Сон мечты

Я ввалился в комнату как раненный — не от боли, от усталости. Голова звенит. Шум толпы всё ещё висит где-то внутри, будто уши не отмерли после школы. Они, как всегда, визжали, несли чушь, смеялись в лицо — а я сидел и молчал, задыхаясь в собственном теле.

Старшие... Старшие смотрят сверху вниз, как будто ты не человек, а грязь, оставшаяся после дождя. Один из них толкнул меня в коридоре. Молча. С силой. Просто прошёл дальше. Даже не оглянулся.

Я пришёл домой в тишину, но голова продолжала гудеть, как трансформатор в чертогах ада. Разделся машинально. Кровать ждала — не с теплом, нет, она просто была. Была, как бетонная плита, в которую ты врезаешься лбом, надеясь провалиться в небытие.

Я лёг.

Закрыл глаза.

Думал — о них. Об их ржании. О взглядах, что режут. О словах, что звучат, даже если никто не открывает рот.

Время шло. Минуты тянулись как кишки из мёртвого зверя.

00:00.

Как будто кто-то выключил сознание.

Меня вырубило.

Не от покоя — от истощения.

Сон пришёл, как чумной пёс. Без предупреждения. Без жалости.

И мне стало всё равно. Хоть на несколько часов.

Проснулся резко. Без снов, без перехода. Просто открыл глаза — как будто кто-то дёрнул за нитку, вытянув из тьмы. Комната была такая же, как и всегда — но в ней что-то не так. Воздух стоял. Густой, как суп из пыли и одиночества.

Потянулся к телефону. Экран зажёгся, холодный, как лицо трупа.

Ни одного уведомления.

Ни одного сообщения.

Ни от друзей. Ни от учителя, который всегда писал утром, как старый автомат: "Ребята, пожалуйста, приходите вовремя." Он знал, что никто не придёт. Но всё равно писал.

Сегодня — тишина.

Полная.

Как будто сеть умерла вместе с городом.

Я встал. Пошёл на кухню.

Дверь не скрипела. Часы не тикали. Холодильник — не гудел.

Звук отсутствия.

Звук, который лезет в уши, потому что ничего не звучит.

Я крикнул. Просто чтобы что-то нарушить.

Ответа не было. Даже эхо пожалело.

Дома никого.

Ни следов родителей. Ни записки. Ни еды на столе. Ни запахов.

Будто они вышли на минуту... и растворились.

Окно.

Смотрю.

Улица — без движения. Машины стоят. Людей нет. Ни собак. Ни детей, визжащих под окнами.

Как будто мир задержал дыхание.

И забыл выдохнуть.

Оделся быстро, машинально. Рубашка не глажена — всё равно. Галстук кривой — и пусть. Сейчас не до приличий.

Я просто должен понять. Хоть что-то.

Школьная форма липла к телу, будто пыталась остановить. Будто ткань знала больше, чем я.

На улице было неестественно пусто.

Не утренне-пусто — а как после эвакуации. Как после тревоги, которую я проспал.

Ни прохожих. Ни случайных шагов вдалеке. Даже птицы молчали.

Деревья не шелестели.

Ветер не шевелил листву.

Мир — словно скриншот.

Замер.

Я шёл. Асфальт казался мягким, будто проваливался под подошвами. Смотрел по сторонам — окна квартир закрыты, занавески не шевелятся, ни один силуэт не маячит за стеклом.

7:30.

Обычно в это время школьники уже торопятся. Кричат, спорят, втыкают в телефоны, бегают, матерятся под нос.

Сегодня — никого.

Ни одного школьника.

Ни одного рюкзака на горизонте.

Даже соседского пацана, который всегда бежал с булкой наперевес — и того нет.

Я шёл дальше. Молча.

Каждый шаг — как удар в барабан.

Чем ближе к школе, тем сильнее давило ощущение, что я иду в пасть чего-то, чего ещё не видел.

Ворота школы были распахнуты.

Не закрыты. Не приоткрыты.

Распахнуты.

Как будто ждали. Или, может, как будто кто-то в панике выбежал… и не вернулся.

Я прошёл внутрь.

Асфальт школьного двора хрустел под ногами. Не от песка — от мелких стеклянных осколков, которые я не сразу заметил. Они лежали тонким слоем, будто ночной дождь разбил всё стекло в этом мире.

Я остановился перед дверями.

Никакой охраны. Ни сторожа. Ни той вечно дремлющей бабки в будке. Ни одного сигнала, что жизнь здесь когда-то бурлила.

— Опаздывают, — сказал я себе.

Но голос мой прозвучал как чужой.

Слишком громко. Слишком отдельно от всего мира.

Внутри — пусто.

В коридорах не пахнет школьной пылью, потом, старой бумагой.

Только тишина.

Чистая. Ненастоящая.

Я шагнул внутрь.

Пол скрипел.

Эхо моих шагов отскакивало от стен, как будто здание было не школой — а склепом, выкрашенным под учебное заведение.

Кабинеты — закрыты.

Учительская — заперта.

Кабинет директора — тишина.

Никакой школьной суеты. Ни голосов из туалета. Ни одной бумажки на полу.

Школа — как муляж.

Как каркас того, что когда-то было.

Я остался стоять в холле.

Понемногу в голову закрадывалось чувство, которое я не испытывал даже в своих худших школьных снах.

Я здесь один.

Совсем один.

Я стоял посреди мёртвой школы, когда ударила мысль — как будто кто-то вложил её в череп с силой кувалды.

Война?

Мы же граничим с Таджикистаном.

Это могло быть вторжение.

Могла быть эвакуация.

Могли увести всех ночью.

Сердце стучало быстрее. Я прислушался.

Тишина.

Ни стрельбы. Ни взрывов. Ни далёких сирен. Ни шума вертолётов.

Ничего.

Даже птицы не орали.

Если была война — она прошла как нож сквозь масло.

И никто меня не разбудил. Ни мать. Ни отец. Ни чёртов учитель.

Никто.

Я медленно опустился на скамейку в холле, вглядываясь в пустой дверной проём. И тогда пришло другое чувство.

Не страх. Не тревога.

Озарение.

Я один.

По-настоящему.

Ни правил.

Ни расписания.

Ни домашних заданий.

Никакой власти.

Никаких взрослых, которые всегда правы.

Я могу творить всё, что хочу.

Могу сидеть в директорском кресле. Могу брать еду, вещи, технику.

Могу не ходить в школу.

Могу жить в ней, если захочу.

Я — единственный человек в этом странном, вымершем, затихшем мире.

И он теперь мой.

— ААААААААААААААА!!!

Крик вырвался из меня, как пуля. Пронёсся по коридорам, ударился о потолки, растворился в пустоте.

Никто не ответил.

Никто не затыкал уши.

Никто не бросил раздражённый взгляд.

Только я и звук, и эхо, и его мёртвая тень.

Улыбка полезла на лицо сама собой.

Безумная. Радостная. Настоящая.

Я развернулся и вышел. Мир был пуст — как будто город стал театром без зрителей.

Шёл, не прячась. По центру дороги.

Ни машин. Ни людей.

Один я. Единственный.

Магазин встретил меня дверями, что раньше пищали при входе. Сейчас — молча. Автоматика мертва, свет не горел, но двери были не заперты.

Прошёл внутрь.

Раньше я бы посмотрел на продавца. Смущённо, неловко. Взял бы самое дешёвое, быстро вышел.

Сейчас — просто взял.

Колбасу.

Кока-колу.

Вот так просто.

Открыл банку, прямо там.

Газировка ударила по нёбу — как праздник.

Откусил от колбасы, не парясь, что жир, что упаковка, что руки.

Завтрак без правил.

Без очередей.

Без стыда.

— Вот он, мир, — сказал я с набитым ртом.

— Вот он, настоящий.

И в тот момент я действительно почувствовал — я не потерян.

Я — свободен.

Сел прямо на пол у полки с хлебом.

Открыл телефон. Привычным движением ткнул иконку YouTube — как делал тысячу раз.

Ждал загрузки.

Крутился кружок.

Крутился.

И… ошибка.

Обновил.

Ничего.

Связь сдохла.

Проверил Wi-Fi — пусто.

Мобильный интернет — пусто.

Всё, как будто кто-то выдернул кабель из самой шеи цивилизации.

Только электричество всё ещё било в стены.

Холодильники работали. Вентилятор на потолке лениво вращался, гудел как умирающий зверь.

Экран телефона всё ещё светился, но был — мёртв.

Я не удивился.

Интернет и так бы исчез. Всё бы исчезло. Это ведь не сон — это гниющий механизм, который просто не успели остановить.

Я не стал копаться. Не пошёл к роутеру. Не проверял провайдеров.

Просто допил колу.

Вытер рот тыльной стороной руки.

Бросил банку на пол, она покатилась, цокая.

Вышел.

На улице — всё так же.

Безмолвие.

Мир после людей.

И я — в нём, как ошибка в системе, которая ещё не поняла, что сбой случился.

Я выпрямился. Вдохнул полной грудью.

День только начинался.

Это была мечта.

Тишина. Простор. Отсутствие лиц, слов, чужих взглядов, от которых хочется сжечь себя изнутри.

Никаких "привет", никаких "почему ты такой тихий", никаких "пошевелись, живой там?"

Никого.

И знаешь что?

Я чувствовал только облегчение.

Никакого страха.

Никакого одиночества.

Только воздух.

И я.

Я всегда был интровертом.

Слова для меня — как одежда не по размеру. Неудобно, неуютно, не нужно.

А сейчас...

Сейчас всё это исчезло.

И стало легче дышать.

Я глянул по сторонам.

Деревня, как она есть.

Пыльные дороги. Старые дома. Заброшенные сады.

Мир без людей.

Но теперь — мой.

И всё же…

Я не горел желанием остаться тут навсегда.

Нет, это было бы глупо.

Я видел карту в голове: за пределами деревни — целый мир.

Магазины, музеи, библиотеки, города-призраки, кинотеатры, станции, аэропорты.

И всё это теперь ничьё.

А значит — моё.

Я не чувствовал себя пленником.

Я чувствовал себя началом чего-то большого.

Мир не умер.

Он просто…

…очистился.

Конечно, я хотел уйти.

Бежать прочь из этой ссохшейся деревни, в которой я когда-то прятался от мира.

Но сейчас — не надо было больше прятаться.

Теперь всё принадлежало мне.

И прежде чем уйти, я хотел… отпраздновать.

Сначала — школа.

Я вернулся туда, как в старый дом, полный ненавистных голосов и затхлого воздуха.

Прошёл по пустым коридорам, не спеша.

Каждая ступень, каждый поворот — всё как прежде, но без людей, без грязных взглядов, без звуков.

Только я.

Нашёл ту самую колонку — чёрную, облезлую, с которой всегда пытались "веселить" школьные праздники.

И скинул её со стола.

Она грохнулась с тупым звуком.

Потом я ударил ногой — снова и снова — пока она не превратилась в груду треснутого пластика и внутренних кишок.

— Вот вам, за каждый урок, — выдохнул я.

Никакой аплодисментной тишины. Только мой пульс.

Теперь — оружие.

Пошёл в сторону отделения милиции.

Здание стояло мрачно и одиноко, как будто само забыло, зачем существует.

Оно всегда вызывало напряжение.

Теперь — просто очередное место на карте моей новой империи.

Ворота были закрыты.

Но не заперты.

Я толкнул их, и они поддались со скрипом, как будто сдавались без боя.

Внутри — темно.

Пахнет металлом, старым кофе и страхом, оставшимся на стенах.

Я прошёл по пустым коридорам, проверяя каждую дверь.

Искал оружейную.

Нужен был пистолет. Или хотя бы дубинка. Что-то, с чем можно чувствовать себя… свободным.

Этот город молчит.

А я хочу, чтобы хоть что-то звучало — даже выстрел.

Милицейское отделение — облупленное здание на два кабинета и кривой флаг.

Пахло дешевыми чернилами, пылью и чем-то человеческим, разложившимся внутри давно.

Как будто сама идея власти тут умерла задолго до исчезновения людей.

Я обшарил всё.

Папки с бумажками, в которых было столько смысла, сколько в ржавом ведре.

Грамоты.

Награды.

Какие-то старые снимки — люди с каменными лицами, гордые, будто они удерживали эту деревню от падения.

А теперь всё это — ничто.

Оружия не было.

Ни пистолетов.

Ни дубинок.

Даже перцового баллончика — ничего.

Осталась лишь форма.

В углу — пыльный манекен, на котором висела старая фуражка.

Я надел её.

Сел в кресло, как будто я — теперь власть.

Но ткань была жёсткой, давящей, неестественной.

Непривычной.

Чужой.

— Нет уж, — сказал я и сорвал её.

Швырнул в пыль.

Пусть валяется вместе с их грамотами.

Вышел на улицу.

Солнце медленно поднималось.

Мир по-прежнему был мой.

Но он не торопился отдавать мне игрушки.

Хорошо.

Я их заберу.

Магазин техники встретил меня стеклянной витриной, за которой когда-то крутились экраны, мигали ценники и звучала скучная музыка.

Теперь — только отражение моей тени и запах старого пластика.

Как музей того, что когда-то называли прогрессом.

Я прошёл вдоль рядов.

Очки для защиты глаз от экранов.

Смешно.

Защищаться от чего?

От пустоты?

Взял одну пару. Примерил.

Слишком тугие. Жмут.

Бесполезные.

— Мир сломался, а вы всё ещё хотите беречь зрение? — пробормотал я.

Сжал дужку одной рукой.

Пластик хрустнул, как кость под сапогом.

Выкинул в угол.

Пошёл дальше.

Телефоны.

Десятки.

Новые. С блестящими экранами. С наклейками.

Но на них никто уже не будет тыкать.

Никто не будет спорить, "у кого новее".

Я провёл пальцем по полке.

Пыль.

Всё мёртвое.

Я взглянул на свой — старенький, но добрый.

Он был моим. Со следами моего пальца, моего мира.

— Останешься, — сказал я ему, как другу.

На кассе — витрина с зажигалками.

Взял одну. Проверил — работает.

Спрятал в карман.

Мир без света, но с огнём в руке — всегда лучше.

Вышел.

На улицах — всё так же.

Скоро пора было уходить.

Но прежде...

Я знал, что хочу сжечь что-нибудь.

Было бы круто что-то сжечь.

Весь этот мир, что давил, смотрел, судил — теперь лежал передо мной, безмолвный, и просился под огонь.

Но…

Что-то внутри остановило.

Не страх.

Жалость.

Не к людям — к вещам.

К зданиям.

К пустоте, что осталась.

Как будто я — не разрушитель, а наблюдатель. Как будто если сожгу хоть что-то важное, всё исчезнет совсем.

Вместо этого я подошёл к мусорке у края магазина.

Вытянул зажигалку.

Огонь вспыхнул, дрогнул.

Медленно поднёс к рваной бумаге, старым упаковкам, сломанной коробке из-под лапши.

Пламя разгорелось — не ярко, но уверенно.

Дым потянулся вверх, как первый шёпот нового мира.

Я смотрел, как всё горит.

Тихо. Без драмы.

И когда последний угол картона сжался в пепел, я развернулся и пошёл дальше.

Я уже знал, куда.

К границе.

Если хоть что-то должно быть настоящим — это военные.

Посты. Склады. Блоки.

Они всегда были там.

И там же — оружие.

Но до них надо добраться.

Я начал искать машину.

Первая — закрыта.

Вторая — открыта, но без ключей.

Третья — старый седан. Ключ — на сиденье.

Я открыл дверь.

Сел.

Повернул.

Мотор заурчал, как будто ждал меня всё это время.

Я выехал с дороги деревни.

Шины оставляли след на пыльной земле.

Мир исчезал за мной.

Впереди — граница.

Военные склады.

Автоматы.

Ответы.

И, может быть, что-то большее.

Я никогда не учился водить.

Мне четырнадцать.

Всё, что я знал о машинах — это где газ, где тормоз, и что нельзя давить на оба одновременно.

Но сейчас...

Какая, к чёрту, разница?

Дорога была прямая.

Выложенная как будто специально для меня — как тропа судьбы, ведущая не в ад, не в рай, а в оружейную.

Я нажал на педаль.

Машина рванулась — не резко, но решительно.

Руль дёргался. Я держал его неловко, двумя руками, как младенца, который вот-вот вырвется.

Машина чуть вильнула, но дорога держала — как река держит лодку.

Окна были открыты.

Ветер хлестал в лицо.

Никакой музыки.

Только гул двигателя, щебет шин и пустой, безлюдный мир вокруг.

Время от времени я оглядывался по сторонам — поля, редкие деревья, покосившиеся знаки.

Ни людей.

Ни машин.

Никто не ехал мне навстречу.

Никто не остановил.

И никто не скажет, что я слишком мал для этого.

Я чувствовал, как страх и восторг борются в груди.

Каждый метр приближал к границе.

Каждый поворот колеса — к оружию.

К контролю.

К силе.

Пусть у меня нет прав.

Пусть у меня нет опыта.

У меня был мир.

И я вёз себя в его центр.

Она торчала из земли, как сломанный зуб старого зверя — старая вышка наблюдения.

Ржавая, перекошенная, с лестницей, которая грозила отломиться под весом даже ветра.

Но я всё равно полез.

Каждая ступень — скрип, каждый вздох — будто последний.

Ладони цеплялись за металл, вонзаясь в облупленные болты, пока я не оказался наверху.

И вот оно — везение.

В углу, на старой брезентовой подстилке, в полутьме: Автомат.

АК-47. Или, по крайней мере, что-то, что выглядело так.

Чёрный. Массивный. Стук металла против дерева, запах масла и пыли.

Настоящий.

Я взял его в руки.

И сразу понял — всё не так просто.

Он тяжёлый.

Не как в фильмах. Не как в играх.

Руки дрожали, плечи натянулись. Но я держал его.

Свою первую силу.

Свою первую смерть.

Пальцами провёл по корпусу.

Предохранитель. Магазин.

Я не знал, заряжен ли он.

И даже если бы знал — какая разница?

Главное — он у меня есть.

Я сел там, наверху, как солдат, которого никто не отправлял.

Смотрел вдаль.

Солнце садилось.

Огромное. Красное. Будто мир сам истекал кровью по горизонту.

Я не заметил, как прошёл день.

Усталость навалилась, как камень.

Автомат прижал к груди — как игрушку, как трофей, как символ новой реальности.

Я спустился.

Сел обратно в машину.

И медленно поехал назад.

Дом — не тюрьма.

Сегодня он стал убежищем.

Ночлегом для нового меня.

Я припарковался. Вышел.

Поднялся по ступеням и лег в кровать, не раздеваясь.

Автомат — рядом.

Зажигалка — в кармане.

Мир — мой.