Сон №7

Самые светлые и печальные сны – о детстве.

Я бегу по бесконечному полю. Трава высока и влажна, но не мешает мне бежать всё быстрее. Вокруг меня насколько хватает взгляда – ширь волнующейся травы. Но впереди водная гладь, я знаю и даже вижу туманный горизонт. А перед водой обрыв скалистого берега. Я разбегаюсь и лечу, крылья неожиданно крепко держат меня на упругих восходящих потоках. Я набираю высоту. Поле и водная гладь остаются внизу, поблескивая на жарком солнце. Мне слышен лишь посвист ветра, звуки большой воды потерялись, исчез шелест травы. Лишь я, мои крылья и воздушная стихия.

Но разве можно улетать в безбрежную гладь? Это опасно. А если другого берега так и не достигнуть? Сомнения разъедают меня словно ржа металл. И я начинаю падать. Крылья ещё сопротивляются неожиданному грузу, но уже не могут взмахнуть достаточно сильно, чтобы поднять отяжелевшее тело. Хватает лишь на то, чтобы, кружа, планировать вниз. Вниз, вниз, к синей ровной глади.

Я не помню момента падения, страх успевает охватить меня быстрее, чем холодная синяя волна. Я просыпаюсь.

Конечно же я дома – вот деревянный письменный стол, изъеденный чернильными письменами – моими попытками оставить себя в вечности. На полированном шкафу, заляпанном отпечатками пальцев, отражается тусклое зимнее солнце. Кажется, это утро каникул. На полках шкафа – целый город. Пластмассовые солдатики – их гарнизон расположился в самом низу в окружении поломанной военной техники. У стальной тридцатьчетвёрки отсутствуют пластиковые гусеницы. Никогда не видел, чтобы эти гусеницы жили дольше недели после покупки.

По соседству средневековый замок из конструктора. Это подделка под «Лего», но я ещё этого не знаю. Для меня это настоящий замок с башнями, высокими стенами и подъёмным мостом. И неважно, что весь замок всего лишь в два раза больше тридцатьчетвёрки. Это уже другой мир, тут другие размеры и соотношения. А в качестве воинов – пробки от одеколонов и духов, что заботливо собирались по пустырям и закоулкам. «Время такое, - подсказывает мне взрослая часть, - за окном разгар перестройки с её дурной антиалкогольной кампанией. Все алкоголики перешли на одеколоны. Зато у мальчишек появились армии из пробок». Замок будут осаждать стройные коробочки легионеров со второй полки – тоже пробки, но одинаковые, из твёрдой пластмассы синего и белого цвета. «Белые и синие слоники», - услужливо подсказывает взрослый голос». Он мешает. Пробки плывут перед глазами.

«5-й испанский легион ждёт приказов, цезарь, - шепчу я». Магия сна возвращается.

Полка повыше забита игрушечными домиками, маленькими фигурками зверушек, кем-то подаренными нецками и прочим неорганизованным хламом. С этим можно играть и составлять истории, но масштабных баталий не получится.

А вот и верхняя полка, где между вазочек и пары детских книг стоят самолётики – от простеньких истребителей из одноцветной литой массы до роскошной модели ТУ-144 с хищным клювом. Рядышком пристроились пара вертолётов с поломанными винтами. И небрежной горкой эскадрилья бумажных самолётиков с неровными красными звёздами на белых клетчатых крыльях. Я в восторге тянусь к ТУ-144.

«Прошу разрешения на взлёт. – шепчу я. И сам себе отвечаю – разрешение получено».

Аэродром в туманном утреннем мареве. Лайнер ревёт, прогревая двигатели. Трансатлантический перелёт – не шутка. Вот оно – зелёный ковёр океана сразу за обрывом. Шасси отрываются от поверхности, и я лечу, раскрывая руки-крылья, в моей груди рычат турбины. Лайнер делает вираж и не успевает, не успевает выйти на прямой беспроблемный курс. Вода всё ближе.

Пассажиры орут от страха. Мне и самому не по себе. Но тяжелый корпус не хочет взмывать вверх, я взял слишком крутой угол атаки. Самолёт с грохотом обрушивается в воду, и я просыпаюсь.

Задремал на скамейке у бассейна. Тёплый влажный воздух, в котором невнятно растворяются возгласы купальщиков, убаюкивает. Я знаю, что меня ждёт. Тренер подбадривает, но меня это не успокаивает. Не люблю я нырять, вот что. То есть покрасоваться перед девочками это одно, но прыгать с трамплина это совершенно другое. Высоко, страшно и вода забивает нос, что противно. Но папу не убедишь – надо плавать, надо правильно дышать, надо, надо…

Трамплин пружинисто раскачивается под ногами. Отсюда всё кажется невероятно далёким и маленьким. И самое главное – я чувствую себя совершенно одиноким. Словно альпинист на вершине Эвереста. Хотя ему, наверное, радостно от того, что забрался на такую верхотуру.

Окрик тренера возвращает меня к реальности. И чтобы не успеть опомниться, я отталкиваюсь и лечу. Низ живота томительно схватывает – вода приближается с космической скоростью. Я же расшибусь в лепёшку! Но сон вовремя обрывается.

Меня тошнит. Волжская вода рябит перед глазами. Дрожащей рукой я утираю лицо и переваливаюсь обратно в лодку. Укачало. Отец смотрит сочувственно. Знаю, что он опять предложит сняться с якорей и замахать вёслами обратно к берегу. Мы посреди реки – здесь когда-то Волга разделялась на два рукава, но после поднятия уровня воды теперь отмель. Тут хорошо идёт на донку лещ. У нас в садке их уже с десяток.

Утро ещё только разгорается – непроспавшееся солнце хмуро выглядывает из-за туч. На поверхности смирной воды то тут то там маячат лодки. Изредка слышен неразборчивый говор рыбаков. Вдали тянутся ленивые баржи. Утро вообще неспешное, как само детство. Отец вдруг делает резкое движение и подсекает. Он в азарте тащит упругую вырывающуюся тяжесть. Я невольно любуюсь его чёткими движениями охотника. У меня, наверное, тоже так получается – рыбу я ловил. Но всё равно не так много, и не так красиво. Вот он хватается за сачок – нужно поймать леща, пока он ещё под водой, иначе соскочит с крючка и будет очень обидно.

И тут меня снова начинает тошнить. Я перегибаюсь через борт, чувствуя, как он упирается в грудь и изливаю желчь в тёмную воду. Я сгибаюсь ниже, лицо окунается в прохладу, и я вываливаюсь за борт. Кажется, мне видится само песчаное дно. С моего пути испуганно брызгает в разные стороны рыбный косяк. Тону?

Я встрепенулся, отряхивая с себя остатки сна. Стюард что-то лопочет на испанском. Кажется, синьор заказывал апельсиновый сок. Я киваю и припадаю к ледяной сладкой влаге. Это хорошо прочищает голову. Безбрежное лазурное море, я полулежу на шезлонге. Это называется день в море – морской лайнер идёт к Сицилии, а отдыхающие пребывают в солнечной нирване.

Моя молодая жена с ребёнком пропадают в игровой комнате, благо, с этим тут отлично. А я прохлаждаюсь на палубе. Или правильнее сказать прогреваюсь? Я ещё читал какую-то книжку… Да, тягучий детектив с тьмой подробностей про Италию двадцатых годов двадцатого же века. Актуально по месту, но не по времени. Что же дальше? Я теряю контроль – вижу будто со стороны, как я встаю, отставляя опустевший стакан и иду на нос. Корабль преобразуется – теперь это старый парусный шлюп с удлинённым острым носом, и я бреду вперед, цепляясь за канаты. Соленый ветер бьёт в лицо, усиливаясь с каждым моим шагом и я, наконец, не выдерживаю, отпускаю руки, и вихрь кружит меня над потемневшей водой, унося всё выше и выше.

В ужасе я просыпаюсь.

Небо надо мной тёмное, плачущее. Капли одна за другой падают на меня. Я лежу на небрежно расстеленном плаще – задремал. Странное место для отдыха – рядом с волжским обрывом в густой траве.

Я приподнимаюсь – в нескольких шагах начинаются кресты в аккуратных оградках. Небольшое деревенское кладбище спит под мелким дождиком. Я гляжу ввысь – там, среди кучевых облаков рождается стихия, что роняет на меня слёзы.

Присмиревший внутренний голос тихонько цитирует: «Земля и небо. Между человек. Деталей нет – невесть который век»[1].

В кои-то веки я с ним согласен. Я со всем миром согласен, и это весьма неожиданное чувство. Осталось понять, продолжается ли сон…

Небесная хлябь теряет терпение и на меня обрушивается настоящий ливень. Последний ливень этого лета…

[1] Фрагмент стихотворения Б. Слуцкого «Деревня, а по сути дела весь».