Сонь-трава

Охрим, казак не первой молодости, когда-то ученик прославленного характерника[1] Мамайло, давно свернул с кривой тропы ворожбы. После таинственной гибели наставника и долгих лет, проведённых на Сечи, Охрим остепенился, превратившись в обычного паланкового казака[2]. Эх, сколько ляхов, татар да турок он изрубил! С самим Хмелем[3] бражничал, мёд-горилку хлестал! Впрочем, что живые супротив нежити? Приходилось казаку хитрить с духами нечистыми да лукавыми… всякая скверна водилась за Днепровскими кручами да порогами. Теперь же, пограничная служба казалась тихой гаванью после бурных походов и ратных подвигов в надёжной дружине. Знай себе, наблюдай за границами девятой паланки[4], чтобы татарская орда незамеченной не проскочила, а заметишь – скорее разжигай сигнальный костёр да бей в литавры!

Ночь выдалась на редкость мерзкой: дождь хлестал, ветер с завыванием мертвеца огибал насыпные валы башни, раздувая тлеющий в люльке табак. Вдали мелькали шальные, блуждающие огоньки, не гаснущие под косыми струями. Поседевший чуб казака прятался под войлочной шапкой. Главное – не уснуть и не окоченеть под блёклой луной. С возрастом сон стал для казака врагом более опасным, чем бесы да закованные в латы шляхтичи. Когда-то кули и заточенные шабли не брали воина, раны затягивались сами собой, почти не требуя лечения и внимания. Но взамен на эту особенность на местах былых ранений оставались въедливые, уродливые метки, зудящие перед бедой или каким-то зловещим событием. Этой ночью особенно яростно зудели знаки на груди, оставленные «харой»[5]. Охрим хотел бы, чтобы они навсегда истлели, но противный зуд не унимался, шепча: «Будь настороже!» Погасшая люлька выпала из руки казака. Убаюканный бесовским ветром, он провалился в сон, поглубже закутавшись в кожух. И словно густой туман, нахлынул болезненный сон: тяжёлый, тревожный, нездоровый.

Охрим очутился в незнакомом краю, посреди бескрайнего, зловонного болота. Кроваво-чёрное небо нависало над чубатой головой, грозя вот-вот раздавить. Вода казалась густой и липкой, как смола, что лили на вражину со стен Кодака[6]. По кочкам и островкам прыгали блукачки, заманивая казака за собой. Едва он двинулся следом за мерцающими огоньками, как из трясины начали выползать тенистые руки, пытаясь схватить за чоботы или вцепиться в шаровары. Хотелось перекреститься да трижды сплюнуть в проклятое болото, но не получалось. Давно уснувшая «хара» едва теплилась, не давая защиты. Нательный крест намертво прилип к груди, словно хотел спрятаться внутрь могучего тела. Онемевший Охрим в безудержном гопаке отбивал зморные руки, но их становилось всё больше. И вот он мчался за ускользающими блудниками к опускающемуся горизонту, всё отчётливее слыша раскатистый смех коварного топельца.

Внезапно болото сменилось мрачной, безлесой вершиной – Лысой горой. Но Охрим увидел здесь не шабаш, который доводилось посещать с наставником, а поле мёртвых. Покойники стояли, словно каменные изваяния: ряды казаков в изрезанных жупанах и разбитых кольчугах. Их глаза пусты, но в них застыл немой укор за добровольный отказ от дара характерника. Охрим узнал среди хлопцев и парубов своих боевых товарищей, павших в разных кровавых сечах. Своего побратима Ивана Колеса, друзей не разлей вода Дмитра Дупу и Андрея Негарного да славного полковника Максима Кривоноса. Сердце казака заледенело, когда он увидел юного сына соседа, недавно пропавшего без вести. Охрим понял, что хлопцы не мертвы, а застыли между мирами. Их истерзанные души томились. Над ними кружили бесицы – огромные чёрные птицы с человеческими лицами, впивающиеся в казаков тупыми зубами. Твари рвали несчастные души снова и снова… С горы стекала река, но вода в ней была густой и тёмно-красной, цвета султанского рубина или… запёкшейся крови. По течению плыли обломки лодок, детские игрушки, обрывки икон. На другом берегу стояла скрюченная фигура в плаще, сотканном из желтоватого тумана. Тот самый топелец? Он не нападал, а лишь указывал длинным, костлявым пальцем вниз по течению. Охрим чувствовал – там ключ к спасению застывших, но и великая опасность. Казак прыгнул в реку и понёсся по течению, отчаянно барахтаясь и захлёбываясь тягучей жидкостью.

В устье кровавой реки, где она впадала в Чёрное море, стоял исполинский дуб. Но дерево было мёртвым – кора обуглена, ветви выглядели как сгнившие пальцы утопленника. У его корней, прикованный ржавыми цепями, сотканными из теней и страха, сидел старый характерник в изодранной свитке. Это был Мамайло, его наставник! Глаза старца горели волевым, уничтожающим и одновременно возрождающим светом, но этот свет угасал. Он не говорил, но Охрим слышал тихие, сухие слова в самой своей душе:

– Пока корень жив… пока искра есть… не дай цепи оборваться… Ищи Сонь-траву у Трипольских валов… под криком совы…

Рядом с Мамайлом, на иссохших корнях, рос одинокий, мерцающий серебристым светом цветок той самой Сонь-травы, до которой прикованный характерник никак не мог дотянуться. За спиной Охрима сгущалась тьма. Земля дрожала под тяжёлой поступью. Он обернулся и увидел лишь огромную, многосоставную тень, падающую на всё вокруг. В тени мелькали огромные веки, готовые открыться. Руки болотных злыдней оплетали древнего короля гномов и с усилием натягивали косматые, металлические веки. Самого Вия не было видно, но его невыносимое присутствие и холод из самых глубоких могил замораживал душу. Охрим знал: если веки откроются – конец ему, Мамайлу, застывшим казакам. Всему! Он бросился к дубу, к цветку. Успел сорвать, но тень настигла…

Охрим вскочил в холодном поту, сердце бешено колотилось. Наступил рассвет. Впереди простиралось Дикое поле[7] с сухими чагарниками да змеями, прячущимися под камнями. Нательный крест был на месте, люлька валялась в углу башни.

– Тьфу ты! Казна-шо! Надо или пасеку заводить, или совсем с казачеством заканчивать. Вот так легко и просто дидько смутил старого, обмякшего казака!

Однако сон не отпускал. Охрим ощущал запах болота, холод тени. Зуд отметин на груди стал нестерпимым. Помутневший от боли взгляд едва различал на ладони улетучивающуюся серебристую пыльцу и всё чётче проявляющийся лёгкий ожог в форме резного листка. Казак не мог отмахнуться от зловещего морока, что навис над ним, словно саван. Знаки на груди пылали, словно клейма, выжженные раскалённым железом, а ожог на ладони пульсировал в такт бешеному стуку сердца, отзываясь тревогой в каждой жилке.

***

Охрим видел в глазах плачущей жены немой вопрос и неуёмный страх, когда говорил, что должен уйти – «по старому долгу, туда, где сова кричит голосом самой смерти». Он не мог открыть ей всей правды, ибо знание это могло стать для неё погибелью. Прощание с сыном было молчаливым, но исполненным отцовской любви, крепким объятием.

– Батьку, как же мы?! – в отчаянии вопрошал Тарас.

– Вы будете под защитой. Скоро вернусь. Главное, не пускай татарина и не забывай креститься, коль услышишь крик совы в ведьмин час. – Возьми мою чаровную шаблю. Пусть послужит тебе добром, как служила мне. Вот только ляху она добром не послужила, – пробасил характерник, усмехнувшись в густые усы и хлопнув сына по хрупким плечам с такой силой, что тот присел.

Охрим передал Тарасу длинную саблю с волчьей головой на рукояти, выкованной из червонного золота. Сам же снял со стены отцовскую саблю – не «заговоренную», но проверенную в походах Сагайдачного[8] и верную, как пёс. В старом сундуке откопал потёртый кисет с сушёными травами, оставшийся со времен обучения у Мамайла. В холщовый узелок бережно укутал краюху хлеба, горсть соли и флягу с терпкой горилкой – не для храбрости, а для обряда и откупа. Казак выставил все известные обереги, словно выстраивая неприступную крепость: чертил дрожащей рукой мелом кресты на дверях и окнах, развешивал пучки горькой полыни под потолком, шептал древний заговор над колодцем, призывая защиту небес и земли. Небольшой запас грошей, самых необходимых бытовых вещей и еды уже был навьючен на коня вместе с длинноствольной рушницей. В последний раз окинув взглядом лица родных, навеки запечатлевая их в памяти, и родной хутор, словно прощаясь с ним навсегда, Охрим вскочил на серого коня и, пришпорив его, галопом понёсся на север, навстречу своей судьбе.

Дикие степи с редкими шинками на трактах быстро остались позади. Основной путь к Трипольским валам лежал через зловещие болотистые низины у Днепра. С первых же шагов по зловонным, изумрудным топям Охрим ощутил на себе чей-то незримый взгляд. Супостат словно выжидал, таясь в глубине трясины. Тропинки извивались неестественно, словно змеи, заманивая в ловушку. Блуд[9] играл с ним, искушая и пугая: знакомый пустотелый пень оказывался вдруг на полверсты в стороне, голос сына звал на помощь из невесть откуда взявшейся чащи, а огонёк родной хаты манил в густую трясину, обещая тепло и уют, но суля неминуемую гибель. Охрим боролся с настигающей его паникой, судорожно вспоминая наказы старого Мамайла: «Не оглядывайся на зов, Блуд слаб перед правдой. Говори вслух, куда идёшь и зачем, пусть земля слышит!» Казак бормотал, спотыкаясь на каждом шагу:

– Иду к Трипольским валам… за Сонь-травою… для Мамайла… для застывших…

Иллюзии слабели, словно таяли в невидимых лучах солнца, но ощущение чужого присутствия не покидало его, словно невидимая удавка сжималась на шее. Охрим оставил на развилке троп кусочек хлеба с щепоткой соли:

– Вот тебе мой откуп. Блуд, не мешай и не мешайся!

На краю вонючего, затянутого клочьями тумана болота стояла призрачная фигура из недавнего сна. Скрюченное существо в необъятном плаще, сотканном из жёлтой, рассветной дымки, парило над зыбиной. Туман рассеялся, и перед глазами характерника предстал копошащийся сгусток тины и коряг, отдалённо напоминающий сгорбленного старика с пустыми глазницами, наполненными мутной водой. Воздух мгновенно похолодел, сковав лёгкие ледяным обручем. Видимый водяник был истинным хозяином этих топей, древним духом, поглощающим души заблудших. Он не произносил ни слова, но в голову Охрима хлынул шелестящий, булькающий мыслеобраз: «Здесь твоё дно, казак-отступник. Отдай саблю… отдай душу. Ляг в трясину. Здесь тепло и спокойно».

Охрим почувствовал, как ноги предательски вязнут в жиже, а «хара» внутри сжалась от неописуемого ужаса. Он вспоминает сон – Лысую гору, застывших, кровавую реку, мёртвый дуб. Конь тревожно фыркал и норовил сбросить с себя бывшего сечевика и умчаться прочь, подальше от проклятого места.

– Нет! – прорычал Охрим, собирая остатки воли в кулак.

Казак выпрямился во весь рост, судорожно схватился за старый нательный крест с полустёртым образом распятого Христа и выкрикнул не молитву, а боевой клич своего куреня[10], тот самый, что вселял ужас во вражеские сердца во многих сечах! Первобытный, грубый, живой звук разорвал мертвую тишину болота, словно молния, пронзившая тьму. Топелец отшатнулся, его призрачная форма на миг распалась, обнажив лишь гнилую труху. Охрим, не медля ни секунды, швырнул в трясину флягу с терпкой горилкой:

– Хозяин Водный! Откуп за путь! Пропусти!

Жёлтый туман сгустился вновь, скрывая фигуру болотяника, но ощущение непреодолимой преграды, сковывавшей тело и душу, исчезло, словно её и не было. Охрим, по колено в ледяной жиже, с трудом пробирался вперёд, каждым мускулом чувствуя сопротивление зыбкой почвы. Сердце колотилось в груди, как бешеный колокол, но «хара» впервые за долгое время растекалась по телу тёплой, живительной силой, внушая уверенность и решимость. Наконец-то выглянуло солнце, освещая игривыми лучами безопасные тропы. Путь стал короче, время будто застыло, потеряв власть над этим местом.

Охрим добрался до Трипольских валов с первыми сумерками. Древние, поросшие густой травой и кустарником валы, вздымались из земли, словно спина спящего исполинского зверя, хранящего в себе древнюю тайну. Воздух здесь был густым, словно наваристый мёд, пропитанный временем и чем-то ещё – древней силой, ощутимой физически, вперемежку с глубокой, всесветной печалью, от которой сжималось сердце. Всё было точно так же, как в его пророческом сне: мёртвый дуб на краю вала, хоть и не такой исполинский, но такой же обугленный молнией и кривой, словно скукоженный от боли. Где-то внизу, у его искорёженных корней, должен быть вход в забытое царство. Характерник явственно услышал крик совы, но не снаружи, а изнутри вала, словно эхо из потустороннего края, зовущее его вглубь. Это был знак. Охрим принялся искать лаз, ощупывая огрубевшими пальцами холодную, липкую землю, покрытую мхом и лишайником. Знаки на его груди горели огнём, причиняя нестерпимую боль, словно басурманский дознаватель прижигал его калёным железом. И вот он нашёл лаз – узкую, скрытую переплетением корней трещину, из которой тянуло ледяным ветром и пахло прелой листвой, гнилой кровью и… серебристой пыльцой как во сне. Сонь-трава была близко, Охрим чувствовал это всем своим естеством.

***

Проползая в узкую трещину, Охрим оказался в зыбком, дурном мире, сотканном из теней и кошмаров. Стены «пещеры», казалось, были сплетены из переплетённых корней деревьев и зыбких теней, играющих в зловещем полумраке. Под ногами была не твёрдая земля, а плотный, удушливый туман, в котором мелькали обрывки чужих снов: детский смех, женский плач, лязг сабель, шёпот молитв. Это была Навь – мир пращуров и утраченных душ. Искажённый, больной край, отравленный скверной. Воздух высасывал жизненные силы, оставляя лишь измождённую тяжёлой дорогой оболочку. В центре этого жуткого пространства, у основания огромных, уходящих в непроглядную тьму корней призрачного отражения мёртвого дуба, росла искомая Сонь-трава. Один-единственный стебель с резными серебристыми листками и цветком, похожим на хрупкий колокольчик из лунного света, источавший мягкий, защитный свет. Этот свет образовывал вокруг цветка слабый, дрожащий купол, отталкивая ползучие тени, жадно тянущиеся к его корням, стремясь поглотить его. Но свет мерк, слабея с каждой секундой, и тени надвигались неумолимо. Охрим сделал робкий шаг к спасительному цветку. И в этот самый момент всё пространство содрогнулось в предсмертной агонии.

Из непроглядной тьмы, окружающей его со всех сторон, надвигалась знакомая, всепоглощающая тень. Холод сковал кости, парализуя волю и разум. В этой зловещей тени приоткрылась гигантская щель – начало разительного ока, прикрываемого металлическим веком. Безымянный, первобытный ужас парализовал казака, лишив возможности двигаться.

– Вий… – простонал Охрим, рухнув на колени, не в силах выдержать надвигающийся кошмар.

Тень Вия – воплощение Конца. Его открытый взгляд уничтожит этот хрупкий мир и саму Сонь-траву, оставив лишь пепел и забвение. Характерник видел, как свет цветка гаснет всё быстрее, словно догоравшая свеча. «Застывшие… Мамайло… сын соседа… жена… свой сын…» – мысли путались в голове, словно клубок змей, пожирающих друг друга. И тут снова вспыхнула нестерпимая боль на его груди – не от страха, а от яростного, всепоглощающего ответа, что зрел долгие годы. Знаки на его коже – не просто старые шрамы и память о пережитых битвах. Это забытые печати силы, нанесённые рукой самого Мамайла, обереги, способные противостоять злу. Они пылали как раскалённые угли, наполняя его ледяное тело знакомым, давно забытым жаром – «ХАРОЙ», которую он отверг. Сейчас это была не всесильная мощь юности, а последний, отчаянный всплеск угасающей энергии. С криком, в котором смешались боль, ярость и молитва, Охрим вскинул руки вверх, призывая небеса. Не к сабле потянулась его рука. Он вспомнил жест, которому учил его Мамайло – как чертить защитный круг мелом, изгоняя нечисть. Его пальцы, ведомые памятью тела, словно повинуясь древнему инстинкту, выписали в воздухе перед Сонь-травой пылающий огненный знак – не круг, а древний символ забытого бога Перуна – громовержца, покровителя воинов.

Знак вспыхнул кроваво-золотым светом, сливаясь с угасающим серебром цветка, создавая мимолётное, но ослепительное сияние. Пылающий глиф[11] Охрима столкнулся с невесомой, но невыносимой тяжестью взгляда Вия, ещё не открытого, но уже направленного на него. Пространство Нави затрещало, как тонкий лёд под ногами, готовый в любую секунду провалиться. Обрывки снов взвыли от невыносимого ужаса, предчувствуя неминуемую кончину. Свет знака и цветка держатся, но это была лишь капля против океана тьмы. Казак чувствовал, как «хара» выжигает его изнутри, сжигая дотла, предвидя, как скоро начнут ломаться кости под давлением всепоглощающего взора Вия. Пока он не победитель. Он лишь хрупкий щит, готовый вот-вот расколоться на мелкие осколки. Сквозь рёв хаоса и зов собственной гибели Охрим видел лишь мерцающий цветок. Характерник тянулся к нему из последних сил. Его пальцы, обугленные энергией знака, коснулись холодного, живого серебра Сонь-травы. В момент прикосновения вспышка ослепляет казака. Серебристый свет взрывается, сметая на мгновение Тень. Охрим не видел, что произошло с цветком. В руке ли он или остался в Нави? Оглушённый и ослеплённый воин рухнул в пучину корней и теней, чувствуя лишь жгучую боль в ладони и груди, да последний шёпот в душе, похожий на голос старого Мамайла:

– Корень живой… Иди дальше!

Охрим встрепенулся. Тело ныло, знаки на груди мерцали тусклым золотом углей, но Сонь-трава в его руке пылала чистым серебристым светом, отгоняя крадущиеся тени Нави. Волшебный цветок стал его поводырём и оберегом. Он чувствовал слабый, пульсирующий зов, исходящий из глубин – то ли от Мамайла, то ли от самого сердца здешнего порочного пространства. Вий отступил, но его тяжёлое дыхание ощущалось в самой ткани этого мира. Пора двигаться дальше. Ведомый светом Сонь-травы, слабеющим или разгорающимся в зависимости от направления, Охрим вышел к подземной реке. Но это была не кровавая река из сна. Эти воды густые, тёмно-серебристые, словно слёзы, и в них отражались лица и события прошлого: его непростое детство и юность, гибель Мамайла, лица павших товарищей, скорбные моменты истории казацтва. Это Слёзница, один из потоков Нави, река памяти и утрат. Переплыть её было нельзя – она высасывала волю, погружая в пучину созерцания ушедшего. На берегу – увядшие челны из теней, скреплённые костями заблудших сюда живых. Объявился Блудник, только более сильный. Нечистый шептал: «Останься. Смотри. Это твоя вина… Ты не спас». Охрим почувствовал, как горечь тянет его в опасные воды. Волны воспоминаний захлестнули его.

***

Много лет назад, когда Охрим был ещё молодым, ревностным учеником, на земли Левобережья обрушилась «Чорна хмара» – не просто набег татар или турок, а нечто куда более ужасное. Из древних курганов и болот поднялась нечисть невиданной силы: ожившие костяки древних воинов-кочевников, тени сожжённых селений вперемешку с призванными порождениями Нави. Вёл их не обычный чёрт, а Тёмный Войт – колдун, наместник Вия в мире живых. Хутора пылали, люди бежали или пополняли ряды нежити. Кошевой Сирко[12], предчувствуя беду, призвал Мамайла, его лучших учеников, включая Охрима, и самых отчаянных казаков к «Последнему рубежу»: древнему месту на границе миров, где стоял Дуб Перуна. Там открывались врата в страшное подземье. Именно там и стоило запечатать браму и остановить Тёмного Войта, пока нечисть не заполонила всю Слобожанщину и не добралась до Запорожья.

Битва была адской. Казаки гибли для земного мира от ржавой стали нежити, морока страха и поглощения душ тварями Нави. Мамайло сражался как титан: его «хара» пылала, он обращался в медведя, метал молнии, очерчивал круги силы, поддерживая побратимов. Охрим, полный юношеской отваги, бился рядом, но его силы было недостаточно. Однако прорвавшиеся характерники всё же добрались до Дуба. В облике Войта почти не осталось людского: лицо его напоминало мерзкую харю тура. Колдун уже совершал ритуал у корней, чтобы окончательно разорвать завесу, осквернить священную землю. Мамайло понял: запечатать врата извне уже невозможно. Сила Войта и Нави слились. Земля осквернена. В этом случае нужно было заткнуть брешь изнутри, войти в подземный мир живым, используя свою «хару» как щит, а кто-то должен был завершить ритуал запечатывания снаружи и увести выживших.

Мамайло схватил Тёмного Войта в железные объятия и крикнул Охриму:

– Теперь, хлопче! «Огонь и сталь»! Запечатай врата! Вместе с нами!

Учитель приказывал поджечь священный дуб – единственный якорь между мирами, вместе с ним и Войтом внутри, едва они провалятся! Сжечь Дуб?! Для казаков это было святотатством! Охрим замер. Он видел живого учителя… и не смог. Промедлил. В этот миг один из выживших казаков, обезумев от страха, швырнул факел в сухую листву у корней. Огонь вспыхнул, но промедление Охрима дало Войту мгновение. Он вырвался из ослабевших объятий Мамайла, не успевшего собраться, и толкнул старого характерника в разверзшиеся врата. Сам Войт скрылся в огненном столбе. Дуб горел. Ритуал прервался, брешь захлопнулась, но не полностью, оставила зияющую трещину. Натиск нечисти ослаб, выжившие спаслись, упокоив нежить, а Войт больше не появлялся. Но Мамайло был жив в Нави, как бы Охрим ни пытался убедить себя в физической гибели наставника.

Охрим воспринял это как свою вину. Он не выполнил приказ учителя мгновенно. Его промедление стоило Мамайлу страшной участи. Он видел, как учителя толкнули в иной мир. Чувство отчаяния и ужаса было невыносимым. Весь смысл его жизни: становление могучим характерником, служение под началом Мамайла – рухнул в одно мгновение. Без учителя этот путь потерял всякий смысл и стал источником лишь боли и нестерпимой вины. Из-за него погибли его друзья и соратники. Из-за неплотной завесы в Навь стали пропадать люди. Он отрёкся от пути характерника, вернулся к обычной казацкой жизни, стараясь забыть. Но знаки на груди и изредка пробуждающаяся «хара» остались как постоянное напоминание о слабости духа. Мамайло для Охрима был не просто учителем. Он был живым воплощением силы, мудрости и непобедимости – идеалом, к которому стремился каждый молодой ученик. Он был духовным отцом, заменившим погибшего родного отца. Мамайло посвятил его в тайны, доверил силу, видел в нём преемника. А что Охрим? Подвёл, не позволив стать ни спасителем, ни героем, ни просто выжить. Если такой гигант пал так легко и страшно, то чего стоила его только укрепляющаяся «хара», которая не гарантировала ни победы, ни спасения, ни даже достойной смерти. Она могла быть обращена против тебя, или использована для причинения невыносимой боли. И зачем она тогда вообще нужна? Каждое её проявление вызывало у Охрима прилив стыда: «Эта сила во мне – дар человека, которого я погубил своим малодушием. Я недостоин её носить».

***

Охрим прижал Сонь-траву к сердцу. Неожиданно её свет ударил ясным лучом, рассеивая морок Блуда и озаряя один из челнов. Охрим понял: плата – его опыт и память. Он вынужден был отдать часть себя, оставшись без последней защиты. Казак ножом отрезал свой оселедец и положил в лодку. Челн ожил. Теневые путы развязались сами собой и исчезли в серебрящейся Слёзнице. Теперь Господь не сможет вытащить казака за чуб из этого круга ада. Переправа оказалась сущим мучением: воды, хоть теперь и не касались его, кричали голосами утрат. Свет Сонь-травы помогал, прогоняя горькие воспоминания. Вскоре лодка причалила к берегу.

Это была бескрайняя серая равнина, где стояли те самые казаки-статуи из сна. Десятки. Сотни. Их лица были знакомы – погибшие при Последнем рубеже, заморенные нечистой силой, похищенные после разрыва завесы. Снова лицо юного соседского сына.

– Петрик, за что ж тебя… – сокрушался Охрим.

Между казаками бродили ужасные стражи. Они высасывали искры жизни из застывших тел, передавая их по невидимым нитям к чёрной скале вдалеке, где виднелась прикованная фигура. Они не ходили и не летали. Они сочились по полю. Их тела колебались и размывались, как мираж, появляясь в одном месте и тут же возникая в другом. Движение сопровождалось жутковатым, едва слышным покачиванием невидимых колыбелей и шелестом иссушенных пелёнок. Вместо лиц у них были пустые, зияющие овалы темноты, обрамлённые истрёпанными, когда-то нарядными платочками. Иногда в этой пустоте на миг проявлялись искажённые детские лица с пустыми старушечьими глазами, полные немого укора. Их одеяния – истлевшие, заплесневелые лоскутья саванов и детских пелёнок, сшитых воедино грубыми, жилистыми нитями, похожими на сухожилия. На груди у некоторых – вышитые, но истлевшие и почерневшие традиционные обереги, ставшие теперь вратами для тьмы. Молчальницы, тышницы. Эти твари истязали соратников длинными, пульсирующими, сине-чёрными щупальцами, похожими на гнилые пуповины. Они тянулись к земле, впитывая страдания и отчаяние узников, передавая их дальше – к скале Вия. Щупальца, растущие из плеч существ, мерцали сконцентрированной аурой страданий. Множество хитиновых сосочков не прокалывали, а впивались в ауру жертвы, высасывая остатки жизненной субстанции, радости, памяти о свете. В пытках им помогали плотоядные бесицы. Если бы Охрим раньше узнал, на какие муки обречены души несчастных! Да и что бы он сделал?.. Но он уже здесь, и сначала надо освободить учителя.

Мамайло. Его свет едва теплился. Охрим попытался подкрасться, но молчальницы почуяли чужую «хару». Они окружили его. Над головой послышался угрожающий шелест крыльев и клекочущий рёв крылатой нечисти. Бой против тварей Нави означал бы быструю гибель. В следующее мгновение вся адская рать разорвёт его плоть на части, а дух будет терзаться вечность. Охрим прижал Сонь-траву к губам и начал петь – не молитву, а старую казацкую думу о вольном Днепре, о славе предков:

Дніпре, Дніпре! Глибокий, широкий!

Неси голос мiй через пороги!

Діди-козаки! Чуєте звірей?

Встаньте з могил для допомоги!

Ваша кров – у нашій течії!

Ваша воля – у нашім крику!

Хай згине нечисть підлої ночі

Перед лицем вічного лику!

Гей, ви, тіні, що в болоті сидіте,

Що сльози п'єте, а не воду!

Не пити вам з Дніпра-батька!

Не знати вам козацьку вроду!

Сонь-трава резонировала. Её свет разлился бурным потоком по равнине. Он коснулся статуй… и каменные глаза начали двигаться. Грудь Петрика вздымалась в беззвучном крике. Это ещё не освобождение, но они видели! Видели бесиц и тышниц! В их глазах вспыхнула последняя ярость. Измученные, изорванные души мобилизовали коллективную волю. Вал чистого казацкого духа обрушился на создания Нави. Тени завизжали, их формы начали рваться. Они отступали. Путь к скале стал свободен. Наконец-то Охрим доберётся до Мамайла!

У подножия зловещей скалы наставник был прикован не железом, а живыми, пульсирующими чёрными цепями, сплетёнными из страха, забвения и ментальных щупалец тени Вия. Тело учителя почти прозрачно, глаза закрыты. От грозного, хоть и пожилого, великана не осталось и следа. Сонь-трава в руке Охрима пылала, обжигая, указывая на «живые» цепи. Охрим ударил саблей – лезвие прошло насквозь. Казак вспомнил слова из сна: «Пока корень жив… не дай цепи оборваться…». И тут он понял. Цепи – это связь с живой землёй, которую разорвали. Характерник приложил Сонь-траву к цепям. Серебряный свет впился в тьму. Цепи зашипели, съёжились. Одна лопнула! Вторая! Их вой, казалось, прорывался сквозь завесу, достигая мира живых, леденя душу своим потусторонним эхом. Но третья, самая толстая, что у сердца Мамайла, сопротивлялась. Она мерно пульсировала чёрным светом, питаясь от скалы – основания тени Вия! Чистая энергия боли, отчаяния и нереализованного долга, словно ядовитый концентрат, струилась по цепям-щупальцам, что впивались в плоть и душу Мамайла, передаваясь Вию как мощнейшее топливо.

Старый характерник, виновный в крушении планов короля гномов, стал желанной добычей. Но просто убить его было бы слишком мало. Вий, существо абсолютного зла и неутолимой мстительности, жаждал максимальных страданий, желая использовать силу пленника до последней капли. Всё время заточения живая «хара» Мамайла притягивала к себе новые души казаков, павших в неравных боях, преданных, не нашедших покоя. Их тоска по воле и мести делала их лёгкой добычей для Нави. Сила Мамайла, его кровная связь с родной землёй, как и его нескончаемые страдания застывших, фильтровались через тело старика. Его жизнь цементировала зияющую трещину брамы, не давая вратам открыться полностью, но и не позволяя им закрыться, пока он был жив. Эта рана в ткани мироздания манила неокрепшие, молодые души, словно мотыльков на пламя. Изощрённая пытка – чувствовать свою силу, используемую против родной земли, против своих же братьев-казаков. Издевательская, потусторонняя шутка Вия. Охрим понимает: нужна жертва, чистая и сильная. Он прижимает обожжённую ладонь с расползающимся шрамом к последней цепи, жертвуя не чем-то материальным, а частью своей «хары», вложенной в него Мамайлом. Шрам вспыхивает ослепительным светом, словно молния, прорезающая тьму! Последнее звено разрывается с треском разорванной плоти! Мамайло скатывается на землю без сознания, но живой. Сонь-трава в руке Охрима в последний раз рассыпается в серебристую пыль, унося с собой его «хару», а знаки на груди тускнеют навсегда. Он спас Мамайла, но потерял дар.

С разрушением последней цепи вся равнина застывших душ содрогается. Казаки оживают, но не как безвольные мертвецы, а как освобождённые от оков страданий души. Их фигуры светлеют, источая мягкое сияние. Первым поднимается Петрик, его лицо больше не искажено ужасом. Они не могут долго оставаться в Нави. Мученики кланяются Охриму и Мамайлу, и их фигуры начинают растворяться в воздухе, уносясь к свету. В Вырий. Но освобождение стольких душ – настоящая катастрофа для тени Вия. Вся Навь содрогается в предсмертной агонии! Подпитка пропадает. Чёрная скала трескается, и из разверзшейся бездны с оглушительным рёвом поднимается сам Вий, разгневанный архитектор этого мрачного пространства. Его веки, поддерживаемые мерзкими тварями, служащими ему, поднимаются, являя миру воронку уничтожения. Бежать некуда. Мамайло без сознания. Охрим без сил. Последние из ещё не ушедших духов, вместе с Петриком, останавливаются, предвидя гибель спасителей. Казаки бросаются навстречу королю гномов с раскрытыми объятиями, словно идя на верную смерть. Отчасти это правда, они превратятся в ничто. Их души вспыхивают ослепительным золотым светом – светом искуплённой жертвы и несломленной чести. Взрыв встретившихся Света и Тьмы! Вий ослеплён, его утробный рев сотрясает подземный мир, заставляя лёд пространства таять и трескаться! Тень отбрасывается, металлические веки захлопываются. Энергетическая скала окончательно рушится, погребая под собой осколки былого могущества хозяина. Свет духов гаснет, но они успевают пробить брешь в Нави! Сквозь неё виден реальный мир – ночное небо, бледный предрассветный месяц, мерцающие звёзды. Путь домой открыт! Охрим хватает Мамайла и бросается в нестабильный разлом, рискуя застрять навечно.

Они падают на холодную землю у подножия Трипольских валов. Рассвет. Измождённые, но живые. Мамайло слабо дышит. Охрим чувствует леденящую пустоту внутри – его «хара» ушла. Взамен он ощущает живительную энергию Земли, слышит далёкий утренний крик петуха и другие звуки пробуждающейся жизни. Старый характерник открывает глаза. Они больше не горят колдовским огнём, а полны глубокого сожаления и мудрости. Он смотрит на Охрима, на его опустевшую грудь, на пепел Сонь-травы, после чего кладёт слабую руку на плечо ученика:

– Заплатил, хлопче… заплатил сполна. Не вини себя больше и продолжай жить. Тебе есть ради кого. Теперь мне пора… не место мне среди живых.

Охрим хочет многое спросить, но старик, вопреки легендам о бессмертных характерниках, испускает (теперь уже) свободный дух, как и все смертные. В порыве злости и отчаяния казак бьёт кулаком землю, разбивая костяшки в кровь, но осознание приходит само. Годы самобичеваний и гнетущее чувство вины остались позади. Мамайло, используя последние силы, послал вещий сон через вложенную «хару», используя связь между ними. Старик чувствовал, что если сорвётся или умрёт, души застывших мгновенно будут поглощены Вием, а их чистая энергия ещё больше усилит короля гномов, ослабив брешь. Мог ли Вий его доконать – неизвестно. Да и хотел ли он терять такое изощрённое удовольствие, имея в запасе бесконечность времени? Мамайло держался, надеясь… на чудо? На ученика? Сон о Сонь-траве был не просто наставлением, а криком угасающей души и последней ставкой учителя.

***

Охрим возвращается в село. Он – обычный, ещё более поседевший казак. Он больше не чувствует «хары», но видит свет и жизнь в глазах жены, в смехе сына, в колосьях на поле, в утренней росе. Иногда ему кажется, что он слышит шелест крыльев – лёгкий звук благодарности ушедших в вечность душ. Он спас не всех. Потерял дар. Но разорвал цепи, связывавшие прошлое и настоящее.

____________________________________________________________________________________________

[1] Ведун, целитель, духовный наставник, обладающий сверхъестественными способностями, которые использовали для нужд запорожских казаков.

[2] Семейные казаки, которые проживали на хуторах и зимовниках, принадлежали к определенной паланке (административно-территориальная единица).

[3] Гетман Войска Запорожского, полководец, политический и государственный деятель. Предводитель национально-освободительного восстания с целью освобождения казацких земель от польско-литовской власти.

[4] Перекопская (Таванская) паланка в середине XVII в. находилась напротив Перекопа, формально на территории Крымского ханства, но контролировалась запорожскими казаками как переправа и торговый пункт.

[5] Источник жизненной и магической энергии в теле.

[6] Крепость на правом берегу Днепра периодически захватываемая запорожскими казаками.

[7] Историческая область неразграниченных и слабозаселённых причерноморских и приазовских степей между Днестром на западе и Доном и Хопром на востоке.

[8] Гетман Запорожского казачества с 1614 по 1622 год, политический и гражданский деятель.

[9] Дух воды. Призрак, заманивающий людей в водоёмы на верную гибель.

[10] Подразделение численностью в несколько сотен казаков (обычно).

[11] Магический, рунный знак, который может повлиять на потусторонний либо материальный мир.

[12] Прославленный атаман Запорожской Сечи не проигравший ни одного сражения. По преданиям – могущественный характерник.