Солнечная капля. Изгнанник на чужбине. Книга 2

3014 год от Сотворения Мира

Кривонская земля

Род Травяников уже на протяжение нескольких сотен лет проживали на западном берегу Десницы, а именно на том месте, где с Великой Северянской Рекой сливается её малый приток – Судница. Уже в незапамятные времена, когда анты ещё не заселили берега Великих Рек, на здешних землях обитали племена чужого языка и племени, не имеющие ничего общего с пришедшими им на смену антами. Позже здешняя земля стала приграничной между двумя княжествами, во главе которых сидели враждующие между собой северянские князья – Дебрянским и Кривонским. На севере располагалась земля тех же антов, но с иным именем – радимияне. Травяники, живущие на стыке Десницы и Судницы, вот уже как много зим подчинялись и платили ежегодную дань кривонскому князю. Сначала великому основателю кривонцев Черниславу, сейчас же его далёкому потомку – Окомиру.

Дорогобуд, младшему сыну старшины рода Травяников, в летнее время Рока[1] нравилось пасти овец на тутошних лугах. Ему уже пошла пятнадцатая зима, нрав у него был весёлый и смышлёный, но и ума он не был лишён. И отец, и мать могли доверить ему всякое дело по хозяйству – и огород в березень-месяц вскопать да потом, ежели на то будет милость Светлых Богов, урожай богатый собрать, и в лес за дровами сходить и за скотом присмотреть. Да и как не доверять, с нарочитым весельем думал Дорогобуд, коль один я у батюшки и у матушки остался? Старший и средний брат уже давно женились на девках из окрестных родов и своей семьёй обзавелись. Одному ему, Дорогобуду, о стариках своих заботиться нужно. Да и не бросить он их, как бы мать, захворавшая ещё в начале весны и до сих пор не перехворавшая, не уговаривала. Сынок, молвила она, ты за нас, стариков, не тревожься, мы, чай, как-нибудь сам управимся. Ты давай, с девицами гуляй да подбери ту, которая твоё сердце заставит биться. Но со сколькими девицами Дорогобуд не был знаком, сердце его молчало. Он ещё молод, а девицы никуда от него не денутся – жениться всегда успеется. Юноша твёрдо решил, что ни за что не бросит отца с матерью, пока те нуждаются в нём. Отец хоть и стар, но всё ещё крепок телом и дела хорошо делает, но Дорогобуд знал, что тому не хочется ещё отпускать младшего сына – один ведь тот у него остался!

Пока овцы спокойно себе паслись у небольшого гаю[2], лакомясь свежей летней травой, Дорогобуд умиротворённо наблюдал за ними, прижавшись спиной к крону могучего дуба, своей листвой укрывающий его от солнечного пекла. Дуб этот, на ветвях которого прорастали круглые жёлуди, был знаком юноше с детства – в те лета отец водил овец на пастбище вместе с сыном, попутно обучая не только обучая его этому пращурскому делу, но и по несколько раз сказывая ему кощуну[3] про этот самый дуб.

Когда-то, говорил батька[4], на этом месте стоял холм, а на том самом холме анты, что первыми освоили здешние земли, посветили капище Перуну Сврожичу, с шестью лепестками, в которых неугасимо горел огонь[5]. Сюда приходил с мольбами и дарами сам князь Чернислав, а после и его потомки.

– А где ж сейчас это капище? – спросил тогда внимательно слушавший Дорогобуд.

– После того, как началась бойня между кривонцами и их соседями – дебрянцами, капище было разрушено. Разгневался тогда Перун да от гнева его небо накрыли грозовые тучи, и молнии огненным вихрем посыпались на землю. И на месте, где было святилище, вырос этот самый Перунов дуб.

Когда грянули первые бойни между кривонцами и дебрянцами, родителей Дорогобуда ещё не было на земном свете, а сказания эти передавались от пращуров[6] к потомкам. А во второй день серпень-месяца[7], посвящённый Перуну-громовержцу, все мужчины и молодые парни рода Травяников хороводили вокруг священного дуба, а после клали зарезанного петуха и окропляли его кровью жертвенник в находившемся неподалёку капище. Совсем недавно, а именно прошлой зимой, Дорогобуд вернулся из своего годового пребывания в лесу, доказав тем самым, что он достоин зваться мужчиной и жить в дом отца. Теперь ж он имеет право участвовать в посвящённом богу грома празднику наравне совсем в последний месяц лета.

Уйдя в свои мысли, Дорогобуд совсем забыл об овцах, мирно жующих траву. Пересчитав всё стадо, юноша понял, что среди круга белой шерсти он не видит одну единственную. Овца с тёмно-серой шерстью, которую Дорогобуд про себя кличел[8] Пятнышко, отстала от своих сотоварищей и ушла невесть куда. Вскочив на ноги и выйдя из тени дуба на палящее солнце, Дорогобуд ещё раз пересчитал всё стадо и повнимательнее оглядел гай. Но без толку – Пятнышки среди них не было. А ежели Дорогобуд вернётся домой со стадом без полного состава, то матько с батькой будут раздосадованы.

Схватив с земли длинную ярлыгу[9], Дорогобуд вознёс молитву Велесу[10] с просьбой проследить за его стадом, и бросился вперёд в поисках Пятнышки.

Искать пришлось, к большому везению Дорогобуда, не долго. Пройдя по покрытой девичьими цветами[11] тропе, Дорогобуд вышел к водам Десницы, где в лучах яркого солнца увидел комок тёмно-серой шерсти, и, облегчённо вздохнув и свободно держа наготове ярылгу, юноша двинулся в сторону блеяющего животного. Только подойдя ближе Дорогобуд понял, что Пятнышко, оказывается всё это время здесь не траву жевала, а тыкалась своим семушковым[12] носом в неподвижное человеческое тело.

Дорогобуд в долю мгновения сначала опешил, а потом протянул ярылгу вперёд, обхватив Пятнышка за задние лапы и перетянул в свою сторону. Овечка жалобно забеляла, но подчинилась и встала рядом с хозяином. Дорогобуд же навострил очи и пригляделся к валяющемуся здесь телу.

А кромешная тьма, окутавшая сознание молодого юноши, брошенного где-то на меже[13], не думала исчезать. Рваная рубаха и штаны, синяки и царапины с запёкшейся кровью на руках и на лице, взлохмаченные и пропитанные грязью золотистые волосы отнюдь не напоминали в юноше когда-то полного жизненный силы княжича. Когда-то бушующий в его крови и венах Солнечный Огонь перестал полыхать, погаснув вовек. А тело было оторвано от родного края и брошено на чужбину.

Душа его пребывала на краю одновременного двух миров – Среднего и Нижнего, потому он не мог ни видеть, ни слышать того, что происходило вокруг него. На его рубахе не было никакой вышивки и защитных знаков – обыкновенная, рваная и местами испачканная ткань.

Дорогобуд осторожно приблизился к телу юнца и, присев на карточки, пальцами дотронулся до колеба[14] на вые[15] и убедился: незнакомец жив.

Откуда ж он мог взяться и кем приходиться? – думал Дорогобуд, вглядываясь в лицо парня, которому, судя по виду, было столько ж, сколько и ему. Зим 15, ни больше ни меньше. Как бы Дорогобуд не силился вспомнить, мог ли он видеть этого неизвестно как попавшего сюда юношу где-либо у окрестных родов, у него ничего не выходило. Будь он Травяником, Дорогобуд тут ж его узнал – каждого человека из своего рода он знал не только по лицу, но и поимённо! – Видать, путник какой-нибудь? Бродил-бродил да заплутал сам не ведает где.

На падкую нечисть, впрочем, юноша не походил. Будь оно так, не стала бы Мать-Сыра-Земля[16] держать его на себе, Заря-Зарница[17] не дала бы человеческим очам повидать его, а солнечные лучи Дажьбога давно бы превратили тело в пепел. Нет, не нечисть он. Да и не гоже будет бросить нуждающегося в помощи человека на попечение доли[18], коль коварна оказалась!

Бережно приподняв незнакомца с земли, Дорогобуд ловко перекинул одну его руку к себе на плечо, дабы удобнее было донести до дому. Только сейчас Дорогобуд понял, что кожа юноши отдаёт жаром, словно из недр незакрытой створкой печи. Горячка! Обругав себя за медлительность – да ведь каждый миг может стоит таинственному незнакомцу жизни – Дорогобуд двинулся вперёд, в сторону оставленного стада, попутно при помощи ярылги заставив Пятнышко двигаться за собой. Тот снова издала жалобное блеяние, но послушно поплёлся за хозяином на своих маленьких копытцах.

Не доходя до ворот, на встречу к Дорогобуду вышел Идан, сторожевой, с ве́жи[19] увидавший вернувшегося поселянина не в «обыденном» составе. Заметив вопросительный взгляд Идана, сын старшины ответил:

– Нашёл на берегу Десницы, он без сознания и охвачен горячкой. Отнеси его к моей матери и отцу, а я пока, - он кивнул на плутавшую за ним стадо овец, - загоню их в хлев.

Не став задавать лишние вопросы, Идан лишь кивнул и перенял незнакомца из рук Дорогобуда и направился в сторону дома старшины.

Вернувшись из овечьего загона, Дорогобуд с непривычным ему жаром влетел в батьковский[20] дом. Он сам не знает почему, но судьба неизвестного юноши весьма его занимала. Возможно потому, что незнакомы лица появлялись здесь редко, только, разве что, на полюдье[21], ежели князь присылал кого-другого.

Мать Дорогобуда, Хранимира, несмотря на давно не покидавшую её хворь, уже вовсю хлопотала над пришельцем, которого Идан посадил на лавку. По разрешению матери, судя по всему.[22] Заметив вошедшего Дорогобуда, она повернулась к нему и слегка нахмурила лоб.

– Ну, чего встал-то на пороге? Возьми ведро и поди набери воды в колодце да разогрей её поживее.

Кивнув, Дорогобуд вышел из дома, схватил лежавшее на пороге ведёрко и чуть ли не рысью побежал в сторону колодца. По пути ему попадались родичи, кто любопытно зарился, а кто пытался выпрашивать у парня о приведённого им незнакомце.

Слухи здесь разносятся быстрее роя мух и комаров. – недовольно заключил про себя Дорогобуд, уже с полным ведром воды возвратившись домой. Перелив набранную воду в железный чан, Дорогобуд при помощи кочерги доставал из печи раскалённые камушки и бросал их на дно посудины, не забывая благодарить Сварожич[23] за его дары.

Поставив нагревшийся чан с водой рядом с матерью, Дорогобуд вопросил:

– А где ж отец?

– До Умира к Рыжим Зайцам пошёл, на имянаречения к внуку, - ответила мать, немного дрожащими руками обмокнув приготовленные тряпки в чан с горячей водой, едва слышно вознося молитвы силе Сварожича.

Дорогобуд устало потёр переносицу, силясь вспомнить, что, оказывается, сегодня сыну его старшего брата, Умира, дадут первое родовое имя, с которым ему придётся жить до двенадцатой зимы. После двенадцатой зимы, согласно завету пращуров, уже повзрослевшему парню дадут новое имя, которое определить всю его дальнейшую судьбу.

– Чувствуется мне, у несчастного синяки по всему телу, - с жалостью в голосе произнесла мать, убирая светлую прядь со лба незнакомца, - Сними с него рубаху, сынок.

Сложив рубаху, Дорогобуд поставил её у изголовья лавки, на которой лежал найденный незнакомец, дабы сберечь её от влияния нечистой силы. Хоть вещица всего-навсего простая беззащитная ткань, но всё же чужая вещь и с ней стоит обходиться почтительно.

Мать охнула, когда поняла, что слова её были правдивы: жуткие синяки и царапины покрывали тело юноши от груди до живота, словно кто-то безостановочно избивал его, не щадя сил. Где-то на коже остались следы запёкшейся крови.

Дорогобуда передёрнуло от этого неприятного зрелища. Ему, конечно, бывало вступать с другими парнями в драки, где каждый старался вложить в удар кулака как можно больше силы. Но каждый имел соблюдал меру, осознавая, что главная цель этих «кулачных игрищ» заключается в том, чтоб оставить шишку на голове у сотоварища, но никак не пытаться убить. Убить человека – особенно родича! – в бою, ежели тот был нечестен – значило нанести на себя клеймо позора на всю оставшуюся жизнь. Смотря на искалеченное тело приведённого юноши, Дорогобуд гадал, что он мог такого натворить или сказать, чтоб заслужить позволить человеку – неважно, родич то аль нет – запятнать руки в собственной крови.

Выглядел парень хрупко. Во всяком случае, ему не сравниться в твёрдости рук Дорогобуда или в ширине плеч того же Идана. Ростом он хоть и был высок, но худощав. Дорогобуд не мог судить наверняка, но ему казалось, что руки этого парня не знали особой тяжести и чем-то походили на девичье.

От этой промелькнувшей мысли Дорогобуд громко усмехнулся, но тут же получил недовольный взгляд от матери и опустил голову. Не гоже усмехаться, коли под твоим отцовским кровом лежит человек, находящийся на грани двух миров. – пристыдил он самого себя.

– Бедное дитя, - сказала Хранимира, выжимая намоченную тряпицу, - Кто ж это тебя так?

Одну тряпицу Хранимира положила юноши на лоб, другой стала вытирать кровавые пятна с его крови. Против синяков мать Дорогобуда использовала смесь из лукавиц, хранимую ею в небольшом мешочке, с которым она редко когда расстаётся. Больше всего синяков было на руках, словно кто-то, кто их ему оставил, стремился переломать руки вовсе.

Только сейчас Дорогобуд заметил на пальце незнакомца перстень, который, как парень предполагал, был сделан из меди. Дорогобуд, водивший дружбу с сыном кузнеца, Радосветом, умел отличить Дары из Недр Земли между собой.

– Принеси мне ветку полыни, - приказала мать, обращаясь к сыну.

Дорогобуд молча подчинился: подойдя к одной из полок, наполненной горшками и гусятницами[24], парень скрёб оттуда небольшую и липкую ветку полыни, добытую матерью ещё минувшем летом. От горького запаха у Дорогобуда заложило в носу, но тот сумел сдержаться и не чихнуть. Вот не зря ж полню отпугивают всякую нечисть!

Приняв из рук сына пахучую ветку, Хранамира провела ею у носа неизвестного, надеясь, что горький запах вернёт его в сознание. Несколько мгновение ничего не происходило, незнакомец не сделал ни единого движения и не подавал никаких признаков жизни. Но потом его лицо немного скривилось, верхняя часть его губ слегка зашевелилась, и вот он уже чихнул, только очи так и остались закрытыми.

– Мати, - хрипловатым голосом прошептал он, - Почему же ты бросила меня? Почём оставила меня одного? Они хотят меня убить…Мати, они все желают моей смерти.

Дорогобуд и Хранамира не знали, что удивило их больше всего. То, что незнакомец сумел хоть что-либо сказать, то ли каким нездешним говором были произнесены привычные им антские слова. Но больше незнакомце ничего не сказал, лишь его грудь тихонько вздымалась при глубоком дыхание.

– Какое странное у него произношение, - сказал переступающий с ноги на ногу Дорогобуд, - Никогда раньше такого не слышал. Наполянцы из Кий-града и то по-нашему молвят.

– Видать, он из каких-то отдалённых антских земель, - задумчиво ответила на его заявление мать, не сводя глаз с незнакомца.

Всю ночь Дорогобуд ворочался на полати, двигаясь с боку на бок, не в силах уснуть. Все его думы были направлены на незнакомца, который так и продолжал смиренно лежать на лавке, с наложенными мокрыми тряпицами на теле. Жар, как потом сказала мать, ненадолго покинул его. Но горячка коварная и хитрющая сестрица – пришла один раз, может найти дорогу и во второй раз. Спозаранку[25] Дорогобуд, по просьбе матери, отправиться за родовым знахарем, предпочитавшего уединиться в крепких стенах Кривонска, дабы тот на всякий случай осмотрел незнакомца.

Как только на небе явила свой лик Утренняя Зарница, проворный Дорогобуд, привыкший просыпаться раньше всех в их поселение, спрыгнул с полати, быстро оделся и даже не думая умываться – бьющий в лицо ветерок и так полон утренней влаги! – выбежал из дому. Но не успел парень пройти и нескольких сажен и дойти до ворот, как увидел бежавшего к нему на встречу Идана. Лицо его даже в такое светлое утро казалось мрачнее тучи.

– Неведомо откуда, но на нас свалилась беда, - запыхаясь, ответил тот.

Не дав Дорогобуду сказать «о чём это ты?», Идан махнул рукой, призывая идти за собой. Дорогобуд молча подчинился, чувствуя, как зачаток тревоги возникает в глубине души.

Идан привёл его к воротам, вокруг который уже успела столпиться несколько взрослых мужчин Травяников, и у всех были встревоженные лица. Кто-то даже теребил защитные обереги под рубахой. Увидев подходящих Идана и сына старейшины, мужчины расступились, давая дорогу. От Дорогобуда не укрылось, с какой печалью и угрюмостью те на него поглядывают. И от такого внимания Дорогобуду стало не по себе.

На пару с Иданом распахнув ворота – ибо другие сторожи стояли в стороне и едва заметны тряслись, как осенние листья – Дорогобуд едва не отпрянул с позорным визгом, когда взору его очей открылась покрытая кровью и растерзанными человеческими телами земля. В воздухе висел смрадный запах гниющей плоти, а ледяные пальцы самой Морены-Смерти[26], казалась, обвиваются вокруг горла. Тела людей были словно вспороты чьими-то острыми когтями, и среди них Дорогобуд с тошнотворным ужасом узнал своего отца и старшего брата.

[1] Рок – год (кривонский диалект антского языка).

[2] Гай – небольшая роща (кривонский диалект антского языка).

[3] Кощуна – рассказ, миф.

[4] Батька – отец (кривонский диалект общеантского языка).

[5] Святилища Перуну – богу грозы и грома – возводились под открытым небом, а вокруг самого святилища было восемь (в более раннее время – шесть ям, так называемые «лепестки», внутри которых горел огонь. Шестизначный цветок считается символом грома и до сих пор используется в народной культуре.

[6] Пращур – предок.

[7] Серпень – славянское обозначение август-месяца, которое, к сожалению, не сохранилось в современном русском языке, но до сих пор используется в близкородственных ему языках – в украинском и в белорусском.

[8] Правильный вариант будет «кликал» от глагола «кликать», но здесь отличительной чертой стал кривонский диалект общеантского языка.

[9] Ярылга (иной вариант – герылга) – палка пастуха, с деревянным крюком на конце. Предназначена для ловли овец.

[10] Велес (Волос) – один из богов славянского пантеона, покровитель лесных зверей и скота. Также иногда ассоциируется с миром мёртвых.

[11] Девичьи цветы – старинное название ромашек.

[12] Семушковый – русское обозначение розового цвета.

[13] Межа – граница (от слова «между», кривонский диалект общеантского языка).

[14] Колеба (от глагола «колебать»), придумано автором и означает «пульс».

[15] Выя – в переводе с древнерусского языка означает «шея».

[16] Мать-Сыра-Земля – олицетворение земли в образе богини.

[17] Заря-Зарница – богиня-олицетворение зари.

[18] Доля – «судьба»

[19] Ве́жа – отдельно стоящая наблюдательная башня на территории Руси IX–XIII вв.

[20] Батьковский – «родительский» (кривонский диалект общеантского языка).

[21] Полюдье – время сбора дани.

[22] Здесь имеется ввиду, что у древних славян бытовала весомая разница между лавкой и скамьёй. Место на лавке считалось более престижным и служило данью «уважительного» отношения к гостям.

[23] Сварожич (Огонь Сварожич) – бог, олицетворяющий земной огонь.

[24] Гусятница – это керамическая утварь, использовавшаяся в Древней Руси для жарения мяса, рыбы, картофеля, приготовления запеканок и яичниц.

[25] Спозаранку – очень ранее утро.

[26] Морена – олицетворение смерти и холода в славянской мифологии.