Сонечка

Аглая Маевская

Сонечка

Было это очень давно, во времена, когда ребенок становился причиной брака родителей чаще, чем причиной медицинских манипуляций, когда все это было сложно и оттого, запутано и иногда трагично.

Я была именно таким ребенком. Мои родители поженились ввиду «обстоятельств», когда быть родителями они не умели и не хотели, а потому при всякой возможности меня ссылали к бабушкам, а мелкую и вовсе оставляли там месяцами. Однако жаловаться не стоило ― мне там всегда было хорошо.

С Ларочкой маминой мамой и МарьВасильной её мамой было уютно и спокойно, дом был наполнен запахами пирогов и варенья, всё имело своё место и время. Но главное, всем было до всех ровно столько дела, сколько нужно, а не сколько осталось после... ну вы понимаете. В общем старые и малые в нашем доме жили медленно и обстоятельно.

И только один раз в год в этой размеренной тихой жизни свершался переворот, гром и молния и прочие бесчинства ― на Ларочкин день рожденья приезжали из Москвы её подруги, и это действо приводило наш милый мир в состояние трепетного ожидания и нешуточной подготовки.

С самого утра все говорили громче обычного. Готовить начинали за пару дней, но всё равно с раннего утра дым стоял коромыслом. Готовили столько, что можно было заподозрить ожидание в гости гвардейский полк, тарелки громоздились она на другой, а пол на балконе был уставлен странными судочками, накрытыми салфетками. Ради приезда этих четырех степенных леди, бабушка доставала нарядное платье и туфли. Эти туфли навсегда остались в моем сердце ― я точно знала ― на праздник к гостям женщина должна выходить на каблуках.

Компания собиралась после обеда. Первой всегда приезжала Громогласная Тамара, за ней маленькая кругленькая Зоенька и почти всегда вместе Софрина и Женечка Добровольская, мама будущей известной актрисы. Называть их другими именами у меня никогда не получалось, так же как и все вместе они именовались исключительно «Девочки».

Бабушкины «девочки» приезжали шумно, обнимались, доставали какие-то немыслимые по тем временам подарки, при чём не только Ларисе, но и бабуле, и конечно же мне. Я, сколько себя помню, чувствовала себя на этих праздниках полноправным гостем, сидела за столом со всеми, рассуждала о погоде, чем веселила аудиторию невероятно. А они смеялись, рассказывали интересное и вспоминали, вспоминали, вспоминали... Ну и конечно же подыгрывали пятилетней «участнице банкета».

Все без исключения баловали меня мелкую как могли, но особенно в этом усердствовала тишайшая Соня. Она никогда не приезжала с пустыми руками. Сажала меня на коленки прямо в прихожей, целовала в макушку и долго не отпускала. Дарила какие-то невероятные духи в пузырьке в виде жёлудя, куколок, которых в нашем бедняцком мире было не достать, какие-то сладости и еще горы всего того, что пожилая одинокая женщина могла привезти симпатичной «всеобщей внучке».

Первый раз увидев меня, четырёхлетнюю, Соня заплакала, но разумеется я этого помнить не могла. Как не могла и знать почему… Однако история эта в нашем мире всегда присутствовала и однажды я её всё-таки услышала, разумеется после очередного дня рождения, и конечно же на кухне. Как известно самом «историческом» месте каждого дома. Лилась вода, звенели тарелки, полотенца мелькали сразу в нескольких местах…

― А ведь Соня училась со мной на одном курсе, ― проговорила внезапно бабушка Ларочка передавая чистые тарелки своей подруге Зое. ― Помнишь Зоенька тот курс химиков, самый первый в конце войны? Ты еще нас застала всего на год…

Зоя резко обернулась и как будто осела…

― Ты не поверишь, я как раз думала о Софрине, она была задумчивая, но стала веселой в последнее время… Лара расскажи всем, я так люблю, когда ты рассказываешь…

И история прорвалась…

Соня и Лара поступили туда в 1944 году. Война еще шла, но жизнь уже начала восстанавливаться, специалисты были нужны больше чем солдаты, и после «пустых наборов» появился самый настоящий полный.

Московский Институт Тонкой химической технологии располагался в зданиях дореволюционных Высших женских курсов на Пироговке, в Фармацевтическом корпусе. Рядом в Педагогическом корпусе учились будущие учителя, а в сестринском, прямо по соседству ― молодые врачи, их, к слову, набирали все годы войны, а вот педагогов и химиков набрали только сейчас. Забавно, что и до революции и тогда в конце войны ― это было средоточие новой жизни, какой-то невероятный островок свежего молодого дыхания посреди города, очень уставшего от войны и не только.

Думаю понятно, почему в 1944 на курсе были одни девчонки. Молодые, бойкие и прекрасные они были полны надежд и конечно привлекали внимание молодых врачей, учившихся по соседству. Романы возникали постоянно, но мальчиков врачей всё-таки было сильно меньше, что не мешало всем женским курсам пребывать в состоянии влюбленности, совершенно не глядя ни мир вокруг.

На курсе «химичек» уже было несколько сложившихся пар, но самый «видный» роман закручивался вокруг всеобщей любимицы Сонечки Зейгель.

Не сказать, что Соня, была среди них самой красивой или самой эффектной, вовсе нет. Но она точно была самой необычной: невысокая худенькая еврейская девочка притягивала как магнит своими огромными черными глазами, обволакивала низким тихим голосом и вроде бы ничего особенного не делала, но, когда она говорила, её всегда слушали не отрываясь.

И конечно молодой хирург выбрал её, а окружающим оставалось только завидовать ― их роман распускался как цветок, пробивающийся из всего, что отжило, а война своё точно отжила. От этого неожиданного взаимного чувства, от того, что всё налаживается, да, наверное, и от самой молодости, которой наконец дали зеленый свет, Соня превратилась из «глаза на ножках» в сущую красавицу. Её «жених» врач тоже был красавцем ― ну что тут скажешь ― молодой хирург ― даже Ларочкин ухажёр лётчик выглядел не так перспективно.

Но главное всё было очень и очень красиво...

Он был постарше, заканчивал ординатуру и уже практиковал, каждый день ждал её у кованной ограды с какими-то крошечными цветочками, как будто не было никаких революций, советского союза и войны, а просто прекрасную курсистку Софрину Зейгель поджидал молодой перспективный хирург Роман Завьялов и мечтал о её черных глазах, чтобы утонуть в них навсегда.

Ну по меньшей мере так это выглядело… ровно до тех пор, пока Сонечка не поняла, что беременна ...

Как это бывает у совсем неопытных барышень, поняла она это не сразу. Сонина мама жила далеко, подружки совершенно в этом не разбирались и когда наконец вариантов не осталось Соня погрузилась во второе после влюблённости любимое женское состояние ― будущее счастье. И вот этому счастью как раз уже никто не завидовал, потому что все кроме Сони видели правду.

Узнав «новости» Сонечкин врач как-то сразу уменьшился в росте, стал некрасив лицом и дела сразу перестали позволять ему гулять и веселиться. Но Соня была на седьмом небе: она уверяла подруг и себя в первую очередь, что он привыкает, что и правда дела…

Но время шло, и с каждым днём прибавлялось только аспектов, которые не входили, не позволяли и не могли быть по определению… Встречи стали редки и на каждой выяснялись всё новые и новые подробности…

Оказалось, что будущей карьерой молодой хирург был обязан своему дяде профессору, который возьмёт его на кафедру только если Роман женится на племяннице его жены. Её, племянницу, нужно было выдать замуж непременно за доктора и «…что же не за нашего Романчика?». Что квартирный вопрос у него катастрофический и ему вообще сейчас жениться нельзя, просто некуда привести ни жену, ни ребенка, а Соня живет в общежитии, не к матери же в Коломну им ехать ― губить себя и карьеру. И вообще ребенок ― это очень дорого, а у него диссертация и времени совершенно нет на подработки и всё такое… Видеться они перестали.

Пару недель Соня ещё крепилась, но начала сдавать: завалила зачет, плакала, подолгу молча смотрела в окно. Подружки вокруг обливались слезами вместе с ней, и, наконец, знакомые девочки-медички нашли Завьялова на кафедре и силой притащили на разговор с Соней.

Маленькая как воробышек Соня снова превратилась в одни глаза и смирно сидела на скамейке в скверике, соединявшем все три института. Потому что нужно было решать, ей это было понятно. Какая уж тут гордость…

Соня вернулась в общежитие затемно, зарылась в подушку и завыла. Девочки повскакивали с кроватей, а она уже выла белугой, и соседки заплакали вместе с ней, потому что поверить в это не мог никто. Так и пролежали втроем на одной кровати всю ночь и еще два дня убитые одним горем на всех. Там их и нашла Тамара, комсорг химического факультета.

Подняла, умыла всех троих и потащила в институт. Надо было жить дальше, они со всем справятся, а она, Тамара, точно заставит его жениться! Всё!

Соня кивала головой, на всё соглашалась, дежурно вставала утром, ходила на лекции, и ещё примерно месяц дело не двигалось. Но ситуация скоро должна была стать заметной, а так как Соня всё ещё была в институте, уезжать к матери зализывать раны точно не собиралась, Роман начал беспокоиться. Советский союз имел обыкновение на такие ситуации наваливаться, что называется, «всем миром», безоговорочно, безапелляционно и главное с вредом для всех.

Однажды вечером хирург снова стоял у ограды, но радости это не вызвало ни у Сони, ни у её подруг. Правда в отличии от них, будущая мать глаз не опустила, напротив, она посмотрела на него очень пронзительно и тихо попросила девочек её оставить. А ещё через полчаса вышла из общежития с сумкой, и уехала к нему на все выходные. Соседки затихли и сжали кулачки на удачу.

Не помогло.

Соня вернулась вся белая, от разговоров уклонялась, а Ларисе между делом сказала, что с врачом всё и с ребёнком тоже. Она думала, что никому нет дела, а весь курс трясло от этой истории, и конечно девочки всё поняли. Весь второй фармацевтический почти месяц ходил такой же белый как Соня, и пара кавалеров точно была выгнана от греха подальше. Однако подробностей никто так и не узнал. Соня выглядела так страшно, что спросить девочки не решились, сама же она конечно не рассказала.

И молодость взяла своё.

Весна 46 года… о чем они могли ещё думать? Жизнь не покатилась, она понеслась... у всех... кроме Софрины Зейгель.

Соня жила как в тумане. Училась, потом работала, куда-то ходила, ездила, но замуж так и не вышла. Только когда на горизонте замаячила цифра сорок, Сонечкины подруги узнали наконец подробности той старой истории, и это знание не принесло им облегчения.

Чудесный доктор из их общей молодости в момент шокирующего происшествия оказалось был уже женат на той самой «племяннице», и жена его тоже была тогда беременной. Из-за страха подцепить заразу в голодном послевоенном городе, она все 9 месяцев сидела в деревне, потому и был её муж свободен как ветер. Ну и ещё потому, что он её никогда не любил, а любил он даже не Соню, а только беззаботность и легкость бытия. К слову сказать, это его и погубило.

Родить ребенка в 46 году без мужа, без работы, студентке второго курса из маленького городка мог бы посоветовать только совершенный идиот. Аборты конечно тогда уже делали, но направить на них мог только врач, а Соня была не замужем и, следовательно, чтобы избежать скандала и не вылететь из института, а заодно и из комсомола нужно было как-то договариваться, платить и всё такое. А ещё об аборте без направления могли узнать, и начались бы сложности, и эта Тамара ходила на медицинский факультет и требовала разобраться… В общем доктор Роман заключил, что аборт ― это негуманно.

Гуманным же «наше будущее светило» считало прогрессивный метод, который изучал его друг на кафедре гинекологии, вместе с которым они и сделали Соне укол, от которого беременность исчезла, как и не было.

Чудеса медицины, да и только.

Через месяц после этого, уже сдав сессию Соня внезапно на 2 месяца уехала «отдыхать в Крым». Это всех тогда удивило, ну а теперь всё встало на свои места.

Сразу после финального экзамена Соня почувствовала себя плохо. Живот болел у нее уже несколько дней, но она списывала всё на нервы. Сейчас на нервы это уже похоже не было. Скорчившись всё на той же лавочке в сквере Соня буквально загибалась, дышать и то не могла, не то что позвать на помощь. Счастье, что именно в этот сквер молодые медички выбегали курить после невыносимо длинных занятий.

Девчонки заметили Соню сразу и буквально на себе дотащили её до приемного, где самая звонкая из них начала звать на помощь всех, кого могла.

По мере прибывания медицинских кадров и повторяющихся попыток понять, что происходит, врачи бежали на кафедры за подмогой, начинали звонить коллегам, звать следующих и ещё следующих. В результате к ночи в учебную операционную были вызваны два реальных светила, 3 местных профессора и с десяток хирургов.

Молодую девушку с непонятными симптомами решили срочно оперировать ― рентген показывал внутри неё какое-то образование, которое никто не мог идентифицировать, быстрые анализы сделали, и они были ужасны, долгие взяли, но ей становилось всё хуже и хуже. Больница к тому же была учебная и персонал, склонный к изучению всего и вся, был неравнодушным ― от желающих «встать к столу» пришлось отбиваться.

Оперировали три часа. Вбегали, выбегали, качали головами, звали то одного, то другого, собирали консилиумы, но Соню спасли.

Она провела в больницах почти месяц. Операция, сделанная на высочайшем для тех времён уровне, извлекла из нее в прямом смысле окаменевший эмбрион. Что ей вкололи горе врачи точно определить не смогли, а оба «новатора» срочно выехали в лагеря и не подавали признаков причастности. Соня их не заложила.

Дикое воспаление, которое стало результатом «докторовой гуманности», за малым Соню не убило, лишило её нескольких фрагментов самой себя, и этот ребёнок точно стал последним в её жизни.

Только в тридцать с большим плюсом Соня смогла рассказать девочкам всю эту историю, да и то только потому, что ей стало невыносимо тоскливо и понадобился совет.

Мама уже стала старенькой, мужа так и не сложилось, и она страстно захотела ребёнка. Любой ценой.

Глупо конечно. Могла бы ещё выйти замуж. Но сгорело у неё что-то внутри. Она мужчин как будто перестала отличать от женщин, люди и люди ― можно дружить, можно в компании пообщаться, но не подпускать ближе вытянутой руки никогда и ни за что. Так что от уплаченной за молодое безрассудство цены осталось средств только на приёмного ребенка ― вот и все резервы.

Подруги сидели как прибитые. Носить в себе такое… столько лет ― это было страшно даже для посторонних, а они посторонними не были. Опять плакали все в вместе, и, наконец, её поддержали, потому что девочка, совсем маленькая, уже всё равно нашлась.

Потешная, милая, чёрненькая как Соня и ласковая как дорогое любимое дитя.

Уж какое это было счастье! Такое, что лилось через край.Много-много настоящего женского счастья.

Соня с мамой нянчили её без остановки, купали, гуляли, играли. Соня даже с работы ушла ― тогда это было почти невозможно ― статья за тунеядство. Но она договорилась в институте, чтобы её оформили лаборанткой, а работала и вторую ставку за нее получала Зина из лаборатории Сверхпрочных пленок.

Они ездили по гостям, на дачу и на море. Соня гордилась и наслаждалась своим материнством безмерно, понимая, что это её первый и последний раз. Так продолжалось ровно до тех пор, пока не закончились деньги и не пришлось отдать Верочку в старшую группу детского сада. Беда пришла почти сразу, хотя её поначалу никто не заметил.

В садике Верочке нравилось. Бабушка забирала её очень рано, идя через парк Мандельштама, Ираида Адамовна рассказывала девочке разные истории про князей Трубецких, что владели раньше этим местом, думая, что закладывает в ребенка азы великолепного образования, которое они с Соней уже запланировали для своего солнышка. Однако Верочке в рассказах нравились только истории про то, как кто-то кого-то убил. Бабушку это расстраивало, но ребенок же… бывает.

В сентябре Вера пошла в школу, и там как-то сразу не задалось. Сосед по парте неудачно упал со стула и расшиб голову. Мальчик уверял, что Вера его толкнула, но никто не поверил, а она хлопала своими огромными, как у Сони глазами, и клялась, что мальчишка врёт, чтобы ему не попало от матери за шишку. Потом у половины класса пропали из портфелей завтраки, про тогда Веру вообще никто не подумал, зато собаки на пустыре в этот день пировали как никогда.

Со временем учителя начали связывать постоянные происшествия со странным ребенком, который всегда был рядом, но никогда не участвовал. Женская солидарность никогда не была сильной стороной педагогических работников и о подозрениях маме Веры сообщили тут же и без сантиментов. Мама и бабушка были подавлены, но держались, хотя что греха таить, и сами уже начали замечать странности у своей девочки восьми лет.

Совсем страшно Соне стало, когда выяснилось, что эти странности происходили и в детском саду, но они никак не вязались с черноглазой Верой, и о них молчали. А на самом деле и дети падали, и вещи пропадали, и нянечка, которую Вера не любила, часто находила в своей сумке то яблоки из компота, то дохлую мышь, то еще какую-то дрянь… Тогда концов не нашли, а сейчас картина начала складываться пугающая.

До третьего класса Вера доучилась со всеми и «почти нормально», но, когда под лучами майского солнышка девочка выиграла в карты у мальчишек все карманные деньги, мелкие предметы и даже вещи, Соня забеспокоилась всерьез. Раздавая родителям вещи их детей, краснея, запинаясь и иногда начиная плакать, Соня буквально готова была потерять сознание от стыда и ужаса. Что делать она не знала. Решила поехать в детский дом и разузнать.

В конце 50-х, когда Соня брала Веру, не было таких проверок как полвека спустя. Послевоенные дети часто попадали в детские дома, так как взрослые, изувеченные войной, не всегда отдавали себе отчет что делают и не всегда могли содержать родившихся по этой причине детей. Детдома были переполнены. Брали детей редко, а отдавали охотно и без проволочек. Биологические родители Веры значились в карте как «Лидия Глухова, служащая, без увечий. Степан (фамилия не известна) ― без определенных занятий, судимый за тунеядство и вымогательство, без увечий.

Читая этот скудный текст Соня удивлялась только одному: как она, кандидат наук, образованный человек и в общем-то не дура, могла не прочесть это формуляр раньше. Что было у неё на глазах, с той минуты, когда 3-летняя Вера обняла её за ноги и назвала мамой прямо при первой встрече. Она и медицинскую карту девочки забирала не читая, так и отдала в поликлинику в конверте из детского дома, и карту, и педагогическое заключение, а там было написано, что девочка очень плохо спала, кусалась, часто в играх дралась и никогда не плакала.

Соня была мамой Веры семь лет, и теперь совершенно не понимала, что ей делать дальше.

Психологов тогда не было, но были психиатры, и такой в детском доме имелся. Хороший такой дядька. Он выслушал обеспокоенную мать, посетовал, что тогда ещё не работал и предложил Соне пока не поздно отказаться от ребенка. Приёмных детей тогда могли забрать обратно без всяких проблем ― общество это всячески порицало, но все действовали по правилам усыновления, а правила допускали, что ребенок после усыновления становился как родной, а от родного ребенка мать могла отказаться не только в роддоме. Такое вот решение.

Когда Соня его услышала, её захлестнула волна негодования ― как можно отдать Верочку обратно, она же их родная девочка. Ну да, сложно конечно, да вообще, если честно, не понятно, как жить дальше, но, чтобы отдать… Такого она себе представить не могла. И Соня вернулась домой. Почему-то ободрённая, по всей вероятности, своей собственной решимостью всех победить и всё преодолеть. Какая-то нерастраченная женская сила в ней тогда проснулась. И она принялась действовать.

Были найдены лучшие врачи с методиками, какие-то специальные лекарства, с миллионной попытки нашелся-таки педагог, который согласился с Верой работать. Он обещал постараться по переведенным (и недоступным тогда простому обывателю) книгам снять у девочки все страшные наклонности. Деньги текли сквозь пальцы. Соня работала день и ночь, но это не спасало от другого: делу дали официальный ход, и медицинские работники всех детских учреждений, куда Вера приходила, требовали освидетельствования.

Соня боялась его как огня, ей казалось, что официальный диагноз поставит на жизни девочки крест и она просто переводила её из школы в школу, а это становилось всё сложнее, потому что история «непростой девочки» уже бежала впереди них. Помимо прочего девочке шел 13 год и ситуация начала меняться.

До двенадцати Вера была агрессивным плохо управляемым, но все же ребёнком. Когда не было раздражителей, становилась ласковой, всё еще играла в куклы и любила гулять с бабушкой. Но подросток, это чёртик в коробочке, Вера должна была измениться, и Соня была уверена, что это вернет ей ту дочь, которую она любила всем сердцем. Просто надеялась и делала что должно.

Выросшая на голову за последний год Вера ― на подростка была не похожа вообще ничем. Крупная, со странными как будто плывущими чертами лица, она выглядела взрослой женщиной, виртуозно играла в карты, шахматы, любые другие игры, где нужно было считать и предсказывать, но во всём что касалось человеческих эмоций, её развитие, казалось, пошло в обратную сторону. Она всё меньше чувствовала сострадание и сопереживание, ещё недавно ласковая она стала грубой и агрессивной. Люди начали её раздражать.

Когда внучка возвращалась из школы, бабушка старалась не выходить из комнаты, а Соня всё чаще ловила себя на мысли, что старается задержаться на работе подольше, жизнь из сложной превращалась в невыносимую. Из дома начали пропадать вещи, большая часть денег уходила, чтобы вернуть людям то, что Вера у них «выиграла». Соня чернела день ото дня.

К концу учебного года Вера была необычно возбуждена. Она дни напролет подбивала мальчишек играть в карты. Они всё понимали и отказывались. В одну из пятниц, не найдя добровольных партнеров для игры, девочка подкараулила после уроков одного из одноклассников, она испытывала интерес только к мальчикам, затолкнула его в кладовку, и заставила играть с ней в карты на раздевание.

Мальчишка отбивался, отказывался, но никто не знает как ― игра всё-таки началась. Час из кладовки раздавались странные звуки, они то усиливались и были похожи на крики, но затихали, а иногда и вовсе походили на стоны, но так или иначе через час Вера вынесла из кладовки всю его одежду, заперла дверь на ключ и отправилась развешивать выигранные вещи на ветках дерева в школьном дворе ― как она смогла на него забраться так никто и не понял, но ушла домой она крайне удовлетворённой. Дома была на редкость мила и рано легла спать.

В субботу бабушка и внучка были одни, потому что Соня должна была вернуться из командировки лишь в воскресенье. Чтобы избежать скандалов с внучкой бабушка согласилась поиграть с Верой в самую безобидную карточную игру, которую могла придумать ― Акулину. Разгоряченная единственным удовольствием в жизни, Вера проговорилась, что вчера от души повеселилась и теперь Вовка сидит голый в кладовке и точно не сможет выйти ― вещей-то у него нет, а на улице холодно. Мальчика к этому моменту искали уже почти сутки.

Срочно вернувшаяся к вечеру Соня утром же позвонила в диспансер.

Другого выхода уже просто не было.

Веру из кабинета комиссии так и не выпустили. Освидетельствование показало, что 13-летняя Вера, которая была на голову выше мамы, не просто так к своим забавам привлекала только сильный пол, она испытывала к нему особенное пристрастие и была уже как говорят в народе «не девочкой», помимо азарта к карточным играм она так же была склонна к спонтанному воровству и беспричинной агрессии.

Впоследствии несколько мальчиков из класса сознались в «именно таких отношениях» с Верой. На вопрос почему они молчали, пара человек просто начали хихикать, а один сказал, что боялся её, потому что видел, как по вечерам её забирали на машине взрослые дядьки и что она очень этим гордилась. Рассказывала истории, от которых у одноклассников всё внутри сжималось. Диагнозов оказалось несколько.

Когда девочку признали психически нездоровой внутри Сони как будто лопнула какая-то последняя пружина. Она резко стала ниже ростом, постарела и сжалась, а когда в течении года потеряла ещё и маму, стала похожа на тень.

Она по-прежнему навещала в загородной клинике для душевно больных свою огромную, заливисто смеющуюся дочь. Привозила её любимые пряники, отказывалась играть с ней в карты, после чего дочь тут же теряла к ней всякий интерес, а потом послушно высиживала разговор с врачом. Раз от раза речь врача не менялась: он постоянно говорил о том, как правильно они сделали и как вовремя успели. За год Вера стала сущим богатырем и подожди они еще немного, её невозможно было бы физически удержать ничем кроме «слонового ружья». Врачу эта шутка казалась очень забавной, Соня же просто терпела.

Однажды, выходя из клиники, Соня услышала за дверью разговор санитарки и врача, они обсуждали Веру. Жалели несчастную мать, говорили, что это может быть только наследственное, что скорее всего от приемной матери скрыли, что ребенок изначально был психически болен ― в три года это уже видно. Детский дом хотел сбыть с рук «такого» ребенка, а на мать им было плевать.

Сотрудники клиники несчастную Соню жалели, а сама Соня вдруг почувствовала себя совершенно НЕ несчастной. Она вспомнила маленькую Верочку, обнимающую её за шею и визжащую от восторга при виде каруселей, вспомнила те 5 лет её счастливого материнства, которых могло и не быть, но они были. Соня расправила спину и вышла из клиники навсегда. Ей показалось, что она уже ничем не сможет помочь. А то что было ― оно всё равно останется с ней, и лучше не омрачать того лучшего что ещё осталось в сердце.

На обратном пути в электричке Соня достала из кармана почтовую открытку, которая пришла утром. Это было приглашение на 100-летие Высших женских курсов, приемниками которых считали себя все три ВУЗа до сих пор стоящих на бывшем Девичьем поле в Хамовниках. Приглашали всех выпускников, добившихся научных результатов по своей учебной специальности: химиков, врачей и педагогов. Утром Соня была уверена, что не пойдет, а сейчас как-то вдруг захотела.

Уже вечером из дома она созвонилась с «девочками», чем удивила всех без исключения, достала брючный костюм, который купила для конференций, и даже записалась к парикмахеру.

Ехала на встречу «выпускников» с замиранием сердца, потому что первый раз за много лет вдруг опять почувствовала себя живой, это было непривычно. Ну и боялась ― было предчувствие, что Он может быть там.

У кованной решетки стоял молодой парень. Это было символично, но Соня не почувствовала ни грусти, ни сожалений. Она шла знакомой улицей и вспоминала, вспоминала, вспоминала… Себя! Живой, молодой, влюбленной, а сейчас стройной всё ещё привлекательной и главное… она никогда не думала о себе как об успешной женщине, а между тем, она сделала два немаловажных открытия в химической технологии, написала даже несколько монографий, её приглашали, звали, считались. Да, она почти всегда отказывалась, сидела мышью в своей лаборатории, где на неё молились и сваливали всё подряд… Соня расправила плечи. Так было, раньше, теперь она станет поступать иначе.

После официальной части был банкет. За столами в огромном зале сидел весь цвет выпускников трех факультетов. Лара, Соня и Женя сидели за химическими столами, махали знакомым и пребывали в отличном настроении. Шум с медицинской стороны они заметили не сразу, но, когда к ним кто-то буквально кинулся, насколько это вообще было возможно в переполненном зале ― «девочки» замерли. Громыхали стулья, а улыбающаяся женщина в простом милом платье не видела преград.

― Соня! ― кричала она, так громко, что многие обернулись. ― Федор Иванович, вы узнаете Соню? Ну, помните, операция… да как вы можете не помнить, вы же диссертацию написали по этой теме… ― так же громко прокричала она, увлекая за собой седого благообразного старика в пенсне. Плохо слышащего, ничего не понимающего, но, похоже, не способного сопротивляться такому напору своей немолодой, но очень активной коллеги.

Соня сидела как вкопанная, и если вначале лицо её выражало крайнюю степень замешательства, то с каждой секундой этого радостного движения оно менялось, становясь то испуганным, то радостным, а то и вовсе каким-то придушенным… Люди вокруг оборачивались, они смотрели на стремительно двигающуюся между столами «медичку», оглядывались на Соню, которая почему-что вдруг стала всем заметна, и пребывали в ожидании развязки.

Тем временем активная академическая дама со своим спутником добрались-таки до стола наших «девочек», упала в изнеможении на стул и глубоко выдохнула:

― Соня, как же я рада тебя видеть! Ты не помнишь меня, я Лиза! Елизавета Свиридова, с лечебного… 46 год… неужели не помнишь?

― Конечно помню, ― почти шёпотом сказала Соня и закрыла наконец рот, невольно открывшийся от изумления.

― Бывает же такое в жизни. Живешь как будто в пыльном чулане, ходишь, ешь, спишь, и вдруг жизнь сама выдергивает тебя и говорит: сколько можно? Ты же живая! ― бабушка Лариса проговорила это таким торжественным голосом, что я вздрогнула.

Посуду уже конечно никто не мыл. Внезапно захватившая нас история застала кого с тряпкой, кого с тарелкой, и наверное, час все сидели с полотенцами в передниках, кто где мог и слушали этот неожиданный рассказ о жизни всеми любимой подруги Сони.

Мне тогда было около десяти лет, и я только-только в принципе начала понимать взрослые рассказы так, как их рассказывали, так что на этой кухне я была самым увлеченным слушателем. До сих пор помню, как почти заорала от негодования:

― Почему ты остановилась? Что было дальше? Кто эта Лиза и почему она нашу Соню узнала?

― Лара, надо дорассказать, Верочка же спать не будет, пока не узнает. ― проговорила, улыбаясь тетя Зоя, самая смешная из бабушкиных подруг. Она жила далеко и оставалась после посиделок у нас на ночь.

― Придётся, ― бабушка тоже улыбалась. Она так увлеклась разговором, что даже помолодела, говорила намного бойчее, чем обычно, это же была и её жизнь.

― Эта Елизавета Свиридова была нашей приятельницей из медицинского на Пироговке. ― продолжила она. ― Мы с ней познакомились, когда во время войны работали в столовой, где кормились все студенты. Ты Верочка не кривись ― без этой столовой никого бы из нас в живых не было, времена были очень сложные.

И вот когда Соня сдала последний экзамен, ей стало очень плохо, помните? Так вот, в скверике на скамейке её нашла именно эта самая Лиза Свиридова. Тогда прямо внутри института была небольшая учебная больница, операционные и даже палата для стационара. Вот там Соне и сделали эту её спасительную операцию.

А Лиза потом так впечатлилась, что перевелась на кафедру гинекологии. Закончила её, докторскую защитила, а потом всё бросила и уехала в родной город руководить центром Матери и Ребенка. И, кстати, всегда считала Соню крестной мамой своей судьбы. Если бы не Соня и её «интересный случай» может и не было бы сейчас профессора Свиридовой с её передовыми методиками родовспоможения. Это она сама нам тогда рассказала, на банкете.

А ещё мы узнали, что в сентябре того же 45 года история с Сониным неродившимся ребёнком всё равно всплыла. Многие тогда были в шоке и про операцию рассказали Миловидову ― тогдашнему ректору Медицинского факультета. Гнев Сергея Ивановича был страшен. Сам генерал майор медицинской службы, ректор был человеком стрелянным и понимающим, история об «экспериментальном уколе» его просто взбесила. Он-то прекрасно понимал: и что могло произойти с девушкой не попади она вовремя на операционный стол и, что тоже немаловажно, что виновник учился в его университете. Так что «на уши» подняли всех. Все кафедры обязали отчитаться по каждому врачу и ординатору, по каждому студенту, насколько бы молодо и неопытно он не выглядел. Так что не прошло и месяца, как виновники были выявлены.

Роман Завьялов, благодаря заступничеству дяди, получил по касательной ― был выслан рядовым хирургом в краевую Красноярскую больницу с указанием пока он (Миловидов) жив имени «этого» в Москве чтобы не слышал. А вот автору укола повезло меньше, он был обвинен по какой-то там медицинской статье в покушении на убийство, попал в очередное врачебное дело и пошёл по этапу. Времена тогда были жёсткими.

Но тем праздничным вечером эту историю рассказывали уже не как трагедию, а скорее, как дело давно минувшее. Засиделись за столом до самой ночи ― настолько это всё погрузило их во времена такой далекой и такой прекрасной юности, в которой благообразный Федор Иванович был молодым хирургом, который извлек из Сони плод ее неудавшейся любви, Елизавета подающим надежды врачом, а Лара, Женя и Соня были просто студентками. Счастливыми они были или нет, каждый знал про себя сам. Но сейчас все были необычайно рады встрече. Одного только никто так и смог понять: почему доктор Роман мог бы получить небольшие неприятности и счастливую жизнь с влюбленной в него женщиной, а получил именно то, чем и пугал бедную Соню ― погубленную карьеру, неудавшуюся жизнь, да еще и жена от него ушла. В Красноярск ехать не захотела.

Его следы давно затерялись, потому что никому он был не интересен, а профессор Свиридова всякий раз в Москве теперь останавливалась у Сони, они сделались подругами и коллегами. Соня начала разработку препарата для Лизы ― такая вот взаимная выручка.

Бабушка закончила и глубоко выдохнула. За окном была глубокая ночь. Зоенька примостилась на крошечный стульчик у двери и её глаза были полны слёз. О чём она плакала, я в свои небольшие годы понять не могла, но зато поняла почему меня, маленькую Верочку, Соня баловала без всякой меры.

Её духи с желудем я, кстати, так и не открыла. Много лет берегла, боялась потратить, так и потеряла. Но помню их и по сей день, как память о Сонечке, которая любила и хотела любить больше всего на свете.