Соня. Рассказы

Вероника написала в четверг: «Мне надо юбку подогнать, можно к тебе?» Без восклицательных или эмодзи. Даже без "привет". Соня посмотрела на сообщение, переключилась в приложение Календарь, подумала. Перешла в мессенджер и ответила: «Конечно! Буду ждать тебя в субботу, с десяти».

Вероника пришла в десять сорок. Минуты для неё ничего не значили, сказали в десять, она пришла в десять — по её меркам всё ок. Дверной колокольчик звякнул. Вероника вошла аккуратно, почти безшумно, — и это уже было непривычно.

На ней была бежевая куртка, тонкая, не по погоде. Босоножки на низком ходу. Ногти без лака. Волосы собраны, не уложены. Соня мысленно отметила: наверное опять после вечеринки – пятница же была. Но Вероника выглядела моложе и сонно, и от этого с ней было труднее, потому что жёсткость, которую Соня заранее готовила на дорогу от двери до стола, не находила поверхности.

— Привет, — сказала Вероника. — Красиво у тебя стало, извини, я опять еле встала. Всё время хочется спать.

Она оглядела студию. Соня проследила за её взглядом: стеллажи, манекен, кофемашина, окно. Ничего нового с прошлого раза, когда Вероника была здесь — четыре месяца назад, в декабре, и тот визит закончился плохо. Соня тогда дала ей две тысячи. Вероника не вернула. Они не обсуждали это.

— Давай уже юбку, — вдохнула Соня.

Вероника достала из пакета тёмно-синюю юбку. Прямая, до колена, подкладка — дешёвый полиэстер, но ткань верха неплохая, плотная, с мелкой фактурой. Соня взяла, повертела. Шов по левому бедру чуть тянул.

— Здесь?

— Да. И внизу подвернуть, сантиметра два.

Соня посмотрела на подол. Фабричная подгибка, аккуратная, но жёсткая — не ляжет заново без утюга и терпения. Два сантиметра — это переделка, не подгонка.

— Это не пять минут, — сказала Соня. — Надо пороть подол, заново обработать, подогнуть, прострочить. Часа полтора работы. Пятьсот рублей.

Вероника кивнула и села на стул рядом.

— Давай примерь.

Вероника переоделась за ширмой. Вышла. Юбка сидела нормально, но Соня увидела: левое бедро. Шов давит, ткань чуть морщит. Она присела, потрогала пальцами — ткань тёплая от тела.

— Встань прямо.

Вероника встала. Соня приколола булавками, отмерила подол. Звук мел по ткани – тихий и короткий.

— Тебе срочно нужно?

— Неее. На следующей неделе. – Вероника сонно тянула гласные и одновременно зевала.

Соня кивнула. Сняла булавки с подола, оставила боковой шов на потом — сначала надо посмотреть, как там внутри, может, хватит просто выпустить припуск.

Вероника переоделась обратно и снова села на стул у окна. Соня ждала — сейчас начнётся. Телефон, жалоба, имя мужчины, слова "триггер" и "обесценивание". Четыре месяца назад всё шло именно так: сначала тихо, потом по нарастающей, потом — «Соня, мне сейчас реально плохо, ты же понимаешь».

Но Вероника молчала. Смотрела в окно. Дождь начался с утра и не собирался никуда — апрельский звонкий прозрачный.

— Можно кофе? — спросила она.

— Да. Сейчас.

Соня подошла к кофемашине. Засыпала зёрна, нажала. Машина загудела мягко, после починки прокладки звук ровный, почти мурчащий. Поставила белую чашку, подождала. Тёмная струя и плотный кисленький запах. Свежемолотый кофе.

Подала Веронике. Та взяла обеими руками, как ребёнок, пальцы вокруг чашки. Соня заметила: руки сухие, кожа на костяшках красная, но на улице не так уж и холодно. Она не спрашивала.

— У тебя стеллаж новый? — Вероника кивнула на боковую стену.

— Нет, перекрасила. Был синий, стал зелёный.

— Лесной.

Соня посмотрела. Вероника была права — это был именно лесной. Такой цвет знают только те кто в нём был. Она выбирала между двумя оттенками месяц назад и не могла сформулировать, какой взяла. А Вероника сказала с одного взгляда.

— Да, — сказала Соня. — Точно.

— Тебе идёт. Серая шерсть рядом с лесным — это как… как мох на камне. Спокойный такой твой стиль.

Соня ничего не ответила, но ей было приятно, что Вероника так видела вещи. Всё таки это был её талант, о котором она сама, кажется, не знала, потому что ценила в себе совсем другое: умение говорить, убеждать, быть яркой. А тихая наблюдательность — это было для неё мелочью, не стоящей внимания.

Они пили кофе. Вероника рассказала, что устроилась администратором в салон на проспекте. Четвёртый месяц. Хозяйка нормальная, график плавающий. Не идеально, но стабильнее, чем раньше.

— Платят за смену несколько тысяч, но мне пока хватает, — сказала Вероника, и в этом «пока» Соня услышала знакомую конструкцию: подготовка, разбег, разгон к просьбе. Но Вероника не продолжила. Допила кофе. Поставила чашку.

— Спасибо, — сказала она. — Где брала кофемашину?

— Из районного чата, — сказала Соня. — Бартером и чуток доплатила.

Вероника улыбнулась. Не той улыбкой, которая для публики — с зубами и наклоном головы, — а короткой, почти случайной.

Соня села за машинку, начала пороть подол юбки. Маленький нож для распарывания, стежок за стежком. Нитки из фабричного шва — тонкие, белые, цепляются за пальцы. Работа на десять минут, если не торопиться.

Вероника достала телефон и стала что-то скролить. В студии стало тише: ASMR стука дождя, гудения обогревателя и щелчков ножа по ниткам.

— Соня, — сказала Вероника, не отрываясь от телефона. — Можно вопрос?

— Да.

— Ты когда-нибудь думала, что ты… ну, слишком? Ну, вот это всё, — она обвела рукой студию. — Стеллажи, кофемашина, кружка эта голубая. Типа, ты всё делаешь правильно. По шагам. А жизнь — она не по шагам.

Соня перестала пороть. Посмотрела на неё.

— Я не делаю правильно, — сказала она. — Я делаю как получается.

— Ну да, но это же… — Вероника запнулась, — это выглядит как будто у тебя есть план. А у меня его нет. А когда я смотрю на тебя, мне кажется, что я какая-то бракованная.

Она сказала это без нажима, без своих «психотерапевтических» слов – и без драм. Этот факт выпал внезапно, как пуговица из кармана. Соня не знала, что с этим делать.

— Ты не бракованная, — сказала Соня, и сразу пожалела.

— Ладно, забей, — Вероника отмахнулась. — Я просто… не выспалась сегодня.

Она убрала телефон. Встала, подошла к манекену, потрогала рукав пальто, которое висело с прошлого заказа.

— Это чьё?

— Клиентки. Не трогай, пожалуйста.

Вероника отдёрнула руку. Даже не обиделась как обычно. Соня снова отметила: она не "как обычно". Когда Вероника "как обычно", "не трогай" вызывает обвинительную речь на три минуты. Сейчас — просто убрала руку.

Прошёл час. Юбка была готова наполовину: подол Соня перешила, боковой шов оставила на потом — нужна примерка после стирки, чтобы ткань села. Она объяснила это Веронике, та кивнула, сказала «окей, напиши когда».

Вероника надела куртку. Дождь за окном пошел сильней. Соня посмотрела на босоножки.

— Ты в этом пришла?

— Ну да. Утром было нормально.

Утром было плюс четырнадцать и сухо. Сейчас — плюс восемь и ливень. Босоножки открытые, пальцы видно.

Вероника посмотрела на дождь, потом на телефон и долго что-то в нём искала.

— Такси восемьсот рублей, — сказала она. — Охренеть, повышенный спрос.

Она не попросила. Просто произнесла вслух, и повернула экран к лицу Сони — 823 рубля на экране, мелким шрифтом.

Вероника убрала телефон. Застегнула куртку.

— Ладно, добегу и так.

Под ливнем, в босоножках, в куртке без капюшона.

Соня открыла рот и закрыла. Внутри поднялось знакомое чувство — тяжёлое, вязкое, как тесто, которое не пропеклось: смесь жалости и раздражения, и невозможность отличить одно от другого. Семьсот рублей у неё были. В кошельке, в кармане куртки, — две пятисотки и мелочь, сдача с магазина. Это не аренда. Не ткань. Это три дня кофе или один обед.

Но если дать — это снова начнётся. Не семьсот, а сам жест. Знак, что дверь открыта. Что Соня — тот человек, к которому можно прийти и получить. И Вероника запомнит не семьсот рублей, а то, что Соня дала. И придёт снова. И в следующий раз это будет не юбка, а три тысячи, и не молча, а со словами «ты же помогала» и «я думала, мы подруги».

А если не дать — Вероника пойдёт под дождём в босоножках. И это факт, не манипуляция. Дождь настоящий. Босоножки настоящие. Плюс восемь — настоящие.

Вероника стояла у двери. Не ждала. Не смотрела на Соню тем взглядом, который означает «ну?». Просто стояла и застёгивала куртку.

— Ладно, — сказала Вероника. — Спасибо за кофе. И за юбку. Напиши, когда забирать.

Она открыла дверь. Сырой воздух вошёл в студию, холодный и резкий.

— Вероника, — сказала Соня.

Вероника обернулась.

Соня молчала.

— Что? — спросила Вероника.

— Зонт дам тебе, подожди.

Вероника посмотрела на вешалку: там висел чёрный зонтик.

— А ты?

— У меня пять минут пешком.

Вероника взяла зонт. Не сказала «спасибо» — сказала «верну» и вышла. Соня закрыла дверь. Постояла. Колокольчик ещё качался, но без звука. Вернулась к столу. Чашка пустая, на дне кофейная гуща. Соня подняла чашку, понесла к раковине. Помыла и поставила сушиться. Достала кошелёк. Две пятисотки, мелочь. Всё на месте.

Села. Посмотрела на юбку — тёмно-синяя, подол перешит, боковой шов заколот булавками. Ткань неплохая. Работы ещё на час. За окном дождь. Если он не кончится до вечера, обратно придётся идти без зонта. Соня включила машинку и поставила подкаст на фоне.