Солнечная полоса

Каждое утро робот-уборщик сгребал ночных бабочек и опавшие листья. Осень по местным меркам. Осенью здесь красиво, как на Земле. Но листья опадают в зимнем саду, а бабочки расплодились в углу возле теплоцентрали, там много паутины и куколок. А за пределами оранжереи становится все холоднее. В бескрайних пустошах плывут густые туманы, подсвеченные низко стоящей в это время года звездой.

— Ты понимаешь, я ведь ему говорил, не воруй, а он ворует. Не знаю, что делать, –говорил Давыдов.

Давыдов Алекс, угрюмый, сутулый, брюзга и к тому же биофизик. Зато с ним можно поговорить и при этом отдохнуть. Он обернулся, потому что его собеседник замолчал.

Тот долго возился — менял поливной распрыскиватель, заменил, теперь сидел, обхватив руками колени, сцепив руки в замок, уставившись на опадающий сад. Чернышев вечно что-нибудь налаживал, чинил, его можно было обнаружить везде, где что-нибудь барахлило или отвалилось. В рабочем комбезе и с карманами, вечно набитыми отвертками, индикаторами. Невысокий, немногословный, он обычно хмуро молчал или вдруг непонятно и очень как-то открыто улыбался. Сейчас он слушал Алекса. Потом пожал плечами. Спросил:

— Ты уверен, что он ворует?

— Он и не отрицает.

— А что он говорит? Почему ворует?

Давыдов не слышал, забрался с граблями под каменное дерево с Кимры. Оно уже не растёт. Да и не дерево, обломок огромного ствола, застывшего давно во льдах. Когда Танака заказал его с Кимры для сада камней, оно прибыло в рефрижераторе. Все ходили посмотреть — в излучине, в льдышке, застыло что-то похожее на куколку. Из неё Танака и восстановил бабочек. На Кимре таких уже давно нет, а здесь, на станции, есть. Страшные, серо-голубые, похожие на мятый лист бумаги.

— Скучно, говорит. Что он ещё может сказать, это же Митч, — буркнул Давыдов из-под дерева.

Обычное дело — эти работы в зимнем саду и оранжереях. За столько лет втягиваешься. Больше некому делать, только самим жителям посёлка. Система, обслуживающая оранжереи, вышла из строя давно, а без оранжерей придётся жевать пластиковую еду. Нейросхемотехник Жиль обижался:

— Обещали, что заявки с Одиссея будут иметь статус первоочередных! И вообще, у меня есть своя работа.

Но настырно каждый раз вызывался помогать. А работы много. То не включились фонари по правой стороне улицы, то слишком сильно морозил холодильник в биохимической лаборатории, ломались роботы. Что-то удавалось запустить вновь, а что-то, как садовые манипуляторы, не поддавалось ни в какую. Но специалистов не хватало, никто не хотел работать на далёком Одиссее. Строители сюда так и не полетели.

— А что он ворует? — спросил Чернышев.

Просто вдруг дошло, что никогда не спрашивал об этом. Но ведь Митчу незачем воровать. У него всё есть. Митч состоятельный, чуть ли не самый обеспеченный, человек здесь.

— Пробы. Он ворует мои пробы. — Давыдов сел под деревом с Кимры.

Чернышев добрался до него, тоже сел и уставился в огромное окно, во всю стену.

Вечерело. Пустоши тянулись унылой чередой, но сейчас подсвечивались тусклым светом уходящей за горизонт звезды. Безымянной, так и числившейся красным карликом номер такой-то. Потому что некому назвать своё солнце, нет никого, кому это было бы важно.

— Да ведь он просто хочет убраться отсюда, — сказал Чернышев.

— Все хотят. Наверное, — ответил Давыдов.

— Ну когда-то мы мечтали построить здесь вторую Землю.

— И оказались обычным долгостроем. Политики, они способны угробить любую мечту.

— Прав ты, Давыдов, прав, я тебя когда-нибудь убью. И что Митч?

— А, ну его, — вяло махнул рукой Алекс, — я ему редко говорю, что заметил. Хочет, пусть уезжает. Только жалко, кто он будет там? Помнишь? Когда в леднике обнаружили их города. Как он орал, напившись из НЗ: «Сашка, они всё-таки были!» Слушай, как там у Танаки?

Неприкосновенный запас, НЗ, равнялся тридцати граммам коньяка. Выдавался колонистам системой жизнеобеспечения раз в неделю или по требованию бывшего командора звездолёта «Одиссей» Митча — в штатном расписании Михаила Ивановича Ткачёва, нынче главного лица администрации колонии.

— Ты же знаешь Танаку. Он будет возиться с образцами, как с бабочками. Не сомневаюсь, эти кракозябры обязательно взлетят над Одиссеем, дело времени, — сказал Чернышев и добавил: — Удержать бы биостанцию в рабочем состоянии.

Алекс промолчал. И Чернышев больше ничего не сказал. Красиво, чёрт возьми. Даже при такой атмосфере. Считалось, что атмосфера на Одиссее непригодна для жизни, слишком много углекислого газа и серы. Но оказалось, что всё в пределах нормы. Только какой нормы? Атмосферники выдержали полгода, сильно нервничали, когда с Земли перестали ходить грузовозы. Такой вот подвид клаустрофобии — космической, тогда и правда появилось ощущение пустоты — звенящее, пугающее. А потом улетели сразу же, с первым же рейсом вновь потянувшихся поставок с Земли. В ответ на возмущения колонистов тогда Митч невесело рассмеялся:

— Ну что заладили — атмосферники, атмосферники… Их вердикт очень оптимистичен. Как возле химкомбината какого-нибудь живем, только и всего. Но согласитесь, это ведь космос, курорт нам никто не обещал. — И добавил: — Сами знаете — на Земле опять война. Не до нас…

Они помолчали. Чернышев с головой ушел в странную поломку трудяги андроида-раскопщика — у него вывернуло отчего-то голову назад, будто откинуло. Но ничего в происходящем тогда на раскопках, если верить видеозаписям, не происходило. Он до того задумался, что вздрогнул, когда Давыдов спросил:

— Ты думаешь, они были разумны? Может, они как динозавры наши?

Прозвучало это мечтательно, редко так говорил реалист и скептик Давыдов. И Чернышев усмехнулся растерянно, не отмахнулся обычной шуткой, ответил искренне, то, что думалось иногда, глядя в это безжизненное небо когда-то живой планеты.

— Наших динозавров не находили в стекле и бетоне… хотя, если бы их накрыло сейчас, в морозильнике какого-нибудь музея… Да ну тебя. Мы-то с тобой знаем, что динозавр динозавра обнимать не будет, закрывая собой.

— Да ты склонен к поэтике, — проворчал Давыдов, вставая и отряхиваясь. — Может, их так завернуло волной, что не хочешь, да обнимешься.

Чернышев рассмеялся, но тут же замолчал. Эльза тоже вечно дразнила его этой самой поэтикой.

С Эльзой было хорошо и уютно. Почему двое оказываются вместе, рассказывать не надо, а вот почему они продолжают жить и терпеть друг друга — вопрос. Эльза об этом говорила смешно: «…мне нравится, как ты бормочешь свои глупости про любовь, и вообще у меня от тебя мурашки». У замечательной рациональной Эльзы был пунктик — выйти замуж, свить гнездо, повысить Чернышева в ранге, будто для того, чтобы свить гнездо, мало быть заместителем Митча.

Чернышев же пропадал целыми неделями в блоке атмосферников. Дело шло со скрипом, ледники таяли медленно и застывали тут же, когда накрывала ночь и минус восемьдесят градусов. Планировался ход конём, бурим скважины в леднике, закладываем в них тонны реагента. Как в кино, да, а получалось всё, как в жизни. Главное, успеть до наступления ночи. Но не успевали.

И тут вдруг пропадает связь с Землёй-1. Потом не пришёл первый грузовоз, появлявшийся раз в полгода. Потом второй. Потом начался голод — колония ещё не была готова сама себя кормить. А небольшая помощь от соседей не могла продолжаться долго. Давыдов тогда предложил кушать ископаемых червей, обнаруженных в мерзлоте. Обведя глазами их, видимо, не очень радостные лица, он сказал:

— Неприятно, да. Но это самое простое, что можно приготовить на Одиссее сейчас на скорую руку. И тогда… может быть, никому не придёт в голову друг друга попробовать. Только нам с Танакой нужны помощники, чтобы выйти на нужный для колонии объём.

Мороз по коже, так просто прозвучала эта фраза.

А потом им сказали, что в правительстве больше не поддерживают проект Земля-2, и работы сворачиваются.

Сворачиваются? Земле не нужны колонии? У нас наконец-то всё прекрасно с экологией? И нам не нужно отрепетировать какой-нибудь дурацкий ход конём здесь, на необитаемой планете? Мы научились летать без топлива, и к чему нам этот Одиссей с его гелием-3? Так этим займутся доломейцы или свиги, которые тоже сидят здесь, в своём поселении в аренду, и только и ждут, что объявят Одиссей в продажу. Только уйди отсюда. Но финансирование неожиданно продолжилось, и за это время удалось атмосферу сделать хотя бы пригодной для жизни.

Теперь на Одиссее можно было обходиться без скафандров. Посёлок всё лето и до середины осени стоял открытым на все люки и даже на автоматические ворота. Удобный блок серии «Плюс-минус сто» походил на огромный эллинг и разворачивался в течение нескольких недель. Двухэтажный жилой корпус, оранжерея, зимний сад, научно-исследовательский корпус, административный, блок жизнеобеспечения — всё это упаковано по обе стороны дороги с фонариками, лавочками.

Они подходили к жилому блоку, когда Давыдов сказал:

— Вот явятся сюда эти самые аборигены-одиссеевцы и скажут — а что это вы тут делаете, уходите из нашего дома… По-моему, у меня свет горит в коридоре, и это у моего балкона пришвартовался полицейский бот?! — Алекс повернулся к Чернышеву, его доброе лошадиное лицо выражало испуг.

Чернышев растерянно усмехнулся. К балкону гостиной Давыдова действительно пришвартовался полицейский бот.

Рванули наверх.

Вообще они здесь отвыкли бояться. Кого бояться? В поселении, где каждый знает каждого? Одна работа, одни ясли, одна школа — два кабинета в административной коробке, даже полиция обитала там же, только в другом кабинете. Учиться детям приходилось улетать на Землю.

«Ну можно побояться, — думал галопом Чернышев, поднимаясь по лестнице, — что нас завоюют свиги. Так их военные корабли не решатся даже перейти границу в сотнях парсеков отсюда. И не потому, что мы такие страшные, а потому, что их машины так далеко не летают. Они даже здесь оказались, купив билет на грузовой корабль Доломеи.

Остаётся испугаться доломейцев. Эти регулярно посылали своих шпионов во все концы Галактики, хоть и числились землянам союзниками и здесь на Одиссее тоже имели своё поселение. Почему нет, пусть будут с этим их поселением. Они здорово помогли в самом начале. Жилой блок никак не удавалось развернуть в срок до наступления холодов. Тогда они землян и расселили у себя…»

Но бот был полицейский.

Дверь к Давыдову открыта. Петер Кунц, начальник таможни и по совместительству — полиции, топтался на выходе. Ещё двое виднелись в комнате. Свет уже был включен везде.

— Господин Давыдов, у нас неприятность, и след привёл к вам, нам пришлось взломать балконную дверь, — сказал хмуро Кунц своим вечно недовольным голосом, его седые волосы стояли торчком, он рывком застегнул под горло молнию на форменном комбинезоне, скрыв домашнюю футболку ярко-красного цвета и приняв официальный вид.

— Ничего-ничего, ломайте, какие мелочи, — раздражённо пробормотал Давыдов, протискиваясь мимо Кунца в комнату.

Комната была словно коробка с вещами, которую перевернули вверх дном. Самое нужное, лежавшее, как водится, наверху, теперь ушло вниз. Алекс, ничего не понимая, потёр лоб, ухватился за нос.

— Что у вас там случилось? — повернулся он зло к Кунцу. — Где, чёрт побери, тот самый след, который мог привести ко мне?!

— На Земле опять переворот? — спросил Чернышев.

— Восстание на Доломее, — сухо ответил Кунц. — Подавлено. Экстренно сворачивается их дипмиссия на Одиссее. А след на балконе, вот он. Скажите, Алекс, у вас есть потайная комната?

Вот еще, рассказывать про потайную комнату, зачем же тогда она потайная. Чернышев с Алексом молча вышли на балкон. Красное, скорее красно-коричневое, тянулось по светло-песочному полу и пропадало у порога.

— Кровь? — спросил Чернышев.

— Кровь, — кивнул Кунц. — Ищем по запросу Доломеи их советника. Он прячется где-то в доме, его вездеход брошен в кармане жилого блока. Кровь обнаружена при облёте здания. Повторяю свой вопрос, господин Давыдов, есть ли у вас потайная комната?

Давыдов побледнел.

— Нет у меня потайной комнаты! Сид Оре?! Чушь, добрейший человек! Но почему… ко мне? Да говорите уже быстрее, нашли или нет?! Да если бы и нашли…

— Да в чём дело, Пит, расскажите, пожалуйста, — перебил Чернышев Алекса.

«Зачем сейчас всем говорить, что я не выдал бы им Сида Оре? — подумал Чернышев, равнодушно разглядывая издерганное лицо Кунца, тот явно нервничал. Но Сиду Оре от этого не легче. — Нельзя об этом сейчас, пока нельзя, Давыд».

Кунц кивнул. По дипломатической лестнице Чернышев и Митч стояли сразу после советников первого и второго ранга. Конечно, только на Одиссее, потому что здесь просто больше не было никого, кто мог бы стоять на этой лестнице. Давыдов принялся ходить раздражённо взад-вперёд, оглядываться на Кунца и Чернышева. Кунц недовольно следил глазами за Алексом и говорил:

— Сообщение по дипломатическому каналу пришло сегодня в семь сорок по-местному. Там было очень пространно о подавленном заговоре, о волнениях в их двух столицах, потом Сид Оре объявлялся опасным преступником, который якобы скрылся из дипмиссии, ориентировочно на нашей территории. Требуется его поймать и передать согласно нашему договору с Доломеей об обмене преступниками. Вот так. Мало того, что я не имею права игнорировать дипломатический канал, так ещё через пятнадцать минут пришло подтверждение с Земли.

— Но Сид… безобиднее человека не найти, — сказал Чернышев.

Давыдов прошёл в спальню, бесцельно побродил по комнате, промаршировал мимо них в коридор, потом в кабинет, в лабораторию.

Кунц кивнул двоим в форме. Офицеры удалились. Наряды военных менялись на Одиссее, отслужив смену в один месяц, Чернышев отметил, что никого из них не знал.

— Я и сам хорошо знаком с Сидом, вам это известно, — начал Пит.

«Конечно, известно, Пит, — подумал Чернышев, — в этом-то вся странность».

А Пит продолжал:

— …но я маленький человек. У меня семья. Хочу просить тебя, — сказал Кунц, настойчиво посмотрел Чернышеву в глаза и замолчал. Было ощущение, что он не сильно хотел сказать то, что сказал потом, перейдя вдруг опять на официальный тон: — Если услышите об Оре, сообщите мне, пожалуйста.

— Обязательно, — быстро ответил Чернышев.

Давыдов уже сидел в кресле, изображая спокойствие — вытянув ноги и уставившись в одну точку где-то на своём правом кроссовке.

Кунц ушёл. Алекс вскочил и бросился в спальню. Принялся шарить по стене в поисках нужной шероховатости. Нашёл и нажал, стена отъехала, оставив узкую щель.

Такие комнаты-ниши были у многих колонистов на случай опасности, мало ли — чужой мир, чужие нравы. Только делались они в разных местах квартиры, не знаешь — не найдёшь. Вот Кунц и искал её, эту потайную нишу, и не нашёл. А может, делал вид, что искал — для этих двоих. Давыдов же потом скажет, что не хотел обозначать её существование, имеет право, в целях безопасности.

Но это ему сойдёт с рук только в том случае, если никто не узнает, что сейчас перед ними в углу полутёмной ниши, куда могло войти два, от силы три человека, сидел Оре. Прямо на полу. Согнув ноги в коленях и положив голову на руки. Советник вскинулся, исподлобья посмотрел на них и вздохнул с облегчением. Звукоизоляция здесь стопроцентная, и он не знал, кто вошёл. Руки его дрожали.

Совсем недавно Алекс показал Сиду эту комнату, тогда впервые зашёл разговор, что на Доломее неспокойно.

Попроси любого землянина описать кораки-доломейца, и он, недолго думая, назвал бы эту расу людьми-слонами. Советник занимал почти всю комнату, ноги толстые и мощные возвышались как ступы в кожаных огромных ботах. Большой, с крупной шишковатой головой на короткой шее, с толстым же, длинным носом, нависавшим над массивным подбородком. Из-за особой посадки головы и налитых кровью глаз казалось, что советник бычится, но взгляд этих глаз был неожиданно мягким. Когда впервые корабль доломейцев сел на Одиссее, было не по себе. Столько спокойствия и величия в медлительных движениях прибывших огромных существ с добрыми глазами. Оказалось, что это кораки, всего лишь одна раса Доломеи, не самая многочисленная, и к тому же с самым коротким носом.

— Ушли? — хрипло спросил Оре на межгалактическом. — Это безумие, столько погибших.

— Ранен?!

Лицо, руки, вроде бы всё цело. А! Перетянута их длинным гольфом нога, у самой ступни, похоже, рана не серьёзная.

— Не сильно. Придётся потренироваться в беге с препятствиями, — усмехнулся криво Сид.

— Можно попробовать переправить тебя с семьёй в одну из колоний, — сказал Чернышев. — Думаю, Кунц закроет глаза на это, если всё сделать чисто, чтобы на него не падала тень.

Оре покачал головой. Глаза его, большие и грустные, в тяжёлых складках век, скользнули по нему.

— Я испугался. Глупо испугался. Всё шло к этому. Семьсот пятьдесят три кораки убито во время восстания. Два тохо уничтожены полностью. Разве это справедливо? Кораки всего лишь не хотят жить в тохо, в резервациях, так, кажется, по-вашему. У меня мать родилась в тохо. И если бы не отец, который спас от смерти сына истинного доломейца… — очень тихо сказал Сид, серое лицо его виделось в тени морщинистым и старым, хотя он был не стар по доломейским меркам. — Надо взять себя в руки и вернуться, а я не могу.

— Так ли необходимо возвращаться? — спросил Чернышев. — Разузнаем, что там и как. Может, удастся кому-то помочь. Это проще сделать отсюда, чем прилететь и угодить в ваши полярные катакомбы. К тому же, ты учёный. Ты хоть раз держал в руках ваш косой меч? А если тебе с семьёй попросить политическое убежище на Земле?

Мало хотеть помочь, лучше сначала понять, с какой стороны требуется помощь. Верёвку намыливать не хотелось. Да и Давыдов, видно было, думал о том же. Алекс вышел из ниши, осмотрелся, вернулся и опять стал слушать. Но Сид принялся вставать.

— Отсиживаться здесь — трусость, не прощу себе, — сказал он сверху.

— Тих-тих, ты нас раздавишь! — рассмеялся Чернышев. — Алекс, отходи, здесь целый танк…

Послышалось треньканье видеосвязи. Давыдов метнулся к компьютеру. Мелькал вызов от Митча.

— Что случилось, Митч? — сказал Давыдов, медля включать экран, сигналя Чернышеву и Оре не выходить.

«А что толку прятаться от Митча, без него не обойтись», — подумал Чернышев.

— Вы где? — голос у Митча был чересчур радостный и взбудораженный, и орал он, пожалуй, слишком громко. — Звонил в лабораторию, там никого нет. Чернышева не видел? Тут такое!

— Какое такое? — спросил Чернышев, подходя к Давыдову.

Давыдов с сомнением покачал головой и посмотрел на Оре. А Мишка сказал:

— А! Хорошо, что ты здесь! Включи камеру!

«Давно Мишку таким не слышал, — подумал Чернышев и включил экран. — Конечно, страшно подвести Сида, но и нас ведь можно просчитать на раз-два. Если не включаем экран, значит, скрываем что-то, а что можно скрывать сегодня, только Сида Оре».

На экране появилось лицо Митча с всклокоченной шевелюрой. Глаза командора быстро обежали все физиономии, мелькнула усмешка.

— У Танаки три экземпляра активны, представляешь?! А одного, самого старшего, придётся выпустить, норовит капсулу разобрать, это надо видеть! Приходите сюда! А, Сид! — крикнул Митч. — Приветствую, слышал, вы сегодня герой дня, приходите тоже, может, что посоветуете, всё-таки у вас в этих делах опыта больше.

— Так я же вроде как… в розыске, командор Митч, — грустно усмехнулся Оре.

— Потом разберёмся! Я смотрю, тут у вас заговор образовался, к себе возьмёте? На нашей территории вы пока в безопасности. Кто сказал, что я вас должен выдавать, нашли преступника! — усмехнулся Митч, сзади послышались вопли, и он крикнул, отворачиваясь:

— Жду!