СОН ПРО НЕСОН

"Поистине, сон не есть не-сон, а не-сон не есть сон. Итак, не про сон сказать, что это сон — всё равно что про сон сказать, что это не сон. Говоря коротко, про не-сон сон, или сон про не-сон." (Наимудрейший, х/ф «Волшебная лампа Алладина»)

Автономия тела

Святослав проснулся в 6:47 — не потому, что так хотел, а потому что тело решило, что пора. Тело у него было самостоятельное. С характером. Своего рода профсоюз.

— Встаём, — сказало тело, скрипнув коленом.
— Ещё пять минут, — ответил Слава, не открывая глаз.
— Пять минут — это миф, — строго заметило тело. — Мы взрослые люди.

Тело вообще любило обобщать. Оно считало себя коллективным разумом органов. Сердце было в нём профсоюзным лидером, желудок — популистом, спина — оппозиционером. Мозг, по мнению тела, был лишь менеджером среднего звена, склонным к фантазиям о свободе.

Иногда Слава подозревал, что тело умнее его. Оно точно знало, когда болеть, когда хотеть сладкого и когда изображать из себя жертву цивилизации. Слава же в это время думал о сознании. Он исследовал его. Неофициально. Внутренне. С переменным успехом.

Он лежал и пытался понять, где заканчивается «я» и начинается «мне холодно».
Где проходит граница между мыслью и спазмом.
В животе урчало — не философски, а требовательно.
Тело не интересовалось границами сознания. Ему хотелось кофе и поср…ть. Срочно.

С детства он был наблюдателем. Не интровертом — нет, он умел шутить, общаться, нравиться. Но внутри него всегда существовала маленькая ложа, из которой он смотрел на происходящее, даже когда участвовал. В университете это называлось «рефлексией». Позже — «перегрузкой». Сейчас он называл это просто: странностью присутствия.

В комнате было обычное утро — серое, аккуратное, с запахом вчерашнего чая и будущего понедельника. Светлана уже не спала. Она умела просыпаться как социальная единица: тихо, рационально, без философии.

Светлана работала в отделе внутреннего контроля крупной торговой сети. Она проверяла соответствие людей инструкциям. Её жизнь состояла из регламентов, отчётов и аккуратных таблиц. В её мире всё имело форму: сроки, нормы, объёмы, штрафы. Даже эмоции она переживала как временное отклонение от стандарта.

Она не была холодной. Просто она верила в форму. В расписание. В то, что если правильно распределить задачи, жизнь станет понятной. В этом смысле она была якорем. Социальной персоной. Лицом, которое надевают, чтобы мир не задавал лишних вопросов.

Слава любил её — странной любовью наблюдателя. Иногда ему казалось, что Светлана — это сама плотность мира. Доказательство того, что всё реально, потому что можно пощупать.

Формальное присутствие

— Ты ночью ворочался, — сказала она из кухни. — И разговаривал.

— Что говорил? — осторожно спросил Слава.

— Что-то про «слои». И про «интерфейс».

Светлана произнесла «интерфейс» так, будто это было подозрительное знакомство.

Слава стоял у окна. Не смотрел — стоял. Пытался понять, проснулся он или просто сменил декорации. Двор выглядел убедительно. Слишком убедительно.

Утро уже состоялось без его участия. Но формально он присутствовал.

— Ты опять не спал? — спросила Светлана из кухни. Не строго. Просто фиксировала факт.

— Спал, — сказал он. — Присутствовал во сне.

— Присутствовал?

Она вошла в комнату, вытирая руки полотенцем и остановилась у двери, как будто тоже решила сначала формально обозначиться.

— Ну да. Тело отдыхало. Я контролировал процесс.

— Контролировал сон?

— Чтобы он не вышел из графика.

Светлана медленно кивнула.

— Слава, сон — это не совещание.

— Любое отсутствие контроля тревожит.

— Ты и во сне тревожишься?

— Я стараюсь быть в курсе.

Она посмотрела на него внимательно. Не с насмешкой — с сомнением.

— Тебе не обязательно быть в курсе всего.

— Обязательно, — спокойно ответил он. — Иначе можно проснуться… и не совпасть.

— С чем?

— С собой.

Пауза.

Светлана вздохнула.

— Ты сейчас здесь?

— Формально — да.

— А неформально?

Он задумался. Не для эффекта — искал точность.

— Частично.

— В процентах сколько?

— Колеблется.

Она присела на край кресла и полотенцем, уже изрядно уставшим от кухни, вытерла со лба испарину.

— Слава, я не могу жить с колеблющимся присутствием. Мне нужен полный комплект.

— Я стараюсь.

— Ты стараешься быть? — уточнила она.

— Я стараюсь соответствовать.

— Чему?

— Всему, — сказал он резко. — Тебе, работе, утру…
Он замолчал.
— Я просто не всегда успеваю… за требованиями утра. Раз уж оно наступило. — добавил он уже тише.

Светлана посмотрела на часы, на мужа.

— Утро не требует. Оно просто есть.

— Вот именно. Оно просто есть. А я должен быть вместе с ним.

Пауза затянулась.

— Ты сейчас разговариваешь со мной или с концепцией? — спросила она тихо.

Он посмотрел на неё — впервые по-настоящему.

— С тобой.

— Тогда скажи просто: ты устал?

Он открыл рот. Закрыл.

Слово «устал» медленно вскарабкалось к горлу и остановилось. Сказать это было бы слишком честно, а он уже вошёл в режим объяснения.

— Я… просто регулирую участие, — сказал он.

Жена встала, поджала губы, приподняла брови и кивнула. Не победно. Не обиженно. Просто зафиксировала — как факт, который не радует, но объясняет многое.

— Слава, жизнь — это не участие. Это жизнь.

И Света стремительно исчезла на кухне.

Слава остался у окна. Он почувствовал раздражение — на её настойчивость, на собственную неопределённость и на двор, который всё так же существовал без его участия.

И это было неприятно.

Дефицит вовлеченности

Слава работал в компании, занимающейся «цифровой оптимизацией поведенческих стратегий пользователя».
Проще говоря — они учили людей хотеть то, что нужно системе.

Он отвечал за аналитику поведения. Его задача была проста: предсказать, чего человек захочет, прежде чем тот сам об этом подумает. Иногда Слава ловил себя на мысли, что его работа — это зеркальная версия Бога, но с KPI.

Офис находился в стеклянном здании, которое выглядело как гигантский смартфон, поставленный вертикально в знак уважения к будущему. Внутри всё было открытое, прозрачное и подозрительно контролируемое.

На входе турникет слегка пискнул, когда Слава приложил карту.

— С возвращением, Святослав, — сказала система голосом, в котором не было ни капли сомнения в его существовании.

Иногда ему казалось, что система рада ему больше, чем кто-либо ещё. Она всегда узнавала его. Не путала. Не сомневалась.

В 9:03 началась планёрка.

Начальник отдела, человек с лицом вежливой паники, открыл презентацию.

— Коллеги, — сказал руководитель, глядя в экран, — у нас минус восемь процентов вовлечённости.

Повисла пауза.
Минус восемь лежало на столе между всеми.

— Это тревожно, — добавил он. — Нам нужно присутствие.

Слава кивнул.

— Присутствие уже есть.

— В каком объёме?

— Колеблется.

— Колебания — это не стратегия.

— Это процесс, — спокойно сказал Слава. — Люди присутствуют, но не участвуют.

Руководитель медленно снял очки.

— Это как?

— Они открыли приложение.

— И?

— И смотрят.

— И?

— И ничего.

— То есть они внутри, но не с нами?

— Формально — с нами.

— А неформально?

— Наблюдают.

В комнате стало тише.

— Нам не нужны наблюдатели, — сказал руководитель. — Нам нужны участники.

— Чтобы участвовать, нужно верить, — заметил Слава.

— Во что?

— В происходящее.

— У нас происходит рост, — сказал руководитель.

— Пока минус восемь.

— Это временно.

— То есть рост отрицательный?

— Слава, — произнёс руководитель мягко, — ты предлагаешь что?

— Зафиксировать отсутствие участия.

— Это уже зафиксировано.

— Тогда признать его формой участия.

— Отсутствие — форма?

— Конечно. Человек не кликает — значит, он думает.

— Нам не нужно, чтобы он думал. Нам нужно, чтобы он нажимал.

Слава кивнул.

— Тогда, возможно, нужно убрать возможность думать.

Тишина. Пауза стала гуще корпоративного кофе.

Руководитель встал.

— Так, коллеги, — сказал он, — нам нужно повысить осознанность.

— Осознанность нажимания? — уточнил Слава.

— Осознанность присутствия.

— То есть человек должен понимать, что он присутствует?

— Да.

— А если он поймёт, что не хочет?

Пауза стала уже не рабочей.

— Слава, — сказал руководитель тихо, — нам не нужно, чтобы он хотел. Нам нужно, чтобы он был.

— Тогда, возможно, нужно ввести подтверждение бытия, — сказал Слава. — Кнопку «Я есть».

— Она уже есть. Это вход в систему.

— А если он вошёл и не существует?

Никто не улыбнулся.

— Запишем: усилить вовлечённость, — сказал руководитель. — И снизить философию.

— Философия не мешает, — ответил Слава. — Она просто не конвертируется.

Совещание продолжилось. Минус восемь процентов аккуратно распределили по отделам. Присутствие осталось без владельца.

Точка на диаграмме

— Ты это серьёзно сегодня про «убрать возможность думать»? — спросил Славу маркетолог у кулера.

— Абсолютно. Если участие измеряется нажатием, всё остальное лишнее.

— Ты иногда говоришь так, будто всё это ненастоящее.

— А разве не так?

Маркетолог усмехнулся, но не очень уверенно.

— Слушай, если всё ненастоящее, то зарплата тоже?

— Зарплата самая настоящая. Это и настораживает.

— Ты странный.

— Это комплимент?

— Это предупреждение.

Слава хотел что-то ответить, но вдруг на секунду всё стало… тихим. Шум офиса как будто приглушили. Люди двигались, но без звука. Маркетолог продолжал говорить, но рот его открывался без голоса.

Слава моргнул. Звук вернулся.

— …я говорю, тебе бы в отпуск, — закончил коллега, ничего не заметив.

— Наверное, — сказал Слава.

Он посмотрел на кулер. Вода текла. Но ему показалось, что струя на мгновение застыла в воздухе.

Он ничего не сказал. Просто впервые почувствовал лёгкий страх.

Иван появился у его стола ближе к обеду.

Иван работал в отделе машинного обучения. Он занимался обучением нейросетей распознавать человеческие предпочтения. Его страстью были данные. Он верил в то, что любой мистический опыт — это плохо размеченный data-set[1].

Иван был материалистом не по убеждению, а по темпераменту. Он не отрицал душу — он просто не видел её в таблице.

— Слушай, — сказал Иван, — ты опять выглядел так, будто наблюдаешь всё это со стороны.

— Я и наблюдал.

— Это иллюзия. Сознание — функция мозга. Мозг — орган. Орган — биология. Всё просто.
— Ты сейчас звучишь как инструкция к микроволновке.
— Зато работает, — пожал плечами Иван. — Нажал кнопку — получил разогретую реальность.
— А наблюдатель?
— Нейронная петля.
— А кто осознаёт петлю?
— Другая петля.
— А если петли закончатся?
— Они не заканчиваются. Они рекурсивны.
— То есть бесконечны?
— Нет. Просто пока не доказано обратное.
— А если вдруг окажется, что наблюдатель вне мозга?

Иван посмотрел на него.
— Ты просто не выспался.

Слава зевнул. Громко. Неловко.
— Может, — сказал он, почесав переносицу. — Но зевота не отменяет вопрос.

Иван посмотрел на него внимательно:
— Тогда мне придётся обновить прошивку.
— А если обновление не установится?
— Тогда зависнешь. И тебя перезагрузят.
— Кто?
— Биология, Слава. Всегда биология.

Это было сказано без угрозы. Как констатация факта.

Иногда Славе казалось, что Иван — это голос эпохи. Эпохи, которая решила, что смысл — это побочный продукт обработки информации.

Днём произошло нечто мелкое и странное.

Он смотрел на монитор, где отображалась тепловая карта поведения пользователей. Красные пятна, жёлтые зоны, холодные участки интереса. Вдруг ему показалось, что карта смотрит на него в ответ. Что он сам — просто точка на чьей-то диаграмме.

Ощущение длилось секунду. Но в этой секунде было больше реальности, чем в утреннем кофе.

Интерфейс реальности

Вечером дома Светлана рассказывала про проверку в их филиале. Один сотрудник не соблюдал регламент приветствия клиентов. Не тот наклон головы. Не та интонация.

— Представляешь, — сказала Светлана, не глядя, — он сказал «здравствуйте» без улыбки.

Слава оторвался от чашки.

— Как без? Совсем?

— Совсем. Лицо рабочее. Нейтральное.

— Может, у человека день не задался.

— День — это его личное. А лицо — корпоративное.

Слава задумался.

— А если у него зуб болел?

— Зуб в регламенте не предусмотрен.

— Странно, — сказал Слава. — Тело есть, а регламента на него нет.

Светлана вздохнула, как человек, который сто раз это объяснял, но всё ещё надеется.

— Есть шкала. Минимальная улыбка — уголки вверх. Максимальная — с глазами. Без глаз — считается формальной.

— А если глаза у человека уставшие?

— Тогда он не должен работать с клиентом.

— А если он вообще уставший?

— Тогда пусть отдыхает. В нерабочее время.

Слава посмотрел на Светлану внимательно.

— А ты сама улыбаешься по шкале?

— Я улыбаюсь по стандарту, — сказала она. — Мне за это платят.

— А если не заплатят?

— Тогда улыбка будет добровольной. Но менее качественной.

Он кивнул.

— Понимаю. Бесплатная улыбка всегда подозрительна.

Светлана впервые посмотрела на него.

— Ты сейчас шутишь?

— Нет, — сказал Слава. — Я тренируюсь.

— В чём?

— В том, чтобы выглядеть радостным, когда внутри… — он замолчал.

— Когда внутри что? — спросила она.

Слава пожал плечами.

— Внутри пока не утверждено.

Они помолчали.

— В любом случае, — сказала Светлана, — клиент должен чувствовать заботу.

— А сотрудник?

— Сотрудник должен чувствовать инструкцию.

Слава допил чай. Чай был без сахара. Он это заметил слишком поздно.

— Знаешь, — сказал он, — если долго улыбаться по регламенту, можно забыть, зачем вообще улыбка.

— Зато показатели растут, — ответила Светлана.

— А человек?

— Человек — побочный эффект сервиса.

Слава кивнул. Улыбнулся. Немного криво. Без стандарта.

Ночью ему приснилось детство.

Двор. Песочница. Ладонь матери.

И голос:

— Ладушки-ладушки, где были? — У бабушки.

Во сне это звучало не как игра. Как код доступа.

Он хлопал в ладони — и каждый хлопок отдавался не в коже, а глубже. Словно проверяли: ты внутри или уже снаружи?

Потом он увидел себя — взрослого — стоящего напротив. Тот взрослый был чуть прозрачнее. Чуть спокойнее. И смотрел с лёгким сочувствием.

— Ты не тело, — сказал прозрачный.

В этот момент тело резко проснулось. Слава сел в кровати. Сердце билось быстро. Светлана спала. Комната была прежней. Но что-то изменилось. Как будто в идеально гладкой поверхности мира появилась микротрещина. Незаметная. Неопасная. Пока.

— А если это просто интерфейс? — тихо спросил он в темноту.

И вдруг ему стало по-настоящему страшно. Не метафизически — по-человечески. Он резко вдохнул, как будто провалился во сне.

— Я не хочу исчезать, — сказал он вслух.

И сразу почувствовал неловкость. Как будто признался в чём-то детском.

Тело молчало. И это молчание было громче любого ответа.

За окном начиналось утро — аккуратное, логичное, материальное. Город дышал. Люди готовились к работе. Система работала. И только Слава вдруг почувствовал, что обычная жизнь — это, возможно, самая изобретательная форма маскировки. Он посмотрел на свои руки. Они выглядели надёжно. Слишком надёжно.

В груди неприятно потянуло — как перед простудой.

Трещина была крошечной. Но через неё уже дуло.

[1] Набор данных (англ.)