Солнцелов

Клочевые облачка кружили в ореоле орошающих округлый мир солнечных струй. Свет валился на нас сверху вниз, с небес на землю, лаская собой не до конца сопревшую земную грудь. Первые ростки посаженного в апреле кипарисового леса своими зонтиками сверху напоминали небритый подбородок нефритового зубра.

Приятная, но неправильная погода для такого времени суток, как ночь. Ночью нормальные люди сопят, а днём чуть свет выходят в поле. Но как можно работать в темноте или спать на свету? Нет, конечно, можно как-то перекособениться, но биологические часы есть у каждого и своë они обязательно отсекут. Все всë знают, все в одной шкуре по миру побираемся.

Проблемка, потому и послали за мной с ребятами из Земной Управы, прямиком из Цеха Мироздания. Нас вот таких как килек в банке триста семнадцать штук набралось. Солнца́ ловить, что мир земной по ночам освещают. Оборудовали каждого как полагается: плетёная рогатина, резиновые галоши и лицевой набалдашник. Галоши для правильной изоляции, набалдашник оловянный для защиты, ну а рогатина.. Ею мы солнца́ на небе ловим!

У каждого из нас свой сук;

у каждого свой по древу мысли постук;

у каждого свой пост. И сидим мы вот так, на высоких сучьях, целыми днями сидим, целыми днями на одном месте о природе печемся да о народе рабочьем думаем. О народе, что снует порой под нами ручьём из голов нагих.

Иной раз постучит кто по трухлявому пню веткой – дан сигнал! По сигналу вытягиваем мы рогатины свои высоко-высоко, в самый космос. Намереваясь достать там зачинщика всего беспорядка да вредителя того прищучить, прижучить и приучить по-нашенски жить. Вот мой друг, трижды-герой Василий, сидя на берёзе так гузак свой натёр, что гневную оду Солнцу набросал! Про то, как это самоë Солнце кручëное мужика дурит, крутит и за нос водит. И что надобно его в воде утопить, чтоб не светило больше по ночам Светило! Помнится, как многих тогда обул гнев, как мы кричали и жёлуди неспелые в небо метали. Вот только не ответил никто, а жар изо дня в день всё сильнее рощу плавил.

Старушки на лавке голубей кормят да приговаривают, что примчится к нам скоро красный зверь, испепеляющая всю жизнь космическая птица – Феникс. И что Феникс тот освободит поголовье людское, и что не будет больше пашен, и что не будет больше рек, и квашен, и муравьёв, и зверьёв, и даже нас с вами уже никогда не будет. Будет только товар, товарищ, брат, мир и духа пир!

Духа пир, пир духа, вот так новость, вот так новая радость!

Мы с мужиками прокричали тройное ура, позволив Фениксу-птице носиться как клуше по полю степному. Одно дело Солнце, что у самого порядка время скрадывает, другое дело – Феникс, что глотки лентяям и прощелыгам выворачивает! Мы не из таких, не то тесто! Мы Родину в беде не оставим!

И стали ждать, не забывая об миссии нашей, как вдруг покраснели небеса и начался в лесу пожар! Реки и горы ходуном заходили, мальчишки взялись за пищали. И сук мой вместе со мной на земь сырую упал. А там, на земле, такое! Шумит литиева вода, да смыкаются ряды оркестра неисчислимого по силе квартета. Мужичонка-дирижёр в чёрном фраке мне на ухо подсел. Тащит меня за ухо, за ногу да приговаривает: “за медным барабаном постоишь! Раз, два! Раз, два! Одной даю, другой –отымаю! Одной, другой! Auf! Hebung! Bung! Bung!”

А я в поту, лаптями едва по свету белому плету, страшно! Пришлось отписать своему побратиму Харитошке, что тогда в хоспитале работал врачевателем тел и состояний. В телеграму включил осциллограмму и снимок ушной моей раны. Доктор долго сопел, копался, да под конец, плюнув на большой свой палец, выписал мне из нужника важную бумажку. И я, словно окрылённый заяц из крыловской басни, выбежал из одной напасти в пасть новую. Обратно влез я в лес к своим друзьям-солнцеловам.

И не узнал я тогда преобразившуюся лесную рощу. Ни сучьев, ни лиц, ни имён. Всё оголтело оделось в красный тулуп, по лику весны майскому шагали статные жуки майские, жуки пожарники, жуки кавалеры верхом на тутовых гусеницах. Возъедали они каждую степень народной свободы, былые свои вольности бражкой поминая. А я стоял и всё проблеваться от счастья никак не мог.

И тут из всей краснопёрой оперы на волю выходит набатоголовый Распорядитель. Лапу ко мне грязную тянет, а другой по главе себя бьёт наотмашь.

– Бöм! Бöм! Вы öткуда здесь такöй маленький? Как звать? Как звание?

И всё смешалось и скривилось в мире моём.

– Солнцелов я, служивый, солнцелов!

– Бöм! Бöм! Кöгö-сегö улöв? Вöн, смöтри, да ты на небö пöсмöтри, чудилö.

И рука его взметнулась, вздернулась за горизонт, указывая на восходящую над всем всëм красную точку.

– Феникс..

– Экöй ты недалёкий малый.. Ай-яй-яй! Тö наша Жар-птица мать! Наша красная красавица. Красавица, чтö руками нарöда выкöвана и на гöрбу мöём выцарапана. Не будет бöльше Луны и Сöлнца. Теперь весь день будет краснöбöйким!

В общем, отобрал Распорядитель мою рогатину и набалдашник. Даже резиновые галоши своими толстыми ручищами сумел на части изодрать, изорвать. Списали меня в отставку, на новую ставку, в станицу без имени, в столицу на берегу реки трех рек. И каждая из рек тех была без берегов, и каждая из рек тех соткана была из людской памяти и слёз.

Долго ходил я, вспоминая о былом. О суке́, о су́ке да о брате по ремеслу Василии. И увидела мои слëзы владычица трёх рек, Черноокая. Приползла она ко мне голубой голубкой в полночь, да решила в мыслях меня удавить, хвостом в забвенье сбросить.

А я лишь руками по чешуе времени скребу и кричу во всю глотку:

– Пусти! Отпусти, кому говорю! Я мёртвым полезней всех живых!

Да без толку, не слушает она меня, на языке глокочет степном, змеином. И казалось мне тогда, братцы, что вот она – кончина. Но руки тянулись прочь из змеиных объятий наружу, обратно в мир топлëный и тёплый. И почувствовала это тепло красная точка в небе. И крыльями осветила мутные воды мои, да так, что Черноликая в ужасе взвыла и отползла обратно во тьму.

Чудом был я спасён и в поклоне приветствовал свою новую любовь. То была одетая во всё красное прекрасная куколка с выточенным белым ликом. Сплошь покрыта была она бардовыми, грязными перьями, омыта кровавою росой, а терпкое тело её благоухало ландышами и крапивой. Я прильнул к её ногам, к её звериным птицеподобным ластам и в таком положении застыл.

– Встань.

Холодно скомандовала она.

Я поднялся с большим трудом, ведь тело моё всё больше и больше не хотело слушать. Как конь, вставший на дыбы, брыкалось и спихивало с седла мои последние нейроны.

– Это ты, солнцелов? Это ты, душегуб и лоботряс? Как можно! Сто солнц разрушить, сто моих деточек, что я в себе хранила и так лелеяла денно и нощно!

Её грозные очи пылали, а на растрёпанных волосах повисла тяжёлая правда.

– Но ведь мы и я.. В Земной Управе! Мечтали покорить время и вернуть Солнце народу Земли, детям будущего и настоящего!

Она гневно сплюнула кровью мне под ноги.

– Кулëма! Ка! Ка! Ой рассмешил! Ты всё напутал, перепутал течение времени! У нас на Земле днём всегда светило Солнце, ночью же всегда в разных частях мира восходила Луна. Таков естественный миропорядок!

Вера моя пошатнулась, а поджилки затрещали, ходуном заходили. Я был словно дребезжащий китайский сервиз, заставленный доверху гжелевыми чашками.

– Но нас никто не уведомил, не предупредил!.. Мы делали по указанию из Генерального Штаба! Я лично видел, как ночью восходило Солн..

Гневно взмахнув крылами, она презрительно взирала на меня со своего насеста, одинокой багровой скалы.

– Чего ты там делал, ничего ты так и не сделал! Тебе лишь бы на суку куковать да писульки грязные пописывать. Когда я сотню своих дочерей.. Сотню тружениц своих в этой земле закопала!!.. “Дети будущего и настоящего”, подумать только! Ка! Ка!

Она весело гоготала, а вместе с ней ревел истерзанный мир. Но тело моё уже успела окончательно сковать лихорадка. Последние её слова выключаются во мне.

– Всех закололи, всех задушили изверги! Нет теперь никакого дня, никакой ночи. Только мой пламенеющий жар! Не прощу! Не прощу я тебя, слышишь!?

Да, пускай всё так и тело моё растащат на куски по погребам. Пускай то было и моей ошибкой. Но до последнего уверенным я был в несправедливости небес.

Я всё делал правильно.

Ведь так, братцы?

Братцы?

Братцы! Куда это..