Сон 43

Глава 1

Кальянная «Лайм» не была подвалом, но и престижным заведением ее назвать язык не поворачивался. Она затерялась на одной из узких улочек, где днем торговали дешевым текстилем, а ночью пахло влажным асфальтом и тайной. Воздух внутри был густым и сладким, пропахшим углем, чаем и пылью, осевшей на бархатных диванах цвета увядшей листвы. Трое мужчин, всем под тридцать, сидели в углу, уткнувшись в низкий столик, заляпанный воском от свечей. Они были здесь частыми гостями. Отчасти потому, что цены были демократичными. А главное — потому что хозяин, Рауль, вечно улыбчивый мужчина с брюшком и хитринкой в глазах, был соседом Алекса и делал ему, а заодно и его друзьям, «соседскую» скидку. Стены кальянной были обшиты тёмным деревом, местами потрескавшимся, но оттого лишь более уютным. На полках теснились кальяны всех мыслимых форм и размеров — от скромных однотрубок до монументальных агрегатов, больше похожих на паровые машины. В углу тихо шумел небольшой фонтанчик, вода в котором давно приобрела зеленоватый оттенок, но это никого не смущало. Над барной стойкой висела картина — копия «Звёздной ночи» Ван Гога, но с дописанным от руки кальяном в руках у спящего небожителя. Рауль гордился этим «арт-объектом», хотя никто из гостей так и не понял, шутка это или дань искреннему восхищению.

— Они не просто пустые, — голос Джони, низкий и настойчивый, как гул далекого набата, резал дымную пелену. — Они — одно. Коллективный разум. Первородный грех, растекшийся по тысячам тел.

Его длинные, смоляные волосы, прошитые серебряными нитями седины, почти сливались с черной тканью рубашки. Бледное лицо, обрамленное темной бородой, было напряжено. Его пальцы, унизанные дешёвыми серебряными кольцами, выстукивали по столу сложный ритм — то ли нервный тик, то ли неосознанная дирижёрская палочка, управляющая оркестром его идей. Когда он особенно увлекался, он начинал теребить бороду, и сейчас этот жест проявлялся всё чаще.

Алекс, сидевший напротив, сгорбился над своим ноутбуком, как над каторжной плитой. Его взъерошенные темные волосы отбрасывали на лицо беспокойные тени. В его растянутой зеленой толстовке и мятых трениках читалось одно — желание исчезнуть, раствориться в комфорте. Под глазами залегли синие круги — результат трёх бессонных ночей, проведённых в битве с собственным текстом.

— Джон, ради всего святого, — он с тоской посмотрел на экран, усыпанный открытыми вкладками и комментариями. — У меня уже шестая переписанная глава. Ты представляешь? Шестая. Я выворачиваю сцены наизнанку, как карманы у пьяницы. У нас есть Король-Сирота, которого рвут на части его же советники. Падшая принцесса, которая, я уверен, скоро начнет точить кинжалы зубами, раз у нее больше ничего не осталось. Интриги, магия, кровь... А ты подкидываешь мне... метафизическую чуму! Люди ждут, когда принцесса вонзит кинжал в горло предателя, а не лекции о природе коллективного бессознательного!

Он с таким стуком захлопнул ноутбук, что даже невозмутимый Майкл, поправлявший идеальный пробор на своих каштановых волосах, вздрогнул. Майкл, в своих безупречных светлых брюках и бежевом кардигане, был глотком свежего воздуха в этом дымном царстве. Он вообще казался человеком, который никогда не роняет соус на рубашку и всегда знает, сколько минут нужно варить яйцо всмятку.

— С точки зрения логики, Алекс прав — история рискует захлебнуться, — тихо сказал Майкл, отодвигая свой стакан с чаем с лимоном. — Но, Джони, твоя идея... она дает Пустым цель. Почему они нападают? «Пожирать» — примитивно. А «присоединять», стирая индивидуальность... — Он замолк, обдумывая. — Это по-настоящему ужасно. Но подавать нужно обрывками. Пусть читатель сам сложит кошмар из осколков.

Он аккуратно помешал чай ложкой, и ложечка ни разу не звякнула о край стакана — это было почти гипнотическое мастерство самоконтроля. Только по тому, как медленно он поставил стакан обратно, можно было догадаться, что внутри него тоже бушуют страсти, просто они привыкли носить бежевый кардиган.

Джони встрепенулся, его глаза сверкнули.

— Вот! Майкл понимает! Ты, Алекс, вкладываешь в них душу, а я создаю силу, которая эту душу отбирает. Это не смерть. Это растворение.

— Прекрасно, — Алекс сгорбился еще сильнее, уткнувшись лбом в прохладную крышку ноутбука. — Я так и напишу: «И тут Аррен почувствовал, как его душа растворяется. Было немного обидно». И все. Глава готова. Можно идти домой.

Джони фыркнул, но тут же не выдержал и рассмеялся. Глухой, раскатистый смех. Майкл улыбнулся, глядя на них обоих.

— Знаешь, что самое ужасное? — поднял голову Алекс, и в его грустных глазах вдруг заплясали чертики. — Что этот твой коллективный разум — это же просто наша писательская тусовка. Ты — это высокомерная Воля, которая хочет все сломать и переписать. Майкл — это Логика, которая пытается все это упорядочить. А я — это Бедолага, которого постоянно заставляют переделывать одно и то же, пока его собственная индивидуальность не растворится в этом аду.

Он сказал это с такой искренней, изможденной обреченностью, что Джони и Майкл разразились синхронным хохотом. Джони ударил ладонью по столу, заставляя стаканы подпрыгнуть.

— Боги, Алекс, вот это поворот! — выдохнул он, вытирая слезу. — «Пустые» — это мы! Конец книги — мы сами поглощаем свои черновики и становимся единым, вечно недовольным сюжетом!

— А главный злодей — это наш дедлайн, — мрачно добавил Майкл, и это прозвучало так неожиданно от него, что они снова захохотали.

В этот момент в кальянной царила та особенная гармония, которая бывает только у старых друзей, прошедших через огонь, воду и медные трубы литературных конкурсов. Рауль, услышав их смех из-за кухонной занавески, довольно ухмыльнулся и принялся натирать стаканы, мурлыча себе под нос какой-то испанский мотивчик. Официанты лениво переставляли пепельницы, а за соседним столиком пара тихо спорила о фильмах Линча, не обращая внимания на громкую компанию в углу. Мир был привычен, предсказуем и безопасен. И именно в этот момент всё и рухнуло.

Со стороны маленькой кухни, откуда доносился вечный шепот Рауля и звон посуды, раздался оглушительный, сухой хлопок. Яркая вспышка на мгновение ослепила их, и с тихим щелчком в кальянной погас свет.

Но тишина наступила не сразу. Сначала лампочки под потолком моргнули раз, другой, где-то в подсобке жалобно загудел трансформатор — и только потом всё стихло. Смех оборвался на полуслове.

Тишина стала густой, почти осязаемой. Сладкий дым больше не колыхался в лучах софитов, а застыл тяжёлым молоком в полной темноте. Было слышно лишь частое дыхание Алекса и скрип дивана, под которым заерзал Джони.

— Рауль? — позвал Алекс в темноту, и его голос прозвучал глухо и неуверенно.

Из глубины заведения донеслось смутное, многоэтажное ругательство на испанском. Пахнуло паленой проводкой.

За соседним столиком кто-то вскрикнул. Послышался звон разбитой посуды — видимо, официант споткнулся в темноте. Кто-то включил фонарик на телефоне, и его луч заметался по стенам, выхватывая то испуганное лицо девушки, то чью-то растерянную улыбку, то потухший кальян, из которого всё ещё тянулась тонкая струйка дыма.

Майкл первый нарушил тишину, и его голос в темноте был спокоен, как всегда.

— Ну что ж, — сказал он. — Похоже, вселенные дают нам знак. Возможно, наш коллективный разум только что отключился от перегрузки.

Хлопок. Темнота. И неестественная, гробовая тишина, в которой внезапно стало слышно каждое шуршание одежды, каждый прерывистый вздох.

— Ребят, а у вас... — начал Алекс, и в его голосе прозвучала тревога, куда более острая, чем во время их спора. Он тыкал в экран своего телефона, который внезапно превратился в бесполезный кусок стекла и пластика. — Интернета нет. И сети тоже.

Как будто в ответ на его слова, с улицы донесся первый, далекий и пронзительный вой сирены. Ему тут же вторично ответил другой, ближе. И еще. Скоро воздух за окном наполнился сплошным, нарастающим симфоническим кошмаром.

— Неужели... всё-таки война до нас добралась? — прошептал Алекс, отрывая взгляд от мертвого экрана и глядя в застывшие лица друзей. Его собственные глаза, и без того грустные, теперь выражали чистый, животный ужас.

«Шон, Бэки, — пронеслось в голове. — Они же там одни. Я должен... должен...» Мысль оборвалась, потому что следующая была слишком страшной. Он никогда не считал себя трусом, но сейчас его тело просто отказалось повиноваться. Ноги приросли к полу, руки повисли плетьми.

Джони, обычно такой язвительный и уверенный, медленно кивнул. Его лицо в полумраке стало маской стоического принятия.

— Видимо, да, — его голос был глух и лишен всяких эмоций. — И, судя по всему, удар пришелся по инфраструктуре. Энергия, связь...

Его слова перекрыл топот ног. Из-за занавески, ведущей на кухню, выскочил Рауль. Его обычно улыбчивое лицо было искажено паникой, глаза казались огромными на полном лице.

— Qué pasó? Qué fue eso? Что произошло? Кто-то взорвал город? Салют? Газ? Что это? — он тараторил, мечась между столиками и не видя ничего в темноте. Его взгляд упал на замерших официантов, которые столпились у барной стойки, не зная, что делать. Паника в глазах Рауля тут же сменилась привычной хозяйственной яростью. — ¿Qué hacen parados, estúpidos? Что вы стоите, остолопы? Работайте! Свечи несите, идиоты! Клиенты же!

На секунду трое друзей невольно улыбнулись, услышав этот знакомый, ругающийся испанский поток. Рауль в своем стиле. Даже перед лицом апокалипсиса он оставался собой.

Улыбка тут же сошла с лица Алекса. Он снова посмотрел на мертвый телефон.

— Мне надо как-то связаться с женой и сыном... Они одни...

— Нам тоже своих надо проведать, — тут же отозвался Джони, уже вставая и нащупывая на спинке дивана свою черную кожаную куртку. — Мать одна в доме на окраине.

— Давайте доедем до них, — спокойно сказал Майкл, его голос прозвучал как якорь в этом хаосе. Он уже стоял, держа ключи от машины в руке. — У меня полный бак. Развезем всех по очереди.

Алекс посмотрел на него с таким облегчением, что, казалось, вот-вот рухнет на колени.

— Майкл... Ты... ты самый лучший человек на свете. Святой Майкл, покровитель писателей и потерявших связь! — он начал было петь ему оды, но голос его срывался.

— Прибереги пафос для книги, — сухо парировал Майкл, но в углу его рта дрогнула улыбка. — Собираемся у выхода. Быстро.

Они вышли на улицу. Воздух, обычно наполненный гулом машин и голосами, был теперь оглушителен воем сирен и приглушенными, испуганными криками. Небо, обычно залитое рыжим светом города, было непривычно темным, и лишь на горизонте, в стороне центра, зарево пожаров отбрасывало зловещие отсветы на облака. Парни молча переглянулись. Их литературные споры о коллективном разуме и природе зла внезапно показались детской игрой. Настоящий ужас, безмолвный и неумолимый, уже был здесь. И ему было плевать на их сюжеты.

---

Глава 2

Машина Майкла, серебристый седан, всегда пахнущий свежестью и мятными леденцами, сейчас казалась надувной лодкой посреди штормового моря. Они летели по почти пустым улицам, и свет фар выхватывал из темноты лишь редкие фигуры людей, бегущих куда-то с белыми от ужаса лицами, да обрывки газет, кружащиеся в сухом, горячем воздухе.

Город, который ещё час назад жил своей обычной ночной жизнью — с такси, зазывалами у баров и влюблёнными парами на скамейках — теперь выглядел как декорация к постапокалиптическому фильму. Витрины магазинов были разбиты, двери распахнуты настежь. Кое-где горели одиночные свечи в окнах — люди выходили на балконы и всматривались в темноту, пытаясь понять, что произошло. На перекрёстке, заваленном битым стеклом, лежал перевернутый мопед, и рядом с ним темнело пятно, которое Алекс старался не разглядывать.

Джони сидел впереди, вцепившись побелевшими пальцами в ремень безопасности, и смотрел прямо перед собой. Его молчание было тяжелее любых слов. Алекс на заднем сиденье, сжавшись в комок, бесконечно нажимал на кнопку вызова. Гудков не было. Тишина в трубке была абсолютной, словно он звонил в открытый космос.

Он прокручивал в голове последний разговор с матерью. Вчера вечером они говорили о пустяках — о том, что у неё болит колено и что соседский кот опять нагадил в цветнике. Он тогда отмахнулся, сказал, что занят, и бросил трубку. Теперь это «занят» жгло его изнутри, как раскалённый прут.

— Сейчас, — глухо сказал Майкл, сворачивая в знакомый двор. — Сейчас ты их увидишь. Всё хорошо.

Алекс даже не заметил, как машина остановилась. Он смотрел на свой дом.

Точнее, на то, что от него осталось.

Третий этаж, их окна с геранью, которую так любила Бэки, — этого больше не существовало. В стене зияла рваная черная рана, из которой всё еще сочился дым, тяжёлый и маслянистый в свете уличных фонарей. Обломки кирпича, стекла, куски пластика — всего того, что час назад было уютом, жизнью, любовью, — теперь безобразной грудой лежало на газоне.

Алекс вывалился из машины, не закрыв дверь. Ноги стали ватными, не слушались. Он сделал шаг, другой, споткнулся о бордюр и упал на колени прямо в осколки стекла. Боль не пришла. Или он ее не чувствовал.

— Бэки… — хрип, похожий на карканье вороны, вырвался из горла. — Шон…

Он пополз. Не вставая, не чувствуя, как стекло режет ладони, как острый камень распарывает колено. Он полз к этой груде обломков, к своей уничтоженной жизни, и из его груди вырывался звук, который невозможно было описать словами.

Вокруг уже суетились люди. Женщина в халате выносила из подъезда коробку с документами, мужчина с окровавленным лицом сидел на скамейке и бессмысленно смотрел в одну точку. Подъехала пожарная машина, но в ней не было сирены — только тихо урчал мотор. Пожарные молча выкатывали рукава, и их молчание было страшнее любых криков. Над руинами поднимался едкий запах горелого пластика и чего-то сладковатого, отчего к горлу подступала тошнота.

— Алекс! Алекс!

Джони настиг его в три прыжка, упал рядом, схватил за плечи, пытаясь поднять, развернуть к себе. Лицо Джони, всегда такое надменное, ироничное, теперь было перекошено гримасой боли, и по его щекам текли слезы, теряясь в черной бороде.

— Не смотри! Не ходи туда! Алекс, слышишь меня?!

Но Алекс его не слышал. Он смотрел на маленький ботинок, валявшийся в пыли в двух метрах от него. Синий сандалик с наклейкой супергероя. Шон надевал его сегодня утром и спорил, что наденет сам, без маминой помощи.

Алекс закричал.

Это не был крик ярости или мольбы. Это был крик человека, из которого разом вынули душу, оставив лишь голую, кровоточащую оболочку. Крик, от которого у стоявшего в стороне Майкла подкосились ноги, и он, обычно невозмутимый и собранный, сполз спиной по капоту машины, закрыв лицо руками.

— За что?! Там же дети! Там же просто дети! — бился Алекс в руках Джони, который держал его мертвой хваткой, не давая приблизиться к руинам. — За что?! Там же просто дети, Катя-я-а!

Он захлебывался слезами, кашлял, хрипел. Джони, сам плачущий навзрыд, гладил его по взъерошенным волосам, повторяя как заведенный:

— Тише, тише, брат, тихо… я здесь, я с тобой…

Вокруг уже начали собираться люди. Кто-то принес воду. Кто-то вызвал спасателей. Кто-то просто стоял и смотрел, крестясь или зачем-то снимая происходящее на телефон. Подъехала скорая, воя сиреной, но этот звук уже слился с общим фоном и не воспринимался как что-то отдельное.

Майкл, взявший на себя роль координатора, говорил с врачами, с полицией, что-то объяснял, показывал документы. Его голос был ровным, но руки дрожали так сильно, что он уронил ключи трижды.

Он пытался быть полезным, потому что только это спасало его от паники. Он узнал у спасателей, ведётся ли разбор завалов, спросил, есть ли выжившие. Ему ответили, что пока ничего неизвестно, но он всё равно записал номер телефона горячей линии, хотя прекрасно понимал, что дозвониться сейчас невозможно.

Алекс сидел на земле, обхватив колени руками, и раскачивался вперед-назад. Он больше не кричал. Он больше не плакал. Он просто смотрел в одну точку перед собой, и его глаза были пусты, как выбитые окна его дома.

В голове была пустота. Не та творческая пустота, когда не идёт текст, а абсолютная, философская — как если бы кто-то взял ластик и стёр все воспоминания, оставив только боль. Он пытался представить лицо Шона и не мог. Он пытался вспомнить голос Бэки, и в ушах стоял только этот проклятый вой сирен. «Я не должен был идти в эту кальянную, — пронеслось где-то на периферии сознания. — Я должен был быть дома. С ними. Я должен был умереть вместе с ними». Но и эта мысль быстро растворилась, не оставив следа.

— Мы поедем к моей матери, — тихо сказал Джони, присаживаясь на корточки рядом с ним. — Поживешь пока у нас. А потом… мы что-нибудь придумаем. Слышишь? Мы что-нибудь придумаем.

Алекс не ответил. Ветер гонял по асфальту обрывки бумаги — может быть, рисунок Шона, который висел на холодильнике. Алекс не обернулся.

Он сидел неподвижно, пока спасатели в оранжевых куртках бесшумно перебирали обломки, пока Майкл успокаивал подъехавшую соседку, которая рыдала в голос, пока Джони курил одну сигарету за другой, не замечая, что пепел падает прямо на его куртку. Город вокруг постепенно оживал — где-то завелся генератор, зажглись редкие окна, застрекотал беспилотник, но для Алекса время остановилось. Оно застыло в том моменте, когда он увидел синий сандалик на пыльной земле. И он не знал, сможет ли когда-нибудь заставить его идти снова.

И всё же, когда Джони, обняв его за плечи, повёл к машине, Алекс на мгновение замер. Ему показалось, что среди воя сирен и треска пожара он услышал детский смех — звонкий, беззаботный, каким Шон смеялся по утрам, прячась под одеялом. Но смех тут же оборвался, поглощённый грохотом падающей балки.