Сон о побеге

Сон о побеге

День 0

Я давно просыпаюсь без будильника — ровно в 7 утра. Сплю под слабое гудение обогревателя в соседней квартире, а когда оно обрывается, тишина заставляет открыть глаза. Обычно это даже приятно, но сегодня я просыпаюсь резко, со сбившимся дыханием. Снилась какая-то тягучая мерзость. Ничего не помню, но осколок сна не хочет раствориться — неприятное ощущение, будто что-то липкое прилипло к затылку. Дрянь.

Квартира ещё тёмная, только ровно светится огонек на коммуникационной панели — значит, ночь прошла без сообщений. Оно и к лучшему. Провожу рукой по лицу, сажусь, чувствую утренний холодок плиточного пола под пятками. Надо будет добраться до магазина и купить коврик.

Нащупываю тапки и бреду умываться. Закуриваю первую сигарету и иду варить кофе.

На кухне сыро. Впрочем, здесь везде сыро. Пол слегка липкий, подошвы тапок отлепляются с тихим чмоканьем. Надо помыть пол. В следующий раз. Снимаю с полки жестяную банку — молотый кофе там давно не соответствует надписи на этикетке. Кружка большая, тяжёлая, с отколотым краем — наследство от прежних жильцов. Ложка кофе, ложка сахара, заливаю кипятком на треть. Размешиваю и накрываю блюдцем.

Сажусь за узкий стол у окна. Из окна виден прямоугольник серого весеннего неба, постепенно проступающие из темноты углы соседних многоэтажных домов, кусок трубы в водяных каплях. Наверняка на улице слякоть. Чтобы увидеть землю, надо встать, но мне лень.

Откладываю сигарету, осторожно пробую кофе и беру со стола книгу — "Осада Маргета: из личных дневников". Нашёл на лотке за пятёрку, мягкая обложка уже расклеивается. Я не любитель военных мемуаров, но эта читается легко — составители удачно чередуют воспоминания солдат из разных родов войск. Хотя истории, надо признать, довольно мрачные. Погружаюсь в текст минут на сорок.

Начинаю одеваться. Книгу убираю в сумку — на моей работе надо либо читать, либо пить. Именно поэтому я не держу спиртного ни дома, ни в магазине. Надеваю куртку и выхожу.

Освещение в общем коридоре тусклое — два плоских светильника под потолком, один мертв, другой мигает на последнем издыхании. Дверь соседа справа. Ни разу его не видел. Он уходит до рассвета, возвращается после заката — я слышу только хлопанье двери и шум воды за стеной. Призрак, живущий по соседству. Когда прохожу мимо его двери, из-за нее доносится грохот — что-то металлическое падает на пол. Я замираю на секунду, прислушиваясь. Тишина. Пожимаю плечами и иду дальше. Лестничная клетка пахнет сыростью и горелым пластиком.

Нажимаю оплавленную кнопку лифта — в ответ ничего. Ни гула, ни скрипа, ни утробного звука подъема. Жду еще пару секунд.

— Ну конечно.

Седьмой этаж. Ступени стерты к середине, за поручень без перчаток хвататься не стоит. Внизу автомат с напитками — давно пустой, только светится кнопка отмены. Дверь подъезда распахивается с глухим хлопком, и я выхожу в утро.

Холодный свежий воздух, лёгкая морось, слякоть под ногами. Солнце уже взошло, но его не видно — серое небо затянуто облаками. Шагаю к метро. Улица почти пустая. Справа — вход во двор, с мешками мусора вдоль стены. Пустой ларёк, где еще пару месяцев назад я покупал сигареты. Сейчас там только облезлая вывеска. Через дорогу — стоянка с одиноким фургоном. Продавец из соседнего кафе, зевая, поднимает металлические рольставни — они с грохотом уезжают вверх, открывая витрину с булочками в целлофане.

До моего магазина десять минут ходьбы. Я открываюсь в восемь.

Вывеска почти мертва — только вторая "М" дергается слабым неоновым тиком. МЕХАНИЗМЫ ПАМЯТИ, подзаголовок мелким шрифтом: "антиквариат и редкости".

Открываю дверь — она скрипит, скребя нижней кромкой по полу. Медленно, одна секция за другой, включаются потолочные лампы. Пахнет древесной пылью, к которой примешивается маслянисто-химическая бензиновая нота — вчера я начищал те бронзовые статуэтки, которые не должны казаться старыми.

Мой магазин вытянут вдоль улицы — узкий, как рукав. Слева — полки и застеклённые шкафчики, справа — витрина, выходящая на улицу. Медная маска с грубо выбитыми рунами, куб из тёмного стекла, пересеченный отчетливой трещиной, высокая урна с крышкой в виде головы ящера. По центру — скелетные часы, почти с меня ростом.

Вместо циферблата и корпуса — узкие латунные пластины и шестеренки, вращающиеся открыто, поддерживаемые четырьмя бронзовыми столбиками с гравированной лентой благодарственной молитвы. Ходовой механизм, маятник, гирьки — стеклянные цилиндры с дробью внутри, сложные зубчатые передачи — все на виду. Если бы они работали — смотрелись бы еще лучше.

Местная работа, как ни странно. Сейчас не найти мастера, кто смог бы их перебрать — мёртвое искусство. Часы и навели меня на название.

Захожу за прилавок, выключаю сигнализацию, проведя пальцем по экрану.

— Доброе утро, — произносит женский голос системы. — Если бы.

"Деликатные" предметы я держу под прилавком. Покупателям нравится вкус тайны и запретности. Некоторые — из мастерской моего приятеля, некоторые — свежий урожай с блошиных рынков системы.

Наскоро проверяю — янтарные криптототемы, фрагмент силового когтя драулинга (здоровенный зуб какой-то твари, покрытый черной эмалью), линзы Оракса — стекла в них самые настоящие, стеклянные.

Первый покупатель заходит точно в 09:05 — словно прятался за углом, глядя на часы. Я даже не успеваю раскрыть книгу. Среднего роста и средних лет, с вытянутым лицом, светлыми волосами — чуть влажными от дождя. В неброской коричневой куртке по погоде. На секунду замирает у двери, скользит взглядом по полкам, по витрине, кивает мне, беззвучно шевельнув губами.

Бродит между стеллажами минуту-другую, понемногу оттаивая, то и дело ныряя в глубину полок, где стоят фарфоровые фигурки, старые книги, бронзовые идолы и костяные пластины с картами созвездий. Я не мешаю. Он выглядит робким, но не глупым — таким, кто пока не знает, что ищет, но надеется узнать, когда увидит.

— Могу чем-то помочь? — спрашиваю я, когда он в третий раз возвращается к витрине с гравированными железными шарами.

Он поднимает глаза. — У вас, говорят, бывают… редкие штуки. Не для всех.

Говорит почти шёпотом — и сразу раскаивается. Его щеки вспыхивают, он откашливается.

Я киваю. — Бывают. Не всегда на витрине.

Разочарование в его взгляде сменяется надеждой. Я опускаю руку под прилавок и извлекаю миниатюрный череп необычной формы, вытянутый назад, с высокими скуловыми дугами и узкими глазницами. Очевидно древний, он вырезан из тронного дерева, с выжженными по темени плавно извивающимися символами.

Аккуратно кладу его на прилавок, смотрю покупателю в глаза и тихо говорю: — Работа первых поселенцев. Это символы эфирной картографии, которые они позаимствовали от исконных обитателей этого мира.

Нельзя говорить слишком много. Пусть сам додумает нужное. Насколько я знаю, никаких исконных обитателей в ближайших системах никто не находил. Правда, в пределах сектора обнаружены останки двух разумных цивилизаций — очень старые, порядка миллиона лет.

Странный парадокс — только две живые цивилизации на всю галактику: люди и Параллели. И великое множество мертвых.

А работа качественная. Мой приятель из мастерской знает множество способов старить дерево или металл.

Ход мысли клиента идет по выгодному для меня руслу. Он крутит череп в пальцах, а я оцениваю его костюм и манеру держаться. Офисный служащий, с некоторым образованием, но в строгих рамках официальных программ. Не псих.

Он поднимает на меня глаза, и я тихо говорю: — Пятьсот пятьдесят кредитов.

Выдержав секундную паузу, он кивает и лезет в карман, ну а я — за упаковочной бумагой. Аккуратно пеленаю череп, укладываю в картонную коробку, принимаю от покупателя купюры и говорю: — У нас бывают очень необычные вещи. Но сложно говорить о регулярности поставок, сами понимаете... — Да-да, я понимаю, — торопится он. Теперь ему не терпится уйти.

Провожаю его взглядом. Сажусь и углубляюсь в чтение. Скучаю так около часа, иногда поглядывая в окно на редких прохожих, перешагивающих через бегущие по улице ручьи.

Уже собираюсь выйти покурить, как дверь распахивается снова. Этого человека я ждал.

Лет пятидесяти. Плечи узкие, голова плешивая, как камень, поросший мхом. Одежда из тех, что не меняется годами: куртка с липучками, серая рубашка, брюки невнятного покроя. На вид — отставной чиновник невысокого ранга. Но этот давно зацепился за магическую подкладку реальности. Мой постоянный клиент, энтузиаст.

Он не смотрит на витрины, сразу подходит к прилавку и облизывает губы.

— Готово?

— Как договаривались.

Поднимаю крышку и извлекаю длинный свёрток, запаянный в чёрную плёнку. Передаю ему. Он взвешивает его в руке с видом человека, получившего нечто священное.

— Доставили ночью, транзитом через Стемар. Больше таких не будет, тот канал закрылся.

— И это... точно?

— Вы же знаете.

Мягко улыбаюсь. Он кивает и достает деньги — 345 кредитов, заранее подготовленные, сложенные вдвое. Передавая, не пересчитывает. Зато пересчитываю я. Он хочет верить — это нужно нам обоим. Я дарю ему смысл, прикосновение к тайне, бунт против системы с минимальным риском. Он даёт мне деньги.

Торговля артефактами чужих культур серьезно ограничена по очевидным причинам. Ксенотехнологии? Запрещены. Официально не существуют. Стоят как звёздная система. Я торгую подделками — и поэтому еще жив.

Полгода назад у меня был рейд. Вежливый, без выбивания дверей. Отряд остался у входа — в броне, с карабинами наперевес. Внутрь зашли двое: один с нашивками, второй в штатском. Они прекрасно знали, что на полках — сплошная бутафория, ничего по-настоящему запретного.

Крутили в руках "корону Невоша" — систему усиления пси-сигналов, не требующую источников энергии. На самом деле — довольно милое произведение ювелирного искусства в органическом стиле. Внутри крошечный транслятор, иногда выдающий зацикленный фрагмент речи на несуществующем языке. Я продал таких три.

Поухмылялись, пошарили глазами по витринам, сунули нос под прилавок. Побеседовали, вежливо напомнили о пищевой цепочке. Я, как водится, "нашёл" под прилавком конверт с пятьюдесятью кредитами.

— Вы обронили.

Поблагодарили и ушли. Всё чисто.

У меня есть пара знакомых в мастерских — они делают псевдохирургические инструменты загадочной Второй расы, рунические гадательные машины, древних идолов и телекинетическое оружие. Некоторые, особо удачные образцы, мы даже поставляем за пределы сектора. Обычному покупателю - обычный хлам. Иногда попадается что-то особенное — для особых клиентов.

Старик научил меня работать так. Волшебник должен притворяться фокусником — тогда можно носить балахон, расшитый звездами, не снимая. Разговаривать с мумиями и посещать земли по ту сторону сна — это не вызовет вопросов.

Проводив постоянного покупателя, выхожу покурить. Потом встречаю ещё одного — по виду студента, продаю ему Звездный атлас в виде гравированной костяной пластины с булавочными проколами созвездий чужого неба. Этот не из-под прилавка, поэтому цена в пять раз ниже — и я принимаю оплату кредитным чипом.

Пора бы пообедать. Берусь за табличку с надписью "Открыто", висящую на двери, собираясь повернуть её другой стороной. И вижу лицо по ту сторону стекла.

Мужчина. Стоит, не двигаясь — просто смотрит на меня. Старше меня лет на двадцать, возможно больше. Седой. Светлый плащ, аккуратно зачёсанные назад волосы, впалые глаза, тонкие губы. Не местный — это понимаю сразу. И точно не мой покупатель.

Отступаю на шаг и открываю дверь. Он входит, оглядывается неторопливо, но внимательно: полки, витрина, часы, мои руки. Чувствую, как кожа на затылке стягивается — у него неприятная манера смотреть сквозь предметы.

Он не проходит к стеллажам. Поворачивается ко мне и спрашивает: — Вы когда-нибудь слышали о Беренике?

Мир вздрагивает. Не сразу понимаю, что не дышу. Сердце рвётся в горло, в ушах гул. Пальцы, которыми я сжимаю табличку, белеют. Выдыхаю, не сразу нахожу голос:

— Простите? Никогда... не слышал.

Он задерживается всего на миг. Кивает — не мне, а самому себе — и выходит.

Закрываю дверь. Потом — на всякий случай — и запираю.

Старательно вытираю прилавок. Чепуха какая-то. Старик умер восемь... десять лет назад! Очень далеко отсюда. Я научился от него кое-чему. Знал несколько его укрытий, имена тех, с кем он работал. Некоторые — до сих пор помнят меня. Нивора была его запасной норой, одной из многих. Поэтому я здесь. Поэтому знал о тайнике, где была спрятана Голова Береники. На деньги от её продажи я открыл этот магазин. Тогда мне казалось, что я унаследовал немногое: сотню историй, десяток контактов. Но теперь думаю... что мог унаследовать и проблемы.

Сажусь. Смотрю в окно. Мир за стеклом не изменился — только дождь закончился. О таких вещах так не спрашивают - если хотят получить ответ. Даже для провокации это слишком грубо. Я мог ослышаться. Странный визитёр мог иметь в виду что угодно. Береника — это просто имя. Прямой связи между Механизмами Памяти и Стариком нет — я открыл магазин через год после того, как переселился сюда. Не буду сейчас об этом думать.

Жаль, что не храню спиртного в магазине. Собирался пообедать.

Можно будет зайти в мастерскую. Может, у Жана готова партия новых тотемов. Может, он снова перебрал вчера и проспит до вечера. Может, не стоит туда идти совсем.

Но сначала — в столовую. Выхожу на улицу. Асфальт подсыхает, только в углублениях блестит вода. Два квартала до столовой прохожу, почти не замечая дороги. Вывески, лица, транспорт, всё скользит мимо, как сквозь запотевшее окно.

Собираю на поднос пару тарелок, не глядя на содержимое. Какое-то мясо с овощами. По крайней мере, горячее и недорогое. Механически съедаю и запиваю стаканом чая.

Выбиваю из пачки сигарету и направляюсь в сторону мастерской Жана.

Мастерская через две улицы отсюда, в переулке, которого нет на городских картах — разве что на полицейской. В окне первого этажа изнутри приклеена выцветшая карточка: "ТЕХНОГРАФ — ремонт вычислителейи интерфейсов". Он тут и живёт. Стучу дважды, потом ввожу код на панели замка — он всё равно не откроет.

Запахи здесь всегда одинаковы: горелый металл, пластик, клей — и что-то приторное, вроде дешёвых духов. Словно вычислитель сгорел в парфюмерной лавке.

Трезв. Сидит за длинным столом, заваленным интерфейсными схемами, бакелитовыми корпусами вычислителей, линзами и резаками. Над головой — длинный светильник, тусклый и пыльный. На Жане его фирменный синий клеенчатый фартук, в разводах краски, с прожжёнными кислотой дырами. Поднимает голову, в очках отражается белая полоса света:

— Ты опоздал.

— Я не говорил, что приду. — Он отмахивается, как от мухи, и указывает на край стола.

— Смотри. Новая серия. Криптототемы. Три алфавита, закольцованные формулы, кристаллы из старых вычислителей. Убедительно выглядят. Один даже издаёт звук, если потрясти.

Беру в руки первый — цилиндр в медной проволочной оплётке, с кварцевым фрагментом в верхушке. Внутри что-то действительно булькает и потрескивает, над прозрачным окошком сверху пробегают тени непонятных символов.

— Не развалится?

— Что за подход! Это произведение искусства.

Он усмехается. Глаза светятся — гордится собой. Снова создал нечто способное обмануть. Или вдохновить.

— Ещё не решил, как их назвать. Может, "Осколки Забытого Договора"? Или "Трофеи Пустотного Дворца"?

— Пусть будет "Трофеи". Лучше продаётся.

— Половина от торгаша, половина от сказочника. — Он вздыхает. — У тебя бы и "пепельница с ножками" продавалась как "Ключ от Рая".

— Если это увеличит продажи — почему нет?

Снимаюсо стола еще две непонятные штуки. Одна действительно симпатична — янтарная сфера с плавно смещающимися вкраплениями чего-то, напоминающего жидкий металл.

— Сделай мне ещё парочку. И осторожнее со звуковыми эффектами. Один клиент утверждал, что тотем говорит с ним голосом его умершей матери.

Смеётся почти искренне. — Воображение.

Складываю покупки в сумку, оставляю деньги на краю стола. Он не прощается — просто кивает и снова погружается в работу.

Возвращаюсь в магазин и расставляю новинки на полке. Это будут Трофеи из Пустотного Дворца, захваченные героической гвардией в сражении на другом конце Галактики и нелегально переправленные прямо в мой магазин: янтарная сфера с плывущими в ней ртутными облачками, маленький идол из позеленевшей бронзы и булькающий криптототем, над которым снова засветились странные символы.

До закрытия остается часа три. Входит парочка — обнявшись, совсем молодые, смеющиеся. Он пытается выглядеть старше, она — загадочнее. Покупают книгу в потёртом кожаном переплёте: "Ритуалы Безымянных", работа приятеля Жана пятилетней давности. Обложка с серебряным тиснением, страницы искусственно состарены, запах мускуса и лаванды.

— А правда, что если прочесть вслух... — спрашивает она, хихикая.

Пожимаю плечами. — Я бы не пробовал.

Они уходят довольные, приобщившись к тайне.

В шесть переворачиваю табличку на двери, тушу свет в витрине, активирую сигнализацию. Закрываю дверь, проверяю замок.

Темнеет. Возвращаюсь по улице в сторону дома, но не дохожу пару кварталов. Пойду-ка я в кабак. В "Железную Деву".

Бар утоплен в подвальном этаже бывшего административного корпуса. Спускаюсь по узкой лестнице — сырой бетон, запах железа. Дверь открывается внутрь — туго, с дребезжащим звонком.

Внутри темно и тепло.

"Железная Дева" — потому что за стойкой в углу стоит древняя "Утроба Покаяния", нейро-клеть, снятая с шагающей боевой машины. Но это имитация — для туристов. На ней даже лежит несколько мелких монет — то ли чей-то простодушный дар, то ли антураж, придуманный барменом. Тогда они, наверное, приклеены. Завсегдатаи знают, что в саркофаге Айронхэд хранит бутыль Лунных Слёз. За всё время существования бара не нашлось идиота, который решился бы попробовать пойло с таким названием. Мне тоже предложили, когда впервые сюда заглянул — но в лице бармена было столько напряжённого ожидания, что я ограничился пивом.

Мягкий тёплый свет люменосфер, закреплённых вдоль стен. Две стены бетонные, ещё две — несомненно тоже, но оклеены пластиковой плиткой под дерево. Четыре столика. Очень уютно. Потолок, почему-то, высотой в три метра, тёмно-синий, с золотыми звёздочками, собранными в незнакомые созвездия.

За барной стойкой сегодня Роза. Мощная, как линейный крейсер. Левый бицепс толщиной с моё бедро украшен выцветшей татуировкой: сердце, стянутое колючей проволокой. Когда-то это, наверное, выглядело трогательным. Теперь кажется предупреждением. Лицо грубое, широкоскулое, с тяжёлой челюстью. Если приглядеться — лет двадцать назад её могли назвать красивой. Роза не улыбается, не здоровается — кивает, если повезёт. Голосом пользуется реже, чем кассовым терминалом.

Подозреваю, что она совладелец бара,вместе с Айронхэдом, хотя никогда не видел, чтобы они хотя бы переглянулись. Мы знакомы давно, но общение у нас несложное: я заказываю — она наливает.

Киваю, прохожу к своему месту — у стены, третий столик от узкого окошка под потолком. Сажусь. Роза спрашивает взглядом, уже наливая. — Да. И чашку кофе.

Она ставит две рюмки на поднос, подходит, ставит передо мной и молча уходит. Закуриваю. В зале почти тихо.

Пара незнакомых мужчин у стойки шепчется, у одного лицо в ожоговых пятнах. В дальнем углу кто-то дремлет над стаканом. Музыки нет, только редкий звон посуды да капель за окном.

Придвигаю к себе пепельницу. Выпускаю дым через нос. Всё работает в связке — алкоголь, никотин, полумрак. Нервы постепенно успокаиваются.

Странный гость пришел ко мне, но не за мной. Он шел по следу Старика и его дел. Тот подобрал меня с улицы, когда меня вышибли из Лётного училища. Мне было семнадцать, медицинская несовместимость с новыми препаратами — все мечты прахом. Военным сиротам давался шанс, но только один. Теперь армейская служба была для меня закрыта. Таких везучих на нашем потоке было двое — нас просто выставили за дверь. Комплект одежды и белья — собственность училища — разрешили оставить.

Я зашёл в канцелярию забрать документы, и там меня ждал он, скромно сидя на стуле для посетителей. Высокий, худой, с длинными руками и изрезанным жесткими морщинами лицом. Волосы седые, расчёсанные на пробор, глаза светлые, внимательные. Из-за белой, аккуратно подстриженной бороды он показался мне глубоким стариком, хотя, наверное, было ему лет пятьдесят. В семнадцать всех взрослых видишь древними. Не знаю, как он туда попал — у Старика была способность проникать в самые неожиданные места, получать сведения от самых разных источников. Вначале я подумал, что это вербовщик, собирающий неудачников на мутные контракты, в сговоре с руководством.

Я кипел от детского негодования на несправедливость мира и, конечно, послал его к чёрту. Но он увязался за мной, просто шёл позади, метрах в пяти. Когда я зашёл в переулок — внезапно оказался прямо за моей спиной и, схватив за плечо, развернул к себе. И я увидел чудо.

Он держал в ладони нечто — прямоугольный брусок, чуть длиннее пальца, пульсирующий мягким, едва заметным движением. Как будто пространство закручивалось вглубь, в многослойную спираль, и каждый слой отражал меня — но не совсем меня. То старше, то моложе, то с лицом, искажённым страхом или восторгом, иногда — с выражением, которое мне было не распознать. В моём уме открывались двери в пространства, полные радости и покоя. С каждым мгновением я возносился всё выше, всё ближе к тому, чем был на самом деле. Потом переливчатый брусок перед моим лицом исчез, и я снова оказался в грязном переулке, наедине со Стариком. Только я почему-то лежал на земле.

— Вижу, работает, — сказал он спокойно. — Хочешь узнать, что это?

Потом мы сидели в кафе и разговаривали. Конечно, я спросил: — Почему я?

— Я смотрел твоё личное дело, ты подходишь.

— Потому что у меня нет родных?

— Поэтому тоже. — Он усмехнулся. — Ты никогда не станешь офицером. Но ты можешь стать полезным.

— Кому?

— Мне. А потом и себе. Это будет сложнее.

Его слова мало что для меня значили. Я задавал вопросы, потому что знал — люди договариваются, так принято. На самом деле, всё решил тот момент, когда я увидел ту упакованную спираль вероятностей, увидел чудо. Я хотел ещё чудес, и он это знал.

Я занял пустовавшую вакансию пилота, помощника, мальчика на побегушках — выполнял приказы без раздумий. Училище приготовило меня к этому. У Старика был корабль, и он знал, где искать. Мы летали вместе несколько лет. Я взрослел. Я видел чудеса. Потом он умер — ушёл и не вернулся. Я поступил согласно приказу — улетел один. В систему, где мы в последний раз разговаривали с людьми, где он получил наводку, которая его убила.

Система Тессара, провинция Велискордия — очень далеко отсюда. Я не пытался взыскивать долги, мы оба знали, на что шли. По крайней мере, Старик знал. Я остался. Его контакты — мои. Его доверие — моё. Те, кто направлял его, знали, кто я. Что со мной можно иметь дело. Конечно, это не могло хорошо закончиться.

Голова Береники — это ксенотех, причём настоящий. Единственный в своём роде и на редкость мерзкий. Береника — так она мне представилась, когда я вытащил её из ёмкости. Я уронил её обратно в питательный раствор и блеванул.

В бумагах Старика она тоже значилась как Береника. Хотя могла соврать — врать она умела. Если нечто выглядит как человеческая голова, это ещё не значит, что она когда-то принадлежала человеку. А головы, отделённые от тел, говорить не должны. Я не стал разбираться. Сбросил её Валтасару — всё, чего боюсь касаться, уходит к нему. Он работает только с настоящим ксенотехом, а дальше артефакт уйдёт по цепочке, которую я не знаю и знать не хочу. Валтасар заплатил половину от того, что я запросил — я был рад и этому.

Потому что знал — через день Береника покинет систему. А я снова смогу спать.

И что мне делать теперь? Мочевой пузырь решает за меня, и я направляюсь в туалет. Две кабинки. Одна, как всегда, с табличкой "Не работает". На самом деле, работает, но по-своему.

Ставишь свёрток в нишу за бачком, уходишь. Потом приходит другой — забирает и оставляет оплату. Айронхэд в доле — он гарант сделки. Его бар — нейтральная территория. Никаких сделок за столиками, никаких шёпотов у стойки. Только эта кабинка, только молча.

Возвращаюсь домой не торопясь.Уже поздний вечер: мелкий дождь образует корону вокруг фонарей.

Подъезд. На двери лифта появилась табличка "ремонт" — это внушает надежду. Лестница пахнет не лучше, чем утром — плесень, расплавленная изоляция, следы чужих ужинов. Чёрт, забыл поесть.

Захожу в квартиру. Отправляю куртку на вешалку и сразу иду в кухню. В стенном шкафу нахожу банку какого-то рагу, открываю, ем ложкой, стоя у плиты. Хлеб — черствый, как подошва. Мог бы сварить рис, но не хочу ждать.

Вода из крана журчит глухо и греется долго. Завариваю кофе — третий за день, но не в этом дело. Закуриваю и снова тянусь за книгой.

Сажусь на край кровати, под пятками холодный пол. В тишине изредка слышен шум машин за окном. Размытый свет городских огней слабо освещает стены. Ложусь и гляжу в потолок. Мысленно возвращаюсь к сегодняшнему дню, к словам, к жестам. Как-то все не так.