Соль добавить по вкусу

Этот человек вошел в Митиду с севера, сам суровый как северные скалы.

Он шел под мелким дождем с непокрытой головой, в тяжелеющей от влаги грубой шерстяной рясе, отклоняя предложения попутчиков подвезти — а предлагали подвезти все, кто обгонял его по дороге к городу. Однако монах молча качал головой, жестом благословлял дорогие кареты и крестьянские повозки и продолжал свой путь. Перед воротами он встал в общую очередь пеших путников и смиренно отказывался пройти в калитку перед теми, кто подошел к городу раньше него, даже тогда, когда сам вахмистр, забыв про дела, выскочил пригласить его.

Но монах остался в очереди, благословляя всех, кто подворачивался под руку, вахмистр стоял рядом с ним, взглядом и жестами понукая подчиненных побыстрее очередь пропустить. Когда же монах прошел в калитку, вахмистр проводил его взглядом и выдохнул:

— О как! Это тебе не наши пентюхи, это из Полуночного скита служитель. Уж благословит, так благословит...

Недосказанной осталась вторая часть поговорки, «А если проклянет, то и сам Милосердный бог не помилует».

Монах тем временем подошел к колоде, из которой поили лошадей стражники, омыл босые ноги в натекшей из колоды луже и обулся в сандалии, которые отвязал от пояса. От недалекой таверны уже подбегала хозяйка:

— Не побрезгуйте откушать, благонравный отче! Хлеб и пиво у нас хороши, а чтоб взор свой ясный о выпивох да обжор не пачкать, у нас чистая светелка есть, сможете отобедать в уединении...

— И часто у тебя в светелке служители божьи едят и пьют не по уставу? — вопросил монах, который в отцы хозяйке по возрасту никак не годился, разве что в младшие братья.

Хозяйка так красноречиво попятилась, что и слов не надо было, чтобы понять: да, и жрут, и пьют неуставное, так ведь именно для того и уединяются, чтобы миряне не видали, как святой отец потребляет непотребное.

— Благословляю хлеб и пиво и прочую снедь в твоей таверне для всех тех, кто не стыдится показывать людям, что он ест и пьет, — сказал монах. — А кто еды стыдится, так пусть у того еда не задерживается, — и пошел дальше.

«И что ж вы думаете, — говорили потом на улице, — не успел он благословить таверну, как у настоятеля ближнего храма, который там только что откушал, еда пошла и низом, и верхом, и даже через нос — чуть не задохнулся, бедолага!»

Монах тем временем шел по улице, направляясь к епископскому дворцу. На площади перед дворцом божедомы с кладбища для нищих вилами и лопатами сгребали в телеги то, что осталось от последнего акта веры — недогоревшие поленья, недогоревшие останки... чтобы все это без разбору захоронить в братской могиле.

Монах остановился помолиться.

— Это еретики и отступники, — строго сказал ему другой монах. На нем ряса была из крашеного сукна, да и сукно было помягче того, что носили в Полуночном ските, а сандалии подвязывались не простым конопляным вервием, а кожаными ремешками — сразу видно, столичный монах, да не из простых, а из «приближенных».

— Бог разберется, а мы должны молиться за всех, — ответил пришлый монах и пошел дальше.

В хозяйственном дворе епископского дворца была суета, там разгружались телеги с продовольствием и сновало по делам и без дела много людей, так что казалось, лишний человек и заметен не будет, однако монаха, который пошел в настежь раскрытые ворота, заметили и остановили:

— Отче, трапезная для странников и паломников у Восточного входа, — учтиво, но настойчиво остановил его стражник.

Монах обернулся.

Стражник увидел на его груди медальон со знаком Полуночного скита.

— Так вы по делу, отче? Надо было бы вам пройти к канцелярии.

— Кухня там? — спросил монах, ткнув пальцем, и, получив от стражника подтверждение, благословил его и пошел дальше.

Войдя в огромную дворцовую кухню, монах обвел помещение строгим взглядом, вздохнул, возведя глаза к потолку, как бы вопрошая небо «Боже, куда это я попал?», и сказал в пространство:

— Доложите кому надо, что кухарь для его преосвященства прибыл.

К нему уже спешил подстолий:

— Благонравный отче, что же вы так, с черного хода...

— Место кухаря — на кухне, — сказал монах. Он посмотрел на вертела, куда были насажены свиные туши: — Разве нынче не постный день?

— Это к завтрашнему дню готовится, — севшим голосом отвечал подстолий.

— Рановато начали, — заметил монах.

В толпе младших кухарей кто-то непочтительно прыснул смехом.

— Его преосвященство уж и не надеялся, что вы придете, он велел проводить вас сразу к нему, отче, — не замечая смешка, проговорил подстолий. — Очень уж ослаб наш преосвященство, одна надежда на вас... А вы, значит, кухарь?

— Я буду готовить для его преосвященства, ибо еда — благословение Милостивого бога, наша сила и наше лекарство.

...Час спустя в епископской опочивальне пришлый монах высказывал хозяину недовольство:

— Настоящий бардак у вас на кухне, ваше преосвященство, хоть и не к лицу мне такие словеса говорить. Как вас еще не отравили, не понимаю — ведь даже без умысла от такой грязи сплошь народ травится. Гнилые капустные листья под ногами, мухи, тараканы, крысы...

— Как же без крыс на кухне, — почти неслышно прошелестел епископский голос. — Где полно еды — там и крысы.

— В постный день скоромное ко столу подают — в епископском-то доме!

— Я теперь вместе со всеми не обедаю, — тихо отвечал епископ. — Где мне уследить...

— Завели меня помыться с дороги — пажей прислали спинку потереть, — продолжал кухарь-монах. — Нехорошо таких смазливых да нарядных мальчиков к гостям отправлять — как бы непотребства не вышло.

— Ну не служанок же к гостям посылать! — не выдержал постельничий, вертевшийся здесь же в спальне: то подушку поправит, то занавеску отодвинет, то грелку уберет.

— Ежели гость не может помыться-одеться сам, то пусть свою дворню с собой возит, тогда за разврат ему и отвечать, если что, — молвил монах. — А вот так, как сегодня, это позор для хозяина дома. И знаете еще, ваше преосвященство, — нагнетал монах градус негодования, — у вас в хозяйстве совершенно нет простых ряс! У вас в доме даже иноки ходят в крашеных тканях! Где их смирение?

— Зато легче понять, кто в какой службе, — возразил постельничий. — Вот у меня ряса синяя — так сразу понятно, что я при самой особе его преосвященства. А если красно-коричневая ряса в верхних покоях вдруг встретится, так сразу вопрос возникает — чего это человек не при кладовых, какое у него здесь дело?

— Слишком много в доме людей, — подвел черту монах.

— Иначе нельзя, — прошелестел епископ. — Тут ведь не просто мой дом, тут еще государственная канцелярия, и Совет Безупречных, и судебное ведомство...

— Вот и зря! — высказался кухарь. — Вот жили бы в небольшом доме, с малым штатом дворни, без сует мирских, среди красивого сада, в цветах, в благорастворении воздухов — так небось и чувствовали бы себя здоровее. Надо отодвигать от себя мирское, ваше преосвященство, тогда и душа чище, и телу спокойнее.

— Хорошо бы, — прошептал епископ. — Но сил нет все менять...

— Надо бы вам послабление в пище, — сказал кухарь. — Думаю, даже в постные дни не стоит вам отказываться от молочного.

— Маслица бы коровьего, — прошептал епископ. — Как в детстве, чтобы на хлебушек кусочек свежесбитого маслица...

— Как можно! — Вскричал постельничий. — Как можно его преосвященству поднести коровье масло? У нас, слава Милостивому богу, хватает и оливкового, и настоящего, ценнейшего пальмового. Его преосвященство не крестьянин же какой!

— Достану я масла, — заверил епископа монах. — Вы позвольте мне только спросить кое о чем... У вас как, ваше преосвященство, небось запоры от неподвижного образа жизни бывают?

Епископ с неожиданной застенчивостью скосил глаза на постельничего:

— Не могу я о таком при полной комнате народа рассказывать...

— Да что такого, — изумился тот, — или не я вам помогаю на горшок садиться?

— Это другое, — монах-кухарь передвинул свой стул поближе к изголовью кровати, — о таком люди только наедине, как на исповеди, рассказывают, каждый лишний слушатель мешает.

— Выйди, — слабым голосом попросил епископ. — Я в самом деле... только наедине могу.

Постельничий подхватил поднос с какой-то посудой и с полной мордой недовольства вышел.

— Я слаб и растерян, брат, — прошептал епископ на ухо монаху. — У меня нет ни силы, ни влияния... В стране творится не пойми что. Мы изгнали нелюдей — и это было правильно, все эти эльфы и орки природные враги человечества. Мы изгнали магов, и это тоже было верно, все эти их ритуалы с жертвоприношениями — это же противно Милостивому богу. Но сейчас... с кем мы боремся сейчас? Что за законы выдумывает Совет Безупречных? Кто-то придумал, что все рыжие — ведьмаки и ведьмы. Но рыжих посжигали быстро, их в наших краях очень мало рождается. Перебили всех знахарей да травников — это тоже ведьмаки, их лечение пачкает душу. Так что сейчас некому мне даже клистир поставить, я уж не прошу каких-нибудь пилюль. Теперь за кого примутся? Куда смотрит Милостивый бог? Я боюсь, брат, я в смятении... не впадаю ли я в грех отступничества...

— Успокойся, брат, ты болен и слаб, и твои сомнения от болезни, — прошептал кухарь. — Плохо, конечно, что твои вести дошли до скита совсем недавно, но что поделать... Небесные жернова мелют медленно, и Милостивый бог не может смотреть на нас постоянно, чтобы не сжечь мир поднебесный своим огненным взором. Но он глянул, и теперь я здесь.

— Что ты можешь сделать, кухарь?

— Что я смогу, я сделаю.

— Ты сможешь избавить страну от Безупречных?

— Да.

— От всех разом?

Кухарь не стал отвечать.

Он не столько услышал, сколько почувствовал шорох открывающейся двери и промолвил тихим голосом, не меняя ни позы, ни выражения лица:

— Значит, рисовую кашу вам тоже нельзя...

— Хочется все-таки рисовой, — прошептал епископ, — хотя бы жиденького молочного супчика. Хоть немного.

— Ладно, договорились. Попробуем немного рисового супа, но если он окажется для вас тяжелым... — кухарь поднял голову и посмотрел на вошедшего с вопросом: кто, мол, таков.

— А, Первый пресвитер... — голос епископа был почти неслышен.

— Зашел вас навестить, отче, — медовым голосом проговорил Первый пресвитер. — Слышал, радость у вас, дождались помощи от Полуночного скита?

Пресвитер был в полном восторге, он и так был уверен, что никакой помощи от полумифического Полночного скита епископ не получит. Не пришлет же скит несметное войско, чтобы отобрать власть у Совета Безупречных? Да и зачем власть епископу, он и так на ладан дышит. Вот и дождался епископ... курам на смех, кухаря...

— Во славу Милосердного бога окажу всю помощь, что будет в моих силах, — ответил монах-кухарь. Он встал и поклонился: — Благословите к поварским трудам, ваше преосвященство.

Епископ сделал слабый жест и прошептал:

— Благословляю, сын мой.

Вечером, незадолго до сигнала к тушению огня, в дверь комнаты, которую отвели монаху-кухарю, постучали.

— Войдите, — сказал монах.

— Можно? — в дверь сперва просунулся поднос, на котором был кувшин, кружки и миски.

— Входи, Робан.

Робан вошел, поставил поднос на стол, показал пальцем:

— Пиво. Сухарики. Орешки. Все постное, устав не нарушает. Или нарушает, а, Гинард?

— Не беспокойся. Садись. Давно не виделись.

Они сидели друг напротив друга за столом — одногодки, не достигшие пока еще и тридцати лет, когда-то друзья, а ныне совершенно непохожие друг на друга люди: подтянутый жилистый монах Гинард и рыхловатый, хотя и не толстый, помощник подстолия Робан.

— Отыскал, значит, Полуночный скит... — проговорил Робан, грызя сухарики.

Гинард кивнул.

— Спас душу? — продолжал Робан. — А Матту помнишь? Из дома у фонтана? Сожгли ее ваши на той неделе. Рыженькая была. Оно ведь как-то незаметно накатило: сегодня ты радуешься, что куда-то за границу свалил полуэльф, который тебе ухи драл за обобранную сливу, а завтра вдруг выволакивают из дома в одной сорочке и сжигают на костре девку, вся вина которой неправильный цвет волос.

— До скита новости доходят медленно, — промолвил Гинард. — Когда я узнал, что здесь творится, я вернулся.

— Почему больше никто оттуда не пришел? Все заняты спасением души?

— Некому приходить, нас всего трое там было. Настоятелю скоро сто лет, послушнику десять и он орк.

— Да ты шутишь? — не поверил Робан.

— Бог привел в позапрошлом году под зиму. Человек, нелюдь или животное — а прогонять никого нельзя, коли в ворота вошел.

— Бог, значит, действительно милостивый, — сказал Робан. — Не то, что люди. Ладно, вот ты пришел, а дальше что? Что ты можешь сделать один?

— Я могу благословлять еду.

— Вот здорово-то! — с иронией заметил Робан. — На благословенной пище все разом подобреют!

— Хорошо бы, но вряд ли, — усмехнулся Гинард.

— К тому же тебя только к епископским кастрюлькам и подпустят, — заметил Робан. — Столий боится, что ты сыпанешь яду в блюда, приготовленные для Безупречных.

— Какой там яд! Мне даже на солонку посмотреть не доверят.

— Да и яда-то сыпать не обязательно. Помнишь, хозяин мне задницу отбил, когда я шафрану лишка пересыпал. Мало того, что дорого, так ведь и отравиться можно, — вспомнил Робан.

— Да если б только шафран, — подхватил Гинард. — Мускатного ореха нельзя много сыпать... розмарину... да я десяток пряностей знаю, которыми запросто отравиться можно.

— Но к шкафу с пряностями тебя все равно не допустят, — подвел итог Робан.

И в самом деле, Гинарду отвели очень уютную небольшую кухоньку, куда ему предупредительно приносили все продукты, которые он просил — но под разными предлогами не пускали в большую господскую кухню. Он, впрочем, никуда и не рвался, варил супчик, крошил овощи, взбивал яйца...

Когда подстолий, направляясь в приправную кладовую, зашел спросить, не нужны ли и ему какие-нибудь приправы и специи — Гинард, пожав плечами, ответил, что епископу пряности вообще-то не очень показаны, в его состоянии еда лучше пресная, без ярких вкусов... разве что корицы немного можно.

И когда подстолий занес ему корицу, Гинард пожелал от всей души:

— Благословляю пряности, которые взяты сегодня из этой кладовой, пусть они придадут еде идеальные вкус и аромат! — и вполголоса добавил: — А крепость пусть имеют в сто раз большую, чем обычно, — но вот этого подстолий уже не услышал.

Начало обеда Совета Безупречных было полно тихого восторга и умиления: «Сегодня повара превзошли самих себя!»...