил: «Всё закончится хорошо».

«Вот только для кого?» – на этот вопрос отвечать не хотелось…