Соломенная вдова

Дом № 14 по улице Вязких Туманов не просто стоял на углу — он вцепился в него, как старая, облезлая кошка впивается когтями в диванную обивку. Краска на стенах имела цвет запекшейся крови, которая пролежала на солнце слишком долго. Местами она облупилась, обнажая серый камень, похожий на чешуйчатую кожу лишая.

Деррик остановился у подножия холма, чувствуя, как в ботинки забивается сухая ноябрьская листва. В этом городе осень всегда пахла одинаково: гарью, гнилыми яблоками и чем-то еще — сладковатым, приторным, как в лавке гробовщика, который слишком увлекся дешевым одеколоном.

— Черт бы тебя побрал, — прошептал он, глядя на окна.

Окна были самой неприятной частью. Круглые, похожие на выпученные рыбьи глаза, они следили за дорогой. Те, что повыше, имели стрельчатые арки, прикрытые коваными решетками, — то ли чтобы никто не влез внутрь, то ли чтобы то, что живет внутри, не решило выйти на прогулку.

Прямо перед фасадом росло дерево. Старый вяз изогнулся в нелепом, мучительном спазме, прижавшись «коленом» к стене, словно пытался либо задушить дом, либо просить у него пощады. На ветках не осталось ни одного листа, только костлявые пальцы, скребущие по мутному стеклу второго этажа. Скреб-скреб. Скреб-скреб.

Деррик вспомнил слова старого аптекаря, мистера Голдмана: «В этом доме время не течет, сынок. Оно там просто киснет, как забытое в подвале молоко».

Он сделал шаг к тяжелой двухстворчатой двери. Она выглядела слишком маленькой для такого массивного здания, словно рот, который постоянно поджат от неудовольствия. Над дверью навис балкон с ржавыми перилами, напоминающими спутанную колючую проволоку.

Из-за угла дома вырвался резкий порыв ветра, швырнув горсть песка ему в лицо. Деррику на мгновение показалось, что из круглого окна подвального этажа на него кто-то смотрит. Что-то бледное, лишенное век.

Он потянулся к дверной ручке. Она была холодной. Не просто холодной, как металл на морозе, а ледяной, какой бывает кожа человека, чье сердце остановилось еще до того, как в штате Мэн выпал первый снег.

Внутри дома что-то гулко ухнуло. Словно тяжелый чемодан упал на чердаке. Или словно дом наконец-то сглотнул, готовясь принять гостя.

Деррик обернулся на пустую дорогу. Улица была тихой. Слишком тихой даже для Дерри-Лэндинг. Единственным звуком был стук его собственного сердца, который теперь казался громче, чем скрежет веток по стеклу.

— Я просто заберу почту, — соврал он самому себе.

Где-то в глубине дома, за розовой шелушащейся стеной, раздался тонкий, дребезжащий смех. Так смеются старые механические куклы, у которых внутри перержавели пружины.

Дверь приоткрылась сама. На пару дюймов. Выдохнув в лицо Деррику запах пыли и очень старого, очень долгого одиночества.

Дверь поддалась с неохотным, маслянистым стоном, будто за ней стоял невидимый привратник с очень плохим настроением. Деррик вошел в холл.

Внутри пахло «Вчерашним Днем». Это был густой замес из запахов нафталина, сырых обоев и застоявшегося табачного дыма, который впитался в стены еще при администрации Рузвельта. Темнота здесь была не просто отсутствием света; она была осязаемой, как тяжелое суконное одеяло.

Деррик выудил из кармана зажигалку Zippo. Колесико чиркнуло, высекая сноп искр, и крошечный желтый язычок пламени заплясал в воздухе.

— Эй? — позвал он. Его голос прозвучал плоско, словно его тут же поглотили стены. — Миссис Гансбергер?

Ответа не последовало. Зато пламя зажигалки вдруг резко наклонилось вправо, хотя сквозняка не было. Оно вытянулось, указывая на лестницу, которая уходила вверх, изгибаясь, как позвоночник доисторического ящера.

Деррик поднял свет выше. На стене вдоль лестницы висели фотографии в рамках. Десятки лиц. Мужчины в тугих воротничках, женщины с застывшими, как гипсовые маски, улыбками. И у всех, как заметил Деррик с ледяным уколом в животе, зрачки были проколоты иголкой. Маленькие черные дырочки вместо глаз.

Скреб-скреб. Скреб-скреб.

Звук снаружи, тот самый стук веток по стеклу, теперь доносился откуда-то изнутри. Словно дерево проросло сквозь кирпич и теперь чесало свои деревянные суставы прямо в гостиной.

Он двинулся на звук — к той самой комнате с большим арочным окном, которое он видел с улицы. Дверь в нее была приоткрыта. Из щели струился слабый, болезненно-желтый свет.

Деррик толкнул дверь.

Комната была завалена вещами. Старые газеты, стопки пожелтевших журналов «Life», горы тряпья. В центре, прямо перед окном, в котором бился голый вяз, стояло кресло-качалка. Оно было развернуто спинкой к нему.

— Миссис Гансбергер, я принес квитанции... — начал он, но слова застряли в горле.

Кресло медленно, с ритмичным скрипом — криии-крак, криии-крак — качалось. Из-за высокой спинки виднелась макушка с редкими седыми волосами и кончики пальцев, лежащие на подлокотниках. Пальцы были желтыми и тонкими, как восковые мелки.

Но пугало не это. Пугало то, что кресло стояло на ковре, который был совершенно сухим, в то время как с потолка ритмично капала вода. Кап. Кап. Кап.

Деррик подошел ближе, зажигалка обжигала пальцы, но он не смел её потушить. Когда он поравнялся с креслом, он увидел, что «миссис Гансбергер» вовсе не сидит в нем. Это была пустая оболочка из платья, набитая сухой соломой и осенними листьями. Вместо головы к воротнику был пришит старый кожаный мяч с нарисованным лицом.

А потом «лицо» моргнуло.

Рисованные глаза сдвинулись и уставились прямо на него. Нарисованный рот изогнулся в пародии на улыбку, и из него вылетела жирная черная муха.

— Почта опоздала, Деррик, — прошелестел голос, похожий на шелест сухой листвы под ногами. — Но ты как раз вовремя к ужину.

Вяз за окном с оглушительным треском разбил стекло, и его сучья, подобно черным щупальцам, хлынули внутрь комнаты, перекрывая единственный путь к выходу.