СОП - Система охраны паранормального

Часть I. «Невидимый контракт»

Есть вещи, которые в России не происходят. По документам.

По документам не бывает колонн без номеров, ночных перекрытий федеральных трасс «по санитарным причинам», вертолётов без позывных, которые идут низко-низко, будто стесняются неба. Не бывает домов, которые на карте есть, а на месте — пустырь и молодая берёза, растущая так ровно, словно её поставили по линейке. Не бывает людей, которых нет ни в одном реестре, но у которых есть ордена, шрамы и привычка смотреть в угол комнаты, как будто там кто-то стоит.

И уж точно не бывает частной военной компании, которой не существует официально — потому что она не частная и не компания.

Её создали не ради войны с теми, кого показывают по телевизору. Её создали для войны с тем, что не показывают никогда.

Меня зовут Егор. Фамилию лучше не писать — привычка. Я и так уже слишком многое рассказал хотя бы тем, что начал. Но если ты держишь эту книгу в руках, значит, что-то пошло не так: либо я мёртв, либо они перестали успевать чистить.

А они чистят всё.

Иногда — буквально.

Я впервые понял, что в стране есть «второй слой», поздним ноябрём, когда снег ещё не лёг, но воздух уже резал ноздри, как антисептик. В ту ночь я возвращался с объекта — обычная командировка по линии безопасности: склад, периметр, камеры, отчёты. Ничего героического. Я тогда работал в серой конторе-подрядчике: охрана, аудит, немного консультирования для тех, кому страшно оставлять имущество без глаз.

На МКАДе стояла пробка, но какая-то странная: без аварии, без мигалок, без объяснений. Машины тянулись змеёй и вдруг начинали тормозить, как по команде. Люди высовывались, ругались, снимали на телефоны пустоту впереди.

Я тоже высунулся. И увидел: справа, за отбойником, на поляне между съездами стояли три «КамАЗа» без номеров и два «Урала». Тентованные. Вокруг — люди в форме без шевронов, но по стойке и движению сразу ясно: не ЧОП. Не ГИБДД. И даже не Росгвардия. У тех — другая походка, более «служебная». Эти были… как ножи в ножнах. Без лишнего.

И ещё: рядом с машинами висел в воздухе свет.

Не прожектор — луч прожектора видно: пыль, дым, направление. Здесь свет был как пятно, как будто кто-то вырезал кусок дня и вставил в ночь. Он не освещал снег (его ещё не было), но вокруг него мир выглядел чуть иначе: контрастнее, резче. Как на фото с выкрученным фильтром.

Я моргнул. Пятно осталось.

И тогда я увидел человека, который шёл прямо в это пятно. Он был в чёрном пальто, без шапки. Шёл спокойно, без спешки. И исчез.

Не «ушёл за тент». Не «скрылся за деревом». Просто шаг — и его нет.

В тот момент меня пробило холодом, который не имеет отношения к погоде. Это был холод понимания: если такое возможно, значит, очень многое возможно. Значит, мир устроен не так, как мне рассказывали.

Я хотел уехать. Как любой нормальный человек, я хотел забыть.

Но на панели загорелась лампочка топлива, и одновременно — как будто кто-то подсказал — я посмотрел в зеркало заднего вида.

За мной стояла «Лада» с затонированными стёклами. Обычная. Таких миллионы. Но именно в ней отражались не фары, а… чёрное. Густое. Словно кусок ночи был плотнее. В лобовом стекле — ни лица, ни салона, только тень.

Я снова моргнул — и тень стала обычной машиной. Как будто меня проверили на реакцию и решили: рано.

Вечером я пришёл домой, налил себе воды, сел на кухне и долго смотрел на чайник. Потом открыл ноутбук и попытался найти хоть что-то: новости, аварии, перекрытия, учения. Ничего.

Только один пост на каком-то форуме: «МКАД стоял, рядом какие-то без шевронов, и свет странный. Кто знает?»

Через пятнадцать минут пост исчез. Я обновил страницу — «404». Аккаунт автора — «не существует».

И тогда я впервые услышал про «чистку».

Не словами. Интонацией реальности: она просто поправила себя, как человек поправляет воротник, чтобы никто не заметил пятно на рубашке.

Через неделю меня вызвали «на собеседование».

Позвонили с незнакомого номера. Женский голос, слишком спокойный, чтобы быть из HR.

— Егор Сергеевич? У вас есть возможность завтра в 10:00 быть по адресу… — она назвала место в Москве, где официально был бизнес-центр.

— Кто вы? — спросил я.

— Организация, с которой вы уже косвенно пересеклись. Мы предлагаем контракт. Оплата вас устроит. Вопросы — потом.

— Я не искал работу.

— Мы ищем людей. И вы уже смотрели туда, куда смотреть не надо. Это создаёт риски. Для вас.

Пауза была не угроза, а констатация.

— Если я не приду?

— Тогда вас забудут. Насовсем. — И добавила, будто из вежливости: — Не советую.

Связь оборвалась.

Я думал, что не пойду. До ночи. Но к двум часам я поймал себя на том, что стою в коридоре и проверяю документы, как перед поездкой. Руки действовали отдельно от головы.

Утром я приехал по адресу.

Бизнес-центр был. Охрана на входе была. Пропуск — тоже. Но на пятом этаже, куда меня проводил молчаливый охранник, было пусто. Ни ресепшена, ни офисов. Только коридор с серыми дверями.

Он остановился у одной.

— Туда.

Я вошёл.

Комната была белая, без окон. Стол. Два стула. На стене — часы без секундной стрелки.

За столом сидел мужчина лет сорока пяти. Обычное лицо, такое, которое забываешь сразу. Серый свитер, аккуратная щетина. Глаза — слишком внимательные.

Рядом стояла девушка в форме без знаков различия. У неё на поясе была кобура, и она держалась так, будто это часть тела, а не предмет.

— Егор Сергеевич, — мужчина кивнул. — Я — Павлов. Имя можете не запоминать, но вы запомните. И забудете одновременно.

— Что это значит?

— Это значит, что мы умеем делать так, чтобы люди не замечали. И умеем делать так, чтобы люди не вспоминали. Мы предпочитаем первое. Второе — дороже.

Я сглотнул. Я хотел встать и уйти. Но не смог: ноги будто прилипли к полу. Не паралич — просто очень сильное чувство, что уходить нельзя. Как в детстве, когда взрослый говорит «стой», и ты стоишь, потому что внутри что-то соглашается.

Павлов положил на стол папку.

— Вы работали в охране. У вас была армия, контракт, потом гражданка. У вас нет семьи. Нет ипотеки. Нет привязок. Вы умеете молчать. И вы — любопытны, но не болтливы.

— Я ничего не видел, — сказал я.

— Видели. — Он улыбнулся без радости. — И именно поэтому вас можно взять. Тех, кто не видит, нам не надо. Тех, кто видит и сразу кричит, — тоже.

Девушка в форме молча поставила передо мной стакан воды. Я заметил, что вода в стакане не колышется, хотя она только что его поставила. Как будто гравитация здесь была чуть «подкручена».

— Что вы предлагаете? — спросил я.

— Вступить в СПО.

— В… что?

— Система охраны паранормального.

Слова прозвучали так буднично, будто речь о пожарной сигнализации.

— Это шутка?

Павлов не ответил сразу. Он открыл папку, вынул лист и положил передо мной. Там был текст. Я пробежал глазами: «обязательство о неразглашении», «доступ к сведениям, составляющим государственную тайну», «условия работы в зоне риска», «согласие на медицинские процедуры», «возможность применения специальных средств воздействия».

— Вы хотите, чтобы я подписал это?

— Мы хотим, чтобы вы поняли: выбора нет. — И добавил спокойно: — Пожалуйста, не воспринимайте это как давление. Это… экономия ресурсов. Мы не убеждаем — мы сортируем.

Я поднял взгляд.

— Чем вы занимаетесь?

Павлов откинулся на спинку стула.

— Есть территории. Их называют по-разному: зоны, аномалии, участки. Есть предметы — артефакты. Есть явления. И есть сущности. — Он произнёс это слово без пафоса, но в комнате стало холоднее. — Всё это возникает на территории РФ. Иногда мигрирует. Иногда приносится. Иногда… просыпается.

— И вы… охраняете?

— Мы локализуем. Утилизируем. Скрываем. Сдерживаем. Иногда — спасаем. — Он сделал паузу. — И ещё мы занимаемся теми, кто пытается этим пользоваться. Культами. Частными коллекционерами. «Исследователями». Людьми, которые думают, что они умнее природы.

— Почему я?

— Потому что вы уже вошли в контакт. На МКАДе.

Я вздрогнул.

— Это вы были там?

— Мы. — Павлов наклонился чуть вперёд. — Вы видели «пятно». Это была точка развёртки. Микроразлом. Оттуда вытаскивали объект. И вы были достаточно близко, чтобы «вкусить». Теперь вы отметились.

— Отметился?

Девушка в форме впервые заговорила. Голос был низкий, ровный.

— Некоторые явления оставляют след. На психике. На внимании. На снах. Если не закрыть — может притянуть вторично.

— Что вы хотите со мной сделать?

— То, что мы делаем со всеми, кто отметился и полезен, — сказал Павлов. — Забрать под контроль. Чтобы вы не стали точкой утечки. Или точкой входа.

Я сидел, и мне хотелось смеяться. Это звучало как бред. Но внутри было другое чувство: не «они сумасшедшие», а «я наконец-то получил объяснение».

— А если я откажусь?

Павлов посмотрел на меня так, как смотрят на бумажную карту, когда есть GPS.

— Тогда вы будете жить обычной жизнью ещё какое-то время. Потом вам начнут сниться чужие сны. Потом вы увидите вещи наяву. Потом однажды вы окажетесь в месте, где вас не найдут ни полиция, ни родственники. И мы всё равно приедем — только уже не за вами. А за тем, что через вас пролезло.

Я молчал.

— Подписывайте, — сказал Павлов и подвинул ручку. — И да: «частная военная компания» — это легенда. Юридически нас нет. Фактически — мы всегда рядом.

Я подписал.

Ручка была тёплая, будто её держали долго.

После подписания меня не отпустили домой.

Мне дали телефон — старый кнопочный, без камеры, без интернета. Сказали: «Это ваш единственный канал. Ваш старый номер забудьте». Мой смартфон забрали и положили в пакет с пломбой, как вещдок.

Меня провели по коридору, который был длиннее, чем мог быть в этом здании. Я заметил это не сразу. Я замечал только белые стены, запах хлорки и тишину, которая давила на уши.

Потом двери. Лифт. Снова двери. И вот — помещение, похожее на медблок.

— Медосмотр, — сказала девушка.

Меня посадили на кушетку. Врач был без халата — в серой форме, как у остальных. Он взял кровь, измерил давление, проверил зрачки. Потом достал странный прибор: похожий на фонарик, но с двумя линзами.

— Смотрите на точку, — сказал он.

Я смотрел. Точка была красная, как лазер. Через пару секунд она стала… глубже. Как будто не на стене, а внутри стены. Я почувствовал, как меня тянет взглядом, словно взгляд — это крючок.

— Достаточно, — сказал врач и выключил прибор.

Меня затошнило.

— Реакция есть, — заметил он. — Отметка слабая. Хорошо.

— Что вы делаете? — спросил я.

— Смотрим, что вы принесли. И можно ли вас использовать без риска.

Он произнёс «использовать» так спокойно, что стало страшно. Не от слова — от отношения. Здесь люди были не людьми, а ресурсом.

Мне выдали комплект одежды: форма без знаков, ботинки, термобельё. На внутренней стороне воротника — маленький номер, вышитый чёрными нитками.

— Это ваш идентификатор, — сказал Павлов, появившийся будто из стены. — И запомните: никто здесь не называет фамилий. Даже имён — редко. Привычка спасает.

— Куда меня везут?

— На базу. Познакомитесь с отделом и… реальностью.

База оказалась не «под Москвой». По ощущениям, мы ехали часа два. Но когда я попытался понять маршрут, память стала как вода: вроде видел повороты, но они не складывались в линию. Как будто кто-то вырезал куски дороги.

Мы приехали к воротам в лесу. Обычные ворота. Обычный КПП. Снаружи — ничего особенного. Даже табличка: «Лесхоз. Посторонним вход воспрещён».

Внутри — бетон, ангары, вышки, проволока. И ощущение, что воздух здесь гуще.

Меня провели в здание. Внутри было тепло и сухо. Пахло металлом и кофе. На стенах — схемы, карты, фотографии, но не те, что в штабах. На одной карте я увидел отметки: «Зона-12», «Зона-3 (закрыто)», «Объект “Клёкот”», «Сектор “Север”». На другой — список «инцидентов» с датами. Некоторые даты были зачёркнуты и переписаны.

— Это что? — спросил я.

— История, — сказал Павлов. — Та, которую вы не увидите в учебниках.

Он привёл меня в комнату, где сидели люди. Четверо. Они подняли головы. Взгляды были разные, но общая черта — усталость. Не физическая. Усталость от знания.

— Группа «Лесник», — сказал Павлов. — Ваши будущие коллеги. Егор… — он на секунду замялся, — …будет пока «Ноль-Три». Новичок.

Один из них — высокий, с короткой стрижкой — усмехнулся.

— Ноль-Три? Как батарейка.

— Живой пока, — сказала женщина лет тридцати, худощавая, с серыми глазами. — Это уже хорошо.

— Заткнитесь, — тихо сказал третий, коренастый, с ожогом на шее. Он смотрел на меня так, будто пытался понять, что во мне сломается первым.

Четвёртый не сказал ничего. Он просто продолжал смотреть в угол, как будто там стоял кто-то, кому он не доверяет.

Павлов хлопнул в ладони.

— Времени мало. У нас выезд. Первое задание для «Ноль-Три» — не мешать и смотреть. Если вы начнёте геройствовать — я лично подпишу бумагу на вашу утилизацию. Понятно?

— Понятно, — сказал я.

Слово «утилизация» прозвучало второй раз за день. И оба раза — без эмоций.

Мне выдали бронежилет, каску, автомат. Обычное оружие. Но к автомату прилагался второй магазин, помеченный красной лентой.

— Это что? — спросил я.

Женщина с серыми глазами ответила:

— Не спрашивай. Просто не перепутай. Красный — только по команде.

— А если…

— Не если, — перебила она. — Здесь «если» быстро заканчиваются.

Мы выехали на двух машинах. Не «военных», а похожих на технику МЧС: без лишней агрессии, но крепких. На дверях — эмблема какого-то «регионального центра мониторинга». Легенда должна быть простой.

По дороге никто почти не говорил. Только короткие фразы по рации. Я сидел сзади, смотрел в окно и пытался убедить себя, что это всё сон. Но сон не пахнет дизелем и мокрой тканью бронежилета.

Через час лес стал плотнее. Дорога — уже не асфальт, а щебёнка. Потом мы свернули на грунт. И тут я заметил: птиц нет. Ни одного звука. Даже ветра почти нет.

— Это рядом? — спросил я.

Коренастый с ожогом ответил, не глядя:

— Мы уже в хвосте зоны. Сейчас будет граница.

— Как она выглядит?

Он усмехнулся:

— Ты сам увидишь. Если не ослепнешь.

Мы остановились у шлагбаума, который стоял посреди лесной дороги. Абсурд: лес, грязь, и вдруг — шлагбаум, как на парковке. Рядом — будка, пустая. Но на шлагбауме висела табличка: «Опасная зона. Химическое заражение».

Женщина вышла, подошла к будке и нажала кнопку. Шлагбаум поднялся сам, хотя электричества не было — проводов я не видел.

— Добро пожаловать, — сказала она, возвращаясь. — Теперь не снимай шлем, не подходи к воде и не смотри в отражения дольше трёх секунд.

— Почему?

— Потому что отражение может посмотреть в ответ.

Я подумал, что это шутка. Но никто не улыбнулся.

Мы проехали дальше. И через пару минут я понял, что такое граница зоны.

Воздух стал… другим. Не «холоднее» и не «теплее». Он стал как стекло: плотный, прозрачный, и в нём появился слабый привкус железа. Деревья стояли ровно, но их тени были неправильные. Тень берёзы уходила не туда, куда должен падать свет.

Я посмотрел на небо — и увидел, что облака над этой частью леса движутся медленнее. Как будто здесь время вязкое.

— Зона-17, — сказал высокий. — «Плес».

— Почему «Плес»? — спросил я.

Коренастый коротко ответил:

— Потому что тут вода. И плеск. И потому что когда ты слышишь плеск, воды может не быть.

Я хотел спросить, что мы ищем. Но рот пересох.

Женщина — её звали, кажется, Марта, но никто не называл — сказала:

— Задача: проверить сигнал. Датчики дали всплеск по… — она замялась, — по активности. Возможно, артефакт. Возможно, сущность. Возможно, кто-то чужой.

— Культисты? — вырвалось у меня слово, услышанное на собеседовании.

Высокий кивнул.

— Бывает. Они любят зоны. Думают, что здесь «сила». А на самом деле здесь просто… дыра.

Мы вышли из машин. Лес был тихий, но тишина не была пустой. Она была как присутствие. Как будто кто-то слушает нас из-под земли.

Я шёл последним. Автомат давил на руки. В голове стучала мысль: «Это всё не может быть правдой». Но ноги шли.

Мы вышли к небольшому болотцу. На картах оно, наверное, было как обычная лужа. В жизни — это было зеркало тёмной воды, неподвижной, как нефть. Вокруг — мох и редкие кусты. Запах — сладковатый, гнилой.

— Стоп, — сказала Марта. — Не подходить.

Высокий достал прибор — похожий на планшет с антенной. Экран показывал графики, но я не понимал.

— Есть, — сказал он тихо. — В центре. И… — он нахмурился, — ещё кто-то.

Коренастый поднял руку, показал жест «внимание».

И тогда я услышал плеск.

Тихий, как детская игра в ванной. Плеск. Потом ещё.

Но вода не двигалась.

Я посмотрел на зеркало болотца — и увидел: в отражении лес был другим. Деревья стояли ближе. И среди них — фигуры. Три. Чёрные, вытянутые, будто люди, но слишком тонкие. Они стояли и смотрели в нашу сторону.

Я вспомнил правило: не смотреть в отражение дольше трёх секунд.

Я оторвал взгляд — но ощущение осталось: кто-то увидел меня.

— Не пялься, Ноль-Три, — прошипела Марта. — Закрой глаза на секунду.

Я послушался. Закрыл. И в темноте увидел — не образ, а чувство: что-то рядом, за спиной, очень близко. Слишком близко.

Я открыл глаза резко и развернулся.

За мной никого не было.

Но на земле, на мху, был след. Как будто кто-то мокрый стоял босой ногой. След был человеческий, только… пальцев было шесть.

Высокий тоже увидел. Он выругался тихо.

— Уходим. Быстро.

— Мы же… — начал я.

— Уходим, — повторила Марта. — Это не артефакт. Это приманка.

И тут из болотца раздался плеск — громче. Вода наконец дрогнула, но не волной. Она дрогнула, как кожа.

Из центра поднялось что-то круглое, чёрное, блестящее, как глаз без века. И оно смотрело.

Не «на нас». Оно смотрело в нас, как в отверстие.

В голове на секунду стало пусто. Я услышал — не ушами — чей-то шёпот, как будто изнутри моей собственной памяти:

Егор…

Я никогда не говорил им своё имя.

Марта крикнула что-то по рации. Высокий вскинул оружие, но не стрелял. Коренастый схватил меня за плечо и рванул назад.

— Не слушай! — рявкнул он. — Не отвечай!

Но я уже чувствовал, как во мне поднимается желание — не страх, а странное тёплое желание — шагнуть вперёд. Как будто там, в этой чёрной воде, меня ждёт ответ на все вопросы. Как будто это «дом».

Я сделал шаг.

Коренастый ударил меня в грудь, сбил с ног. Я упал на спину, воздух вышел из лёгких.

— Держи его! — крикнула Марта.

Высокий достал из кармана маленький баллончик и прыснул мне в лицо чем-то резким. Запах — как жжёная трава и аммиак. Глаза защипало, меня вывернуло.

Шёпот исчез.

— Извини, — сказал высокий, и в его голосе впервые прозвучало что-то человеческое. — Это на случай… влияния.

Я кашлял, слёзы текли из глаз. Мир снова стал моим.

И тут из леса справа раздался звук, который не должен был звучать в природе: как если бы кто-то рвал мокрую ткань на огромной скорости.

Из кустов вышел человек.

Или то, что хотело им казаться.

На нём была куртка, джинсы, на голове — капюшон. Он шёл неуверенно, словно пьян. Но когда он поднял голову, я увидел его лицо — и желудок снова сжался.

Лица почти не было. Кожа была гладкая, как пластик. Там, где должны быть глаза, — две тёмные впадины, но не дырки, а как будто вмятины. Рот был нарисован тонкой линией.

— Культ, — прошептала Марта. — Не он. Кукла.

«Кукла» шагнула ближе. И вдруг её рот — линия — распахнулся, как трещина в стекле. Изнутри послышался плеск, тот самый. Будто в горле у неё была вода.

Высокий поднял автомат.

— Команда? — спросил он у Марты.

Марта смотрела на болотце, на «глаз», на куклу — и на меня, будто оценивала, выдержу ли я ещё секунду.

— Красный, — сказала она.

Высокий сменил магазин. Красная лента мелькнула как предупреждение.

Он выстрелил.

Звук был обычный — но попадание было не обычное. Пуля вошла в «куклу», и та не упала. Вместо крови из раны брызнула вода. Чёрная. Она пахла болотом и… чем-то сладким, как гниющие яблоки.

Кукла дёрнулась и резко повернула голову — слишком резко, не по-человечески — на меня. И я почувствовал, как внутри снова шевельнулся шёпот. Только теперь он был не ласковый, а голодный.

Иди…

Коренастый поднял меня за воротник.

— Бежим!

Мы отступали, но лес вокруг будто менялся. Деревья становились ближе, тропа — длиннее. Я понял: зона «тянет». Она не пространство, а состояние.

Мы добежали до машин. Марта бросила в сторону болотца что-то похожее на дымовую гранату, но дыма не было — был серый туман, который вёл себя странно: он не расползался, а стоял стеной, как занавес.

— В машины! — крикнула она.

Мы влетели внутрь. Двигатели завелись. Я оглянулся — и увидел в зеркале заднего вида отражение болотца. Там, в отражении, стояли те тонкие фигуры — теперь ближе. И одна из них подняла руку, будто помахала мне.

Я отвернулся, пока не поздно.

Мы вырвались за шлагбаум. Воздух снова стал обычным, птицы снова появились — где-то вдалеке каркнула ворона. Мир сделал вид, что ничего не было.

В машине пахло потом и химией. Я дрожал, но не от холода.

— Что это было? — спросил я.

Марта посмотрела на меня.

— Это было твоё «добро пожаловать».

— Та сущность… она назвала меня по имени.

Высокий молча закурил, хотя в машине нельзя было. Никто не сделал ему замечание.

Коренастый сказал:

— Они всегда знают. Не спрашивай как.

— И что теперь?

Марта ответила просто:

— Теперь ты официально «внутри». Потому что если зона тебя услышала — она тебя не отпустит.

Я попытался сглотнуть, но горло было сухое.

— Значит, я… отмечен?

— Да, — сказала Марта. — Но не волнуйся.

Она произнесла это без утешения, как врач говорит пациенту перед операцией: «не волнуйтесь».

— Волнуйся, когда начнёшь слышать плеск дома. Вот тогда будет плохо.

Я посмотрел в окно на лес, который снова стал обычным, и понял: я подписал контракт не с организацией.

Я подписал контракт с тем, что живёт в тени этой страны. В тени нашей Родины-матери.

И тень уже знала моё имя.

Часть II. «Протоколы тишины»

На базе всегда пахло одинаково: кофе, оружейным маслом и чем-то стерильным — как в поликлинике, только без людей. Как будто это место изначально строили не для жизни, а для обслуживания механизма.

Мы вернулись поздно. Ворота закрылись за машиной бесшумно, хотя металл обычно лязгает. Здесь многое делало вид, что оно обычное, но в самый последний момент забывало притворяться.

Я шёл за Мартой по коридору, и мне казалось, что стены чуть влажные. Не мокрые — нет. Скорее как кожа, когда на ней выступает пот. От этой мысли стало мерзко.

— Не залипай, Ноль-Три, — бросила Марта, не оборачиваясь. — Если начнёшь видеть «фактуру» — сообщишь. Само не пройдёт.

— Это тоже… симптом? — спросил я.

— Это зона тебя «обнюхала», — сказала она. — И теперь твой мозг пытается дорисовывать. У некоторых дорисовывает так, что потом жить мешает.

Мы вошли в помещение, похожее на класс: столы, доска, проектор. На стене висела схема, где кружками были отмечены зоны, а стрелками — «маршруты реагирования». На столе в центре стояла коробка с надписью маркером: «ПАКЕТЫ. НЕ ЖРАТЬ».

Там уже сидели Павлов и тот человек, который весь выезд смотрел в угол. Теперь он смотрел на меня.

И улыбался.

Улыбка была маленькая, почти дружеская. Но от неё хотелось отойти на шаг.

Павлов поднял глаза от планшета.

— Садись, Ноль-Три.

Я сел. Руки ещё дрожали, и я ненавидел себя за это. Я был не мальчик. Я держал оружие, видел кровь, слышал, как люди кричат. Но то, что было у болотца, пробивало не страхом — пробивало ощущением, что тебя рассматривают как вещь.

Павлов сложил пальцы домиком.

— Доклад.

Марта говорила чётко, сухо. «Вход в зону», «визуальный контакт с отражёнными структурами», «объект приманки — вероятно, “кукла”», «контакт новичка с меметическим каналом», «применён аэрозоль “Крапива”». Всё звучало так, будто речь о пожаре на складе.

Только один раз голос у неё дрогнул — когда она сказала:

— Сущность произвела адресацию по имени.

Павлов посмотрел на меня.

— Тебе кто-то называл имя в зоне?

— Да, — сказал я. — В голове. Как мысль. Как… чужая мысль, которая притворяется моей.

— И что ты ответил?

— Ничего.

Коренастый фыркнул.

— Он шагнул.

Я сжал челюсть.

— Это был импульс. Не решение.

— Зона не различает, — сказал Павлов. — Для неё ты уже сделал движение навстречу.

Он помолчал, затем постучал по столу.

— Ладно. Разбор потом. Сейчас — обязательный протокол.

Он кивнул человеку, который улыбался. Тот встал, подошёл ко мне и протянул руку.

— Я — Лев. Психолог… формально. Не пугайся слова. Я просто тот, кто следит, чтобы вы не начали разговаривать с зеркалами.

Рукопожатие было крепким. Ладонь — холодная. Не «холодная от воздуха», а как металл.

— У вас температура? — спросил я автоматически.

Лев усмехнулся.

— У меня всё прекрасно. А вот у тебя сейчас начнутся «сны-проверки». Поэтому слушай внимательно.

Павлов открыл коробку «НЕ ЖРАТЬ» и достал маленький прозрачный пакет, в котором лежал круглый предмет, похожий на таблетку, но больше — с монету. На поверхности были микротрещины, словно высохшая глина.

— Это тебе, — сказал Павлов. — Носить в кармане формы. Не в телефоне, не в кошельке, не рядом с ключами. Только в ткани.

— Что это? — спросил я.

— Глушилка, — коротко ответила Марта. — От шёпота.

— И помогает?

— Помогает не услышать то, что не должен, — сказала она. — Но если ты уже услышал — это не стирает. Это как беруши. На войне полезно, но гранату не отменяет.

Павлов добавил:

— Не вздумай выкинуть. И не вскрывай. Там не «таблетка». Там — материал. Он неприятно реагирует на любопытных.

Я взял пакет. Он был тёплый. Как будто до этого лежал на батарее.

Лев сел напротив и наклонился.

— Теперь про «плеск дома». Слушай, Ноль-Три. Сегодня ночью ты либо вообще не уснёшь, либо уснёшь и увидишь сон, который будет не твоим. Во сне будет вода. Может быть ванна, может быть озеро, может быть мокрый коридор. Если во сне ты увидишь своё отражение, не смотри ему в глаза. Повернись боком и уходи. Если отражение заговорит — не отвечай. Даже если голос будет как у матери. Даже если будет как у тебя.

Мне стало холодно.

— Почему так конкретно? — спросил я.

— Потому что «Плес» работает через отражения и через идентификацию, — сказал Лев. — Он «примеряет» лица. Имена. Родственные связи. Он делает это мягко, чтобы ты сам открыл дверь.

— Что будет, если я отвечу?

Лев пожал плечами:

— Тогда ты начнёшь тащить «воду» в реальность. Сначала в мелочах: капли на полу там, где сухо. Запах болота в комнате. Потом — мокрые следы. Потом — ты проснёшься и обнаружишь, что твоя ванна полна, хотя ты её не включал. А потом, в какой-то момент, ты поймёшь, что вода в ванной не отражает твоё лицо.

Он сказал это спокойным тоном, как врач говорит о гигиене.

— И что… вы делаете с такими? — спросил я.

Марта не посмотрела на меня.

— Мы не доводим.

Павлов кивнул:

— У нас есть отдел санации. Есть препараты. Есть методы. Но лучше — дисциплина. Поэтому слушай правила.

Он развернул планшет. На экране появился список.

3Правила СПО для контакта с аномалиями (уровень 1)

Павлов читал вслух, а я ловил себя на том, что запоминаю не смысл, а интонацию — как будто слова сами по себе защищают.

Павлов поднял глаза.

— Вопросы?

У меня был один главный вопрос: что это за мир, где нужно проверять воду в носовых пазухах? Но я спросил другое.

— Почему вы называете это «аномалиями», а не… как-то иначе? — я сам не знал, как. «Нечистью»? «Монстрами»?

Лев ответил вместо Павлова:

— Потому что слова создают форму. «Демон» — это уже религия. «Монстр» — это уже сказка. «Сущность» — слишком широко. «Аномалия» — сухо, нейтрально и не даёт мозгу дорисовывать рога.

— А культы? — спросил я. — Они что, реально… поклоняются этому?

Марта наконец посмотрела прямо.

— Они не поклоняются. Они договариваются. И думают, что контролируют условия. — Она помолчала. — Это всегда заканчивается одинаково. Просто по-разному выглядит.

Павлов встал.

— Хорошо. Ноль-Три — на размещение. Завтра — вводный обход. И запомни: если сегодня ночью услышишь плеск — не вставай и не проверяй. Это не бытовое. Это проверка тебя.

— А если мне кажется, что кто-то… в комнате? — спросил я, сам себе удивляясь.

Лев улыбнулся шире.

— Тогда ты говоришь вслух: «Я вас не вижу». И поворачиваешься на левый бок. Не на правый. На левый. — Он поднял палец. — И не спрашивай почему. Это из тех вещей, которые работают именно потому, что их не объясняют.

Мне выделили койку в комнате на четверых. Казарма, но чистая. Простыни — белые, пахнут порошком. На тумбочке — лампа и маленький блокнот с надписью: «Сны. Записывать. Сразу.»

Соседей не было — поздно. Я лёг, но сон не приходил. В голове крутились слова: «отражение может посмотреть в ответ», «кукла», «адресация по имени».

Я нащупал в кармане пакет с глушилкой. Она была теперь холодной.

Я выключил свет.

В темноте база жила своим дыханием: где-то щёлкнула дверь, где-то прошёл человек, где-то загудела вентиляция. Всё обычное.

Пока не стало слышно.

Сначала — тихий звук, будто капля упала в раковину.

Потом ещё одна.

Я открыл глаза.

Комната была сухая. Никаких звуков.

Я закрыл глаза снова.

И услышал плеск.

Он был не снаружи. Он был внутри головы, как будто мозг вспоминал детство на речке. Плеск был тёплый, уютный, обещающий.

Я резко сел. Плеск стал громче.

Я вспомнил: не вставать и не проверять.

Я лёг обратно, повернулся на левый бок.

И вслух, в пустую комнату, сказал:

— Я вас не вижу.

Плеск остановился.

Тишина стала такой плотной, что уши заложило.

И тогда я почувствовал, что кто-то стоит у моей койки.

Не «кажется». Я чувствовал вес присутствия, как в лифте, когда человек заходит, и воздух меняется.

Я не двигался. Дышал медленно. Сердце стучало так, будто хотело вырваться из грудной клетки и убежать.

Тонкий голос — почти мой — прошептал:

— Егор…

Я сжал зубы. Не отвечать.

Голос стал мягче:

— Егор, ты же всегда хотел знать правду…

Я вспомнил мать. Её кухню. Как она звала меня, когда я был маленький. Егорка, иди есть… Тот же тембр, та же интонация. Это было так точно, что внутренности свело.

Я почувствовал слёзы. От злости? От страха? От чего-то третьего — от того, что меня трогают не руками, а памятью.

Голос продолжал:

— Они не скажут тебе. Они используют тебя. Подойди к воде. Там всё покажут…

Плеск вернулся — теперь как в настоящей ванной, рядом. Я почти услышал запах влажной плитки.

Я сжал в кулаке пакет с глушилкой.

И вдруг голос оборвался, как если бы кто-то перерезал провод.

Тишина.

Я не сразу понял, что это не «оно» ушло.

Это кто-то вошёл.

В комнате щёлкнул выключатель. Свет ударил по глазам.

Надо мной стояла Марта. В форме, волосы убраны. В руке — маленький фонарь, хотя свет уже был.

— Не двигайся, — сказала она.

— Я… я не двигался, — прошептал я.

Она посмотрела на мою тумбочку.

На тумбочке стоял стакан воды.

Я точно не ставил его.

Вода была мутная, с тонкой плёнкой сверху. И пахла болотом.

Марта достала из кармана маленький пакетик с солью и высыпала в стакан. Соль не растворилась. Она легла на поверхность ровным кругом, как на лёд.

— Вставай, — сказала Марта.

— Куда?

— К Льву. Сейчас.

— Это… плохо?

Она посмотрела так, что вопрос стал лишним.

— Это быстро, — сказала она. — Значит, тебя взяли на крючок.

Кабинет Льва находился в другом крыле. Туда вели коридоры, где стены были не белые, а тёмно-серые, и лампы горели жёлтым. Здесь было меньше стерильности, больше «подвала».

Лев сидел за столом и пил чай, будто ждал нас.

— Принёс? — спросил он у Марты.

Она поставила стакан на стол. Вода в нём чуть дрогнула, и на поверхности пошли круги — не от движения, а как будто кто-то снизу дышит.

Лев наклонился, вдохнул и поморщился.

— «Плес» активный. Быстро. — Он посмотрел на меня. — Сны?

— Не сон, — сказал я. — Голос. Стоял рядом. Как… мама.

— Отлично, — сказал Лев, и это «отлично» прозвучало страшнее любого «плохо». — Значит, пошли по эмоциональному ключу. А имя — это якорь.

— Я не отвечал, — сказал я, почти оправдываясь.

— Я вижу, — кивнул Лев. — Но у тебя есть другое слабое место: ты слушал. Ты слушал слишком внимательно. — Он поднял палец. — Понимаешь, Ноль-Три, они не требуют ответа словами. Иногда достаточно того, что ты внутри согласился, что голос «правильный». Мозг делает это автоматически.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость.

— Так что, я уже заражён?

Лев откинулся на спинку.

— Не используй это слово. Оно неправильное. Это не вирус. Это… внимание. Ты стал заметен. А заметность — валюта.

Марта стояла у двери, как охранник.

— Что делать? — спросил я.

Лев достал из ящика маленькую коробочку. Внутри лежала тонкая игла и ампула.

— Протокол «Снятие хвоста». Неприятно, но без этого — хуже.

— Это препарат?

— Это якорь, — сказал Лев. — Мы создадим тебе «шум» в голове на сутки. Сущности будет сложнее цепляться. Потом ты пройдёшь повторный сон-контроль.

Я сглотнул.

— И если не поможет?

Лев улыбнулся, но глаза остались холодные.

— Тогда тебя переведут в другой отдел. Туда, где люди не ездят домой и не выходят в город. Там ты будешь полезен, но… ограничен.

— В смысле, изолирован?

— В смысле, спасён от себя и от нас, — сказал Лев.

Он поднялся, подошёл ко мне.

— Сядь. Рука.

Я протянул руку. Лев обработал кожу спиртом. Запах был резкий, но привычный.

Игла вошла легко.

Через секунду мир поплыл.

Не как от алкоголя — иначе. Как будто кто-то подкрутил резкость и контраст. Лампы стали ярче, тени — глубже. Звуки — громче: я слышал, как где-то в вентиляции течёт воздух, как тик-тик-тик работает несуществующая секундная стрелка.

— Нормально, — сказал Лев. — Это «шум». Перетерпи.

Я стиснул зубы.

И вдруг… я увидел.

Не глазами — как вторым слоем. За спиной Марты, в углу комнаты, стояло что-то тонкое, вытянутое. Почти как та фигура в отражении.

Оно не двигалось. Оно просто было.

Я хотел закричать, но Лев положил ладонь мне на плечо.

— Не реагируй, — сказал он спокойно. — Это не «оно пришло». Это твой мозг впервые увидел, что было рядом всегда. Шум снимает фильтр.

— Оно… смотрит, — прошептал я.

— Пусть, — сказал Лев. — Пока ты не кормишь вниманием — оно голодное.

Марта не повернулась к углу. Но я заметил: её пальцы на кобуре сжались сильнее.

Лев продолжил:

— Запомни. Самый страшный момент — когда ты начинаешь верить, что можешь договориться. Не можешь. Ты можешь только соблюдать протокол. Протокол — это молитва для тех, кто не верит.

Он убрал руку.

— Теперь идёшь в комнату. Ложишься. Если увидишь воду — не подходишь. Если услышишь имя — не отвечаешь. Если увидишь себя — не смотри в глаза. И, Ноль-Три…

— Да?

— Если ночью тебе покажется, что кто-то стучит изнутри стены — не проверяй. Это не в стене. Это в тебе.

Я вышел из кабинета как в тумане. Марта проводила меня молча. У двери в казарму она остановилась.

— Ты что-нибудь видел? — спросила она тихо.

Я хотел сказать «нет», чтобы не показаться слабым.

Но понял: ложь здесь убивает.

— В углу, — сказал я. — Тонкое. Как… человек, но не человек.

Марта кивнула.

— Добро пожаловать в СПО, Ноль-Три. Теперь ты хотя бы честный.

Она ушла.

Я вошёл в комнату и лёг, не раздеваясь. Глушилка была в кармане, как камень.

Я закрыл глаза.

И сразу провалился в сон — резкий, как удар.

4

Во сне я стоял в коридоре. Коридор был похож на коридоры базы — серые, длинные. Но стены были мокрые, как после дождя. Под ногами — тонкий слой воды, и он не плескался, а тянулся нитями.

В конце коридора стояла дверь.

На двери была табличка: «ДОМОЙ».

Я сделал шаг — вода потянулась за ногой, как живое.

Я вспомнил слова Льва: не подходи к воде. Но во сне вода уже была везде.

Я шёл, потому что коридор тянул меня. И чем ближе я был к двери, тем сильнее становился запах: болото, гниль, сладость.

Я подошёл к двери и услышал за ней голос.

Мамин.

— Егорка, ты где? Иди сюда…

Рука сама потянулась к ручке.

И тут на уровне глаз я увидел маленькое зеркало, прибитое к двери гвоздями.

В зеркале было моё лицо.

Но глаза — не мои.

Они были как тёмная вода.

И моё отражение улыбалось, как Лев.

Отражение наклонило голову и шепнуло моим ртом:

— Открой. Мы же свои.

Я не ответил. Я отвернулся боком, как говорил Лев, и сделал шаг назад.

Коридор за моей спиной был уже не коридором базы.

Это была кухня моей матери. Та самая, с облупившейся плиткой, с чайником, который свистел слишком громко.

На столе стоял стакан воды.

Та же мутная плёнка.

И мама сидела за столом, не поднимая головы.

— Егорка, — сказала она, — ты поздно.

Я сделал шаг к ней — и увидел, что у неё на руках кожа влажная, и на пальцах… шесть ногтей на каждой руке. Шесть пальцев.

Я отшатнулся.

Мама подняла голову.

Лица не было.

Только гладкая кожа и два тёмных вдавления вместо глаз.

Рот — тонкая линия.

Линия распахнулась, и оттуда пошёл плеск, как из трубы.

— Иди… — сказала она, и голос был уже не мамин, а тот самый, болотный.

Я хотел проснуться.

Но сон держал крепко, как руки.

И тогда я вспомнил — не правило, не протокол.

Я вспомнил злость.

Я шагнул вперёд и ударил стакан рукой, смахнул его со стола.

Вода не пролилась.

Она полетела в воздухе куском, как желе, и на секунду зависла, принимая форму лица — моего лица — и шепнула:

— Зря…

Я проснулся с криком.

Комната была сухая. Свет выключен. Сердце колотилось.

На тумбочке стоял стакан воды.

Часть III. «Склад, где вещи не лежат»

Я смотрел на стакан и не мог понять, в какой момент граница между сном и явью стала условностью.

В горле стоял вкус болотной воды — хотя я ничего не пил. Руки дрожали, но я заставил себя сделать то, что сказали:

Не вскочить. Не схватить стакан. Не нюхать. Не проверять.

Я медленно сел на койке и просто посмотрел на поверхность воды.

На ней была тонкая плёнка, как у старого чая. И — самое страшное — на секунду мне показалось, что плёнка складывается в узор. Почти буквы. Почти имя.

Я отвёл взгляд.

Слева от меня щёлкнул выключатель.

В комнате загорелся свет. На пороге стоял высокий из группы — тот, который курил в машине.

— Подъём, Ноль-Три, — сказал он ровно. — И не трогай это.

Он кивнул на стакан так, как кивают на мину.

— Ты… как ты вошёл? — спросил я хрипло.

— Дежурный ключ, — ответил он. — Меня зовут Гром. Если уж совсем припрёт — так и зови. Только не в зоне.

Я сглотнул.

— Это моя вода? Я не ставил.

Гром подошёл, достал из кармана маленькую полоску, похожую на тест из аптечки, и опустил её в стакан. Полоска сразу почернела.

— Молодец, — сказал он без радости. — «Плес» оставил хвост второй раз. Быстро работаешь.

— Я ничего не делал.

— В этом и проблема, — ответил Гром. — Оно делает за тебя.

Он достал из другого кармана небольшой плоский контейнер, открыл, и там оказалась… обычная земля. Серая, влажная.

Гром насыпал щепотку земли в стакан.

Вода зашипела.

Не образно — реально зашипела, как кислота. Плёнка пошла пузырями, и по поверхности пробежала рябь, будто кто-то снизу ударил кулаком.

— Не смотри, — коротко сказал Гром.

Я отвернулся и зажмурился. В ушах на секунду зазвенело, как от перепада давления.

— Всё, — сказал Гром. — Вставай. Лев ждёт.

У Льва уже стоял тот же стакан, только теперь накрытый крышкой. Рядом — Марта. И Павлов. Как будто у меня не личная проблема, а учения по тревоге.

Лев жестом указал мне на стул.

— Записал сон?

Я молча показал блокнот. Я писал как сумасшедший, почти не разбирая почерк. И сам испугался: некоторые слова были не мои. В паре мест буквы слипались так, будто рука пыталась написать что-то другое.

Лев пролистал.

— Дверь «домой». Зеркало. «Мы же свои». Классика. — Он поднял глаза. — Потом — кухня матери. Это уже персонализация. Быстро идёт.

Павлов сжал губы.

— Ноль-Три, — сказал он, — ты понимаешь, что ты сейчас — риск?

— Понимаю, — ответил я, хотя до конца не понимал, что это значит. Я понимал только одно: если я «риск», то меня могут «утилизировать» так же буднично, как вчера говорили.

Марта вмешалась:

— Он держался. Не отвечал. В сон вышел, но контроль не потерял.

— Стакан в реальности говорит обратное, — заметил Павлов.

Лев поднял ладонь.

— Не разрывайте. Я скажу. — Он повернулся ко мне. — Ноль-Три, ты вчера сделал одну правильную вещь: ты не принял голос как «свой». И одну неправильную: ты впустил эмоцию. Сильную. Злость. Ты ударил по стакану во сне — и сущность поняла, что на тебя можно давить через импульс.

— Но я же… — начал я.

— Да, — перебил Лев мягко. — Ты пытался вырваться. Это нормально. Но запомни: здесь «нормально» — не равно «безопасно».

Он достал из кармана мою глушилку, ту самую «монету» в пакете.

— Ты носил её?

— Да.

— Хорошо. Тогда у нас план. Сегодня ты идёшь на экскурсию туда, куда новичков обычно не водят в первую неделю. — Лев посмотрел на Павлова, словно просил разрешения, и тот еле заметно кивнул. — Ты увидишь, во что превращаются люди, если «Плес» доедает их до конца. Иногда лучше один раз увидеть и перестать спорить с протоколом.

Марта резко втянула воздух.

— Это жестко, Лев.

— Это эффективно, — ответил он.

Павлов поднялся.

— Гром, Марта — сопровождаете. И без самодеятельности. Если Ноль-Три «поплывёт» — отводите на изоляцию. Я подписал бумагу заранее.

Он сказал это так спокойно, что меня затрясло сильнее, чем ночью.

Лев заметил и добавил, уже почти по-человечески:

— Не паникуй. Бумаги здесь всегда заранее. Это не про тебя лично. Это про то, что мир снаружи не должен узнать.

— Мир не узнает, — сказал я, и сам услышал в голосе пустоту.

— Вот именно, — кивнул Павлов. — Мир не узнает.

6

«Склад» находился под землёй. В прямом смысле: лифт вниз, ещё вниз, и ещё. На третьем уровне у меня заложило уши, как в самолёте. На четвёртом — в нос ударил запах сырого бетона и чего-то старого, как в заброшенных бомбоубежищах.

Дверь открылась не в коридор, а в широкое помещение, где стояли ряды контейнеров. Не ящиков — именно контейнеров: с пломбами, индикаторами, маркировкой.

На табличке у входа было написано:

ОСХ — Объектное хранилище.
Не трогать. Не слушать. Не нюхать.
Случайных касаний не бывает.

— Добро пожаловать в место, где мы прячем то, что не должно существовать, — сказал Гром.

Марта шла рядом молча. Я заметил: она держит руку ближе к кобуре, чем обычно.

Внутри было тихо, но не мёртво. Скорее как в библиотеке: тишина, в которой что-то присутствует.

Мы шли между рядами. На некоторых контейнерах были пиктограммы: капля, глаз, ухо, рука, силуэт человека. На одном — детская улыбка, нарисованная маркером поверх заводской наклейки. От неё у меня свело живот.

— Это что? — спросил я.

— Это не по ГОСТу, — сухо сказала Марта. — Это по опыту.

Гром остановился у контейнера с маркировкой «ПЛЕС-17 / ОБР. ВОДА / КЛАСС 3».

— Вот твоё знакомое, — сказал он. — Не подходи ближе, чем на метр.

Я и так не хотел.

Контейнер был из толстого стекла и металла. Внутри — герметичный сосуд с мутной водой. Вода выглядела обычной… пока не приглядеться. На поверхности иногда появлялась рябь, как от дыхания.

Я невольно сделал шаг назад.

— Сущности в воде? — спросил я.

— Сущности — не в воде, — ответил Гром. — Вода — их язык. Их зеркало. Их способ протянуться.

Марта добавила:

— Здесь ещё не худшее. Пойдём.

Мы прошли дальше.

Контейнер с маркировкой «КУКЛА / БИО-МЕМ / КЛАСС 4» был закрыт двойными дверями. Рядом — красная лампа и рукописное: «НЕ ОТКРЫВАТЬ ДАЖЕ ПОД ОБСТРЕЛОМ».

— Там… та штука из леса? — спросил я.

— Это одна из них, — сказала Марта. — Мы ловим не каждую. Иногда это невозможно. Иногда бессмысленно. Иногда — они приходят сами.

— Зачем?

Гром посмотрел на меня как на ребёнка.

— Чтобы мы открыли. Чтобы мы смотрели. Чтобы мы разговаривали. Они не «врываются» силой. Они добиваются согласия.

— А культисты? — снова спросил я.

Марта ответила:

— Культисты — это люди, которые сами бегут и открывают рот.

Я не понял сразу, что она имела в виду, но запомнил.

В конце ряда была отдельная зона, огороженная стеклянной перегородкой. За ней стояло кресло, как в стоматологии, и рядом — камера наблюдения. Под потолком — динамики. На стене висела табличка:

СЕКТОР САНАЦИИ.
Работа с постконтактными.
Свидетелей не существует.

— Это что, допросная? — спросил я.

— Это «сушка», — сказал Гром. — Тут снимают хвосты. Иногда — вместе с человеком.

Я почувствовал, как во рту снова появляется вкус болота.

Гром достал ключ-карту и приложил к считывателю. Перегородка отъехала. Мы вошли.

В кресле сидел человек.

Он был в форме СПО. На груди — тот же номерной шов, что у меня. Только номер был другой, и форма была на нём как на вешалке: тело худое, плечи провалены.

Человек смотрел прямо перед собой, не мигая.

— Это кто? — спросил я тихо.

Марта ответила:

— Это был боец. Три месяца назад. Потом зона. Потом «Плес». Потом он начал приносить воду домой. Потом — слышать голоса не только ночью.

Гром подошёл ближе, но не вплотную.

— Скажи ему что-нибудь, — сказал он мне.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы ты понял, как звучит конец протокола.

Я сглотнул и шагнул к креслу, удерживая дистанцию.

— Эй, — сказал я. — Ты меня слышишь?

Человек медленно повернул голову.

Его глаза были нормальные. Человеческие. Но в них не было ни мысли, ни страха, ни злости. Только ожидание, как у собаки, которой сказали «жди».

— Слышу, — сказал он.

И голос у него был… мокрый. Словно слова произносились через воду.

— Как тебя зовут? — спросил я и тут же понял, что это глупо. И опасно.

Человек наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то за моей спиной.

— Меня зовут… — он запнулся, и губы дрогнули, — …меня зовут…

Он поднял руку, и я заметил: пальцев шесть.

— Меня зовут Егор, — сказал он.

У меня в груди что-то оборвалось.

Марта резко схватила меня за плечо и оттянула назад.

— Не реагируй, — прошипела она.

— Он… он сказал моё имя, — прошептал я.

— Он сказал не твоё имя, — ответил Гром. — Он сказал имя, которое ему дали. «Плес» не любит индивидуальность. Он делает всех одинаковыми входами.

Человек в кресле улыбнулся. Слишком широко, не по-человечески. И из уголка его рта вытекла тонкая струйка воды.

Она упала на пол — и не растеклась. Она поползла в нашу сторону, как живое.

Я отступил. Сердце било в виски.

Гром достал из кармана маленький пульверизатор и распылил что-то на пол. Вода зашипела и свернулась, как улитка на соли.

Человек в кресле застонал.

— Больно? — спросил я, сам не понимая, почему спрашиваю.

Марта посмотрела на меня.

— Ему не больно. Ему голодно.

Она подошла к панели на стене и нажала кнопку.

Из динамиков пошёл звук. Не музыка. Не белый шум. Это было похоже на далёкий поезд в тоннеле, на низкую вибрацию. От неё зубы начали ныть.

Человек в кресле задергался.

Он закричал.

Крик был человеческий — первые две секунды. Потом он стал плеском, как если бы кричала вода.

Я зажал уши, но звук был внутри костей.

Лев, как будто из ниоткуда, оказался за стеклом — по ту сторону перегородки. Он смотрел на нас и говорил что-то, но через вибрацию я не слышал.

Марта выключила звук так же резко, как включила.

Человек в кресле обмяк. Вода перестала течь.

Лев вошёл к нам, спокойно, будто на обходе.

— Достаточно, — сказал он. — Ноль-Три, запомнил?

Я не мог говорить. Я просто кивнул.

Лев посмотрел на человека в кресле и произнёс почти ласково:

— Прости. Ты уже не ты.

Человек поднял голову и прошептал:

— Домой…

Лев вздохнул и повернулся к Грому:

— Готовьте «вывод». Сегодня.

Я понял, что «вывод» — это эвфемизм. Как «чистка». Как «утилизация». Слова, которые нужны, чтобы говорить и не сходить с ума.

7

После склада меня выворачивало. Не рвало — именно выворачивало изнутри: будто организм пытался избавиться не от еды, а от увиденного.

Мы поднялись на поверхность. Воздух показался слишком ярким, слишком свободным.

Гром закурил у стены, хотя «нельзя». Марта стояла рядом, молчала.

— Это… навсегда? — спросил я, глядя в землю.

— Если не держишься — да, — ответил Гром. — Поэтому тут две категории людей: те, кто уходит сам, и те, кого выводят.

— А ты? — спросил я.

Он усмехнулся.

— Я пока не решил, кто я.

Марта посмотрела на меня.

— Ты видел, к чему приводит «поговорить». Теперь, если ночью опять будет вода — не геройствуй. Сразу — к Льву. Это не слабость. Это дисциплина.

— Почему вы вообще берёте новичков, если это так… липнет? — спросил я. — Почему не держать только проверенных?

Марта устало выдохнула.

— Потому что оно появляется всё чаще. Потому что старые выгорают. Потому что кто-то должен закрывать дырки. И потому что… — она замялась, — потому что некоторые из нас уже помечены. И нам всё равно некуда.

Эта фраза ударила сильнее всего: «некуда».

Мне вдруг стало ясно: они не просто служат. Они живут в системе, которая держит их так же, как они держат зоны. Не отпуская.

К вечеру Павлов собрал нас снова, но уже в малом зале. На столе лежали фотографии. Распечатки. Грязные, зернистые — будто снято на старую камеру.

На фото был подъезд панельного дома. На стене — меловой знак: круг и внутри волнистые линии. На другом фото — ванная комната, в которой вода стояла по колено. На третьем — человек в халате, стоящий в воде и улыбающийся.

Улыбка была слишком широкая.

— Инцидент в Подмосковье, — сказал Павлов. — Официально — прорыв трубы и психоз. Неофициально — «Плес» нашёл вход в город.

— Как? — спросил Гром.

Павлов ткнул пальцем в первый снимок.

— Через культ.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Они уже в городе? — спросил я.

Марта посмотрела на Павлова.

— Сколько?

— По нашим оценкам — группа 7–12 человек. Называют себя «Сыны Глубины». — Павлов произнёс это с брезгливостью. — Вербуют через закрытые чаты, через «практики очищения водой». Говорят, что вода «смоет ложь государства».

Гром хмыкнул.

— Романтика.

Павлов продолжил:

— Их лидер использует артефакт. Предположительно — связанный с зоной «Плес». Наша задача: найти место сборов, изъять артефакт, зачистить следы, оформить легенду.

Он посмотрел на меня.

— Ноль-Три — поедешь.

— Зачем? — вырвалось у меня. — Я же… риск.

Павлов кивнул, как будто ожидал.

— Именно. Ты уже «слышишь» этот канал. Иногда, чтобы найти дверь, нужен тот, кто чувствует сквозняк.

Лев, сидевший сбоку, спокойно добавил:

— Мы тебя не бросаем. Мы тебя используем аккуратно. Это разница.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что я не инструмент.

Но после склада я уже знал цену словам.

Павлов поднялся.

— Выезд в 02:30. До этого — сон-контроль, питание, подготовка. Ноль-Три — отдельно ко мне после.

Совещание закончилось.

Я вышел в коридор и на секунду увидел — боковым зрением — как в отражении окна за моей спиной стоит тонкая фигура. Не рядом. Чуть дальше, как в другом слое.

Я не обернулся.

Протокол.

8

Павлов ждал меня в кабинете, где стены были не белые, а тёмные, и лампа светила вниз, как на допросах в кино.

Он указал мне на стул.

— Садись.

Я сел.

Павлов некоторое время молчал, листая бумаги.

— Ты думаешь, мы чудовища? — спросил он вдруг.

Я не ответил сразу. Сказать «да» — опасно. Сказать «нет» — ложь.

— Я думаю… вы делаете то, что считаете нужным, — сказал я наконец.

Павлов усмехнулся.

— Правильный ответ для новичка. — Он посмотрел прямо. — Слушай меня внимательно. В СПО есть два врага. Первый — то, что снаружи. Второй — человеческая совесть.

— Совесть? — переспросил я.

— Да, — сказал Павлов. — Потому что совесть заставляет сомневаться в момент, когда нужно действовать. А сомнение — это щель. В щели появляются они. — Он сделал паузу. — Я не говорю, что совести не должно быть. Я говорю, что её надо держать на поводке.

Он достал из ящика фотографию и положил передо мной.

На фото была семья: мужчина, женщина, ребёнок. Обычная. Снято где-то на даче. Все улыбаются.

— Кто это? — спросил я.

— Это свидетели инцидента «Зона-3», — сказал Павлов. — Они увидели нечто. Позвонили в МЧС, потом в полицию, потом в СМИ. Мы приехали.

Я почувствовал, как внутри сжимается.

— И что с ними?

Павлов не отвёл взгляд.

— Мы их спасли. — Он произнёс это тихо. — Мы стёрли им память фрагментами. Мы дали им легенду. Мы подменили записи камер. Мы убедили соседей, что была авария. Мы сделали так, чтобы ребёнок не вырос с пониманием, что мир может смотреть на него из воды.

Он наклонился вперёд.

— Потому что если люди узнают — начнётся паника. А паника — это массовое внимание. А массовое внимание — это кормушка. Ты понял?

Я кивнул. Внутри было мерзко, но логика была железная и нечеловеческая.

— Поэтому, — продолжил Павлов, — когда мы говорим «чистка», мы не всегда имеем в виду кровь. Иногда — это чистка информации. Иногда — чистка памяти. Иногда — чистка тех, кто слишком хочет верить в чудо.

— А если кто-то не поддаётся? — спросил я.

Павлов ответил без эмоций:

— Тогда остаётся кровь.

Он встал.

— Ты хотел историю про Родину-мать? — вдруг сказал он, будто вспомнил мою давнюю фразу, которую я нигде не произносил вслух при нём. Или произносил? — Она не только мать. Она ещё и могила. И мы — её санитарная служба.

Он подошёл к двери.

— Иди. Спать. В 02:30 выезд. И, Ноль-Три… — он остановился, не оборачиваясь. — Если культ использует артефакт воды, ты можешь услышать зов раньше остальных. Скажешь сразу. Даже если это будет звучать как твоя мать. Даже если это будет звучать как ты сам.

Я вышел из кабинета с ощущением, что в кармане лежит не глушилка, а поводок.

И что этот поводок держит не я.

Часть IV. «Сыны Глубины»

В 02:10 база была тише обычного. Ночная тишина здесь не расслабляла — наоборот, становилась частью механизма. Люди двигались без разговоров, как смена на заводе: снаряжение, проверка, короткие жесты. Я видел, как Гром крутит в руках магазин, будто перебирает чётки. Марта проверяла аптечку и маленький чёрный футляр, который я раньше у неё не замечал. Коренастый с ожогом (его звали Шрам) стоял у стены и смотрел в одну точку, как перед прыжком.

Лев был здесь тоже, хотя на задания он, как я понял, выезжал редко. Сегодня — выезжал.

— Слушай внимательно, Ноль-Три, — сказал он, когда мы стояли у машины. — В городе «Плес» ведёт себя иначе. Там много отражений: окна, витрины, лужи, экраны телефонов. Он будет пытаться поймать тебя в «слабом зеркале». Не смотри в стекло, когда проходишь мимо. Не смотри в экран, если на нём тёмный фон. И самое главное…

Он наклонился ближе.

— Не пей воду. Никакую. Даже если захочется так, что слюна станет как песок.

Я кивнул.

— А если придётся? — спросил я.

Лев посмотрел на меня долго.

— Тогда это будет уже не жажда.

Павлов вышел последним. В руках — папка и маленький прибор, похожий на радиостанцию, но с другим экраном.

— Работаем тихо, — сказал он. — Легенда: аварийная бригада «Водоканал + санитарная служба». Две машины. Документы — у Марты. Камеры дворовые — на маршруте уже «погашены». — Он посмотрел на Грома. — Связь только по коротким. Не болтаем.

Гром кивнул.

— Цель: адрес, — продолжил Павлов. — Подъезд девятиэтажки, квартира на седьмом. По данным наблюдения, там «собрания» раз в три дня. Сегодня — как раз. Внутри — 7–12 человек. Артефакт предположительно в ванной комнате. На месте могут быть «куклы» или подмены. Ноль-Три — с Мартой. Гром и Шрам — вход и периметр. Лев — контроль по каналу. Я — координация.

— Координация чего? — не удержался я.

Павлов посмотрел на меня без раздражения.

— Координация того, чтобы это не попало в новости, не попало в интернет и не попало к тебе в сон на всю оставшуюся жизнь.

Мы сели в машины.

Пока ехали, Москва была другой. Ночью город кажется честнее: меньше людей, меньше слов, больше голого бетона и света фонарей. И отражений — бесконечно много.

Я смотрел прямо, стараясь не ловить стекло боковым зрением. Но всё равно ловил: витрины, мокрый асфальт, окна. Каждый раз, когда взгляд соскальзывал на отражение, я ощущал лёгкий укол внутри — как будто кто-то трогает нерв.

Глушилка в кармане была холодной. Это был хороший знак: значит, она работает. Тёплая — плохо.

Мы остановились за квартал до адреса. Дальше — пешком.

Павлов раздал одноразовые маски, перчатки и жёлтые жилеты «Санслужба». Нелепо, но именно такая нелепость и спасает: люди не смотрят на тех, кто выглядит скучно.

— Дворовые камеры слепые, — сказал Гром. — Но окна жильцов — нет. Лица прячем. Разговоров — ноль.

Мы пошли.

В подъезде пахло кошками и сыростью. Лампочка на первом этаже мигала, будто её тоже «подкрутили». В лифте было зеркало. Я сразу отвернулся к стене.

— Правильно, — тихо сказала Марта, стоя рядом. — В лифте у нас половина смертей по психике. Люди смотрят на себя и начинают искать «изменения». А «Плес» любит, когда его ищут.

Лифт ехал медленно. На седьмом этаже двери открылись, и в коридор ударил запах влажной тряпки. Не сильный. Едва заметный. Но я почувствовал: не просто «подъездная сырость», а болотная нота.

— Чуешь? — прошептал Лев.

Он шёл позади. Голос у него был спокойный.

Я кивнул.

— Не говори лишнего, — сказал он. — Просто отмечай.

Мы подошли к двери квартиры. На коврике было мокро, хотя в подъезде сухо. И следы — тонкие, босые, будто кто-то ходил туда-сюда.

Шесть пальцев? Я не стал считать.

Павлов кивнул Марте. Марта достала связку отмычек.

— Открывать? — спросила она.

Павлов поднял прибор — экран мигнул и показал кривую, похожую на пульс.

— Они внутри. — Он посмотрел на меня. — Ноль-Три, если услышишь зов — не реагируй. Даже если будет казаться, что это приказ.

Я хотел сказать «понял», но язык прилип к нёбу.

Марта мягко вставила отмычку и провернула.

Дверь открылась почти бесшумно.

Мы вошли.

10

Квартира была тёплая. Слишком тёплая для ночи. Воздух густой, влажный, как в бане. И пахло свечами — воском и чем-то сладким.

В прихожей лежали обувь и одежда, аккуратно снятая и сложенная, как в храме. На стене висела икона — обычная, но на ней кто-то нарисовал тонкими линиями волны, превращая нимбы в круги воды.

Из комнаты доносились голоса. Шёпот. Молитва? Нет — скорее как повторение текста, который не до конца понимают.

Павлов показал жест: «стоп». Мы замерли.

Я услышал плеск.

Он был не громкий. Едва. Как если бы кто-то пальцами водил по воде.

И вместе с плеском — слова:

Егор… иди…

Голос был мой. Мой собственный голос, произносящий моё имя так, как я бы его произнёс, если бы звал сам себя во сне.

Это было хуже, чем голос матери. Потому что против матери можно держать обиду. Против себя — нет.

Я стоял и чувствовал, как меня тянет вперёд, к комнате. Как будто там я увижу что-то важное.

Марта слегка коснулась моего локтя — незаметно, как медик касается пациента, проверяя реакцию.

Я моргнул и вспомнил: не отвечай.

Я сжал глушилку в кармане.

Голос затих.

Павлов кивнул: «вперёд».

Мы двинулись по коридору.

В зале горели свечи. На полу был нарисован круг мелом и солью. В круге сидели люди — семеро. Обычные: мужчина в спортивках, женщина в халате, парень с татуировкой на шее, пенсионерка, двое молодых, ещё одна женщина с короткой стрижкой. Все босые. Перед ними — таз с водой. Вода в тазу была неподвижна.

У стены стоял человек в капюшоне. Лицо скрыто маской — медицинской, но на ней нарисованы волны. В руках у него была чашка — старая, металлическая, как армейская кружка.

Он говорил:

— …и тогда ложь уйдёт. И тогда стены станут мягкими. И тогда мы увидим, что под ними. Глубина — это правда. Глубина не врёт.

Сидящие повторяли за ним тихо:

— Глубина не врёт.

Павлов шагнул вперёд и включил яркий фонарь прямо в лицо человеку в капюшоне.

— СПО. Лежать! Руки на пол! — голос у Павлова был такой, что даже мне захотелось лечь.

Культисты замерли. На секунду в комнате было тихо, кроме звука вентиляции.

А потом вода в тазу шевельнулась.

Не плеснула — именно шевельнулась, как живое существо, которое проснулось.

Человек в капюшоне поднял кружку.

— Поздно, — сказал он спокойно. — Вы уже здесь. Значит, вы тоже хотите пить.

Он сделал шаг назад в сторону ванной.

Марта рванула за ним. Гром и Шрам пошли на круг.

— Всем на пол! — повторил Павлов.

Лев встал в дверном проёме и тихо сказал, не повышая голоса:

— Не смотрите на воду. Закройте глаза и лягте. Кто послушает — останется собой.

Некоторые начали паниковать. Женщина в халате вскочила, её глаза были расширены.

— Что происходит?! — закричала она. — Это… это вы кто?!

Павлов ударил прикладом по столу, чтобы отвлечь.

— На пол! Сейчас!

И тут парень с татуировкой засмеялся.

Засмеялся не он. Смех был мокрый. Как пузырь.

Он наклонился к тазу и прошептал:

— Я вижу…

Из его рта капнула вода.

Шрам выругался и шагнул к нему, но парень резко вскочил и ударил Шрама лбом в нос. Удар был сильный, не по-человечески.

Началась возня.

Павлов крикнул:

— Крепим! Никого не бить по голове! Они нужны живыми для протокола!

— А если не живыми? — рявкнул Гром, пытаясь удержать пенсионерку, которая тянулась к тазу, как к святыне.

Лев отрезал коротко:

— Не убивать. Пока.

И именно в этот момент я понял, что слово «пока» здесь — самое страшное.

11

Я услышал звук из ванной.

Плеск стал громче. И ещё — звук, похожий на вдох через воду.

Марта была там. Я рванул за ней, не думая.

Ванная комната была как из советского детства: голубая плитка, старая ванна, стиралка. И в центре — чаша. Не таз. Не ведро. Именно чаша, как в церкви, только металлическая и темнее, будто обожжённая.

Вокруг чаши стояли свечи. На стенах были нарисованы те же волны. На зеркале — волны.

Марта уже держала человека в капюшоне за ворот, прижимая к стене.

— Где артефакт?! — спросила она.

Человек не сопротивлялся. Он смотрел на чашу с нежностью.

— Вы всё равно не сможете забрать, — сказал он. — Это не ваше.

Марта ударила его в живот — коротко, профессионально, чтобы выбить воздух, не убивая. Он согнулся, но улыбка осталась.

Я увидел его глаза над маской. Они были нормальные, живые. И в них была вера. Не безумие. Вера — как у фанатика, который уверен, что служит истине.

— Кто вы? — спросил я, сам не понимая, почему. Может потому что хотел услышать человеческий ответ.

Он повернул голову ко мне.

— А ты уже слышишь, — сказал он. — Значит, ты наш. Просто тебя держат на цепи. — Он кивнул на мой карман. — Глушилка? Смешно.

Марта резко дёрнула его сильнее.

— Замолчи.

Но он продолжил, будто её не было:

— Вы думаете, вы охраняете. Вы просто закрываете людям глаза. А Глубина — открывает.

Чаша на полу дрогнула.

Из неё поднялась тонкая струйка воды и повисла в воздухе, как нитка. Нитка потянулась в сторону зеркала.

Я вспомнил правило. Не смотреть в отражение.

Но взгляд сам зацепился.

В зеркале я увидел нас троих.

Только в отражении Марта была босая, а на её руках — шесть пальцев. И человек в капюшоне не был человеком: у него вместо лица была гладкая кожа.

А я… я в отражении улыбался.

И мои глаза были чёрные, как та вода.

— Не смотри! — рявкнула Марта и ударила ладонью по зеркалу.

Зеркало не разбилось.

Ладонь будто вошла в него на сантиметр — как в желе — и тут же выскочила обратно. Марта отшатнулась и выругалась. На её ладони осталась влажная плёнка.

Человек в капюшоне засмеялся.

— Видишь? — сказал он мне. — Оно уже знает тебя. Оно уже сделало слепок.

Марта достала из своего чёрного футляра маленький предмет, похожий на складной нож, но без лезвия. Скорее — на зажим.

— Отойти, — сказала она мне.

— Что это? — спросил я.

— Кляммер, — ответила она коротко. — Закрываем чашу.

Она наклонилась к артефакту.

И в этот момент из чаши поднялась вода — резко, как рука.

Она ударила Марту по лицу.

Не струёй — ладонью воды.

Марта отлетела назад, ударилась плечом о дверь. Я услышал, как хрустнуло — не знаю, кость или плитка.

Человек в капюшоне вырвался и шагнул к чаше.

— Пей, — сказал он.

И протянул кружку мне.

Я увидел внутри кружки воду. Обычную. Прозрачную. Даже чистую.

И почувствовал такую жажду, что в глазах потемнело.

Это было не желание. Это была необходимость, будто я неделю в пустыне.

Марта, сжимая лицо, прохрипела:

— Ноль-Три… не…

Я не слышал конца фразы.

Я видел только кружку.

И слышал — не голос. Обещание:

Выпьешь — и всё станет понятно. Выпьешь — и боль уйдёт. Выпьешь — и ты вернёшься домой.

Я поднял руку.

И тут глушилка в кармане стала горячей, обжигающей, как уголь.

Боль вернула меня в тело.

Я выхватил глушилку, сжал в кулаке и резко ударил кружку снизу, выбивая её из рук культиста.

Кружка полетела и ударилась о раковину. Вода выплеснулась на пол.

Капли не растеклись — они дрогнули и поползли к чаше, как к центру тяжести.

Человек в капюшоне завизжал. Именно завизжал, как ребёнок, у которого отобрали игрушку.

— Вы не понимаете! — закричал он. — Вы не понимаете, что вы делаете!

Марта поднялась, держась за плечо, и ударила его коленом в бедро. Он рухнул.

— Понимаем достаточно, — прошипела она.

Из коридора донёсся крик Павлова:

— Марта! Статус!

— Контакт с артефактом! — крикнула она. — Почти потеряли новичка!

— Принято. Изъятие любой ценой! — крикнул Павлов. — Время — две минуты! Соседи просыпаются!

Лев появился в дверях ванной, глядя на чашу так, как смотрят на животное в клетке.

— Оно голодное, — сказал он. — И оно запомнило тебя, Ноль-Три. Теперь запомнит сильнее, если ты снова посмотришь.

— Как закрыть? — спросила Марта.

Лев протянул ей маленький мешочек.

— Соль. Но не обычная. Не нюхай. Не глотай. Просто сыпь по кругу и скажи вслух: «Я не вижу».

Марта кивнула. Руки у неё дрожали — впервые.

Она насыпала соль вокруг чаши. Соль была не белая, а серая, как пепел.

И сказала тихо:

— Я вас не вижу.

Вода в чаше вздрогнула, как от удара током.

Я услышал глухой звук — будто кто-то стукнул изнутри металла.

Лев повторил громче:

— Я вас не вижу.

Я тоже, не думая, сказал:

— Я вас не вижу.

Чаша дрогнула ещё раз. Вода внутри стала мутной, как кровь в воде.

Марта быстро поставила «кляммер» на край чаши и провернула. Металл щёлкнул.

Чаша… как будто выдохнула. Плеск стих.

Но на секунду в зеркале я увидел, как моё отражение подняло руку и приложило палец к губам.

Тише.

Я не ответил. Я отвернулся.

12

Когда мы вышли в зал, всё уже было почти закончено.

Культисты лежали на полу, руки за спиной, стяжки. Кто-то плакал, кто-то бормотал «Глубина не врёт», кто-то просто смотрел в потолок пустыми глазами. Шрам держал нос — кровь текла по пальцам. Гром стоял у окна и смотрел наружу, контролируя двор.

Павлов говорил по рации:

— Да, авария. Да, у нас «затопление». Да, эвакуация не нужна. Нет, выезд МЧС не требуется. — Он отключился и посмотрел на нас. — Быстро работаем. Легенда запускается.

Он достал из сумки маленькие пакеты и начал раздавать бойцам.

— Что это? — спросил я.

— «Забвение», — сказал Гром. — Не трогай. Не для нас.

Павлов подошёл к женщине в халате, которая рыдала.

— Слушайте внимательно, — сказал он ей мягко, почти по-человечески. — У вас прорвало трубу. Вы испугались. Вы позвонили в аварийку. Всё. Вы ничего не видели. Вы никого не знаете. Вы просто промокли.

Женщина кивала, всхлипывая, как ребёнок.

Павлов сделал ей укол в шею.

Она моргнула, и взгляд стал пустым. Спокойным.

— А теперь вы пойдёте спать, — сказал Павлов.

Он делал это быстро, без садизма. Как врач на потоке.

— Это… стирает память? — спросил я тихо у Марты.

Она держалась за плечо, лицо было бледное.

— Фрагменты. Оставляет легенду. Человек будет помнить «страх» и «аварию». Не будет помнить чашу, воду, нас.

— Это законно?

Марта посмотрела на меня так, будто я спросил, законно ли дышать.

— Это необходимо.

Шрам подошёл, сплюнул кровь в пакет.

— А с лидером что? — спросил он, кивнув на человека в капюшоне.

Тот лежал у стены, стяжки на руках, маска сбилась. Под маской — обычное лицо, молодое. Глаза горели фанатично.

Он смотрел прямо на меня.

— Ты всё равно вернёшься, — сказал он тихо. — Ты уже слышишь. Ты уже вкусил. Они не смогут держать тебя вечно.

Павлов подошёл и присел рядом с ним.

— Имя, — сказал он спокойно. — Фамилия. Контакты.

Парень усмехнулся.

— Вам не нужно моё имя. У вас есть ваше.

Павлов вздохнул и сделал укол ему тоже.

Парень моргнул. Улыбка исчезла. Он посмотрел вокруг растерянно, как человек, проснувшийся не в своей квартире.

— Что… где я? — спросил он.

— Прорвало трубу, — сказал Павлов. — Вы надышались плесенью. Бывает.

Павлов встал, кивнул Грому:

— Упаковываем.

Мы вынесли чашу в специальном контейнере — тяжёлом, как будто внутри был не металл, а камень. Когда я держал край, мне казалось, что по пальцам идёт холод, как от льда. И ещё — чувство, что я держу не предмет, а дверь.

В подъезде кто-то открыл дверь квартиры напротив. Пожилая женщина выглянула, сонная.

— Что у вас тут? — спросила она.

Павлов мгновенно переключился на «легенду»:

— Затопление, бабушка. Водоканал. Идите, пожалуйста, обратно, не выходите, скользко.

Она буркнула и закрыла дверь.

Мы ушли.

13

В машине я сидел молча. Марта сидела рядом, прижав руку к плечу. Гром вел. Шрам — сзади, прижимая салфетку к носу. Лев смотрел в окно и иногда шевелил губами, будто считал что-то.

Павлов по рации координировал «чистку»: кто-то должен был приехать «позже» и оформить акт о затоплении, кто-то — заменить запись домофона, кто-то — удалить чаты «Сынов Глубины». Механизм работал как часы.

— Ты молодец, — сказала Марта неожиданно.

Я посмотрел на неё.

— Я почти выпил.

— Но не выпил, — ответила она. — Это разница между нами и теми, кто лежал на полу.

Лев тихо добавил:

— И разница между тобой и тем, кто в кресле на складе.

Я сглотнул.

— Они говорили про «домой», — сказал я. — Это всегда так?

Лев посмотрел на меня.

— «Домой» — универсальная приманка. У каждого своё. У кого-то — мама. У кого-то — детство. У кого-то — чувство смысла. У тебя… — он помолчал, — у тебя, кажется, правда.

Павлов, сидевший впереди, сказал, не оборачиваясь:

— Правда — дорогая вещь. Иногда она стоит дороже человека.

Мы ехали по ночной Москве, и фонари отражались в мокром асфальте, как звёзды в воде. Я не смотрел на них. Но я чувствовал, что вода смотрит на меня.

Глушилка в кармане была тёплой. Почти горячей.

Плохой знак.

Я прикрыл глаза на секунду — и услышал плеск, очень тихий, как шёпот через стену.

Егор… мы же свои…

Я открыл глаза и уставился вперёд, в спинку сиденья Грома, как в точку спасения.

— Лев, — сказал я хрипло. — Оно… снова.

Лев не удивился.

— Конечно, — сказал он спокойно. — Ты дотронулся до двери. Ты выбил кружку. Ты сказал фразу. Ты стал для них интереснее.

Марта сжала зубы.

— Что теперь?

Лев ответил, глядя на меня:

— Теперь начинается настоящая работа. Не с культом. Не с чашей. А с тем, что ты носишь внутри. И с тем, кто из нас может оказаться уже мокрым, но делает вид, что сухой.

Он произнёс последнюю фразу тихо, но в машине стало ещё холоднее.

— Ты на кого намекаешь? — спросил Шрам сзади.

Лев медленно повернул голову.

— Я не намекаю. Я предупреждаю. «Плес» редко приходит один. Он любит цепочки. И сегодня в квартире было кое-что, что мне не понравилось.

Павлов коротко сказал:

— Разбор на базе. Без обсуждений в пути.

Но я уже понял: дело не заканчивается изъятием артефакта.

Потому что, пока мы закрываем двери, кто-то учится открывать их изнутри.

Часть V. «Мокрый внутри»

На базе нас встретили не как группу после выезда, а как заражённый груз.

Шлагбаум поднялся, машина въехала во двор, и сразу же к нам подошли двое в серой форме с нашивками без текста — только геометрический знак, похожий на перечёркнутый круг. В руках у них были пластиковые кейсы и распылители.

Павлов опустил стекло.

— Протокол «Город-Вода», — сказал один из них. — Все выходят по одному. Дышать через маску. Руки — вперёд.

— Мы чистые, — буркнул Шрам.

Человек не отреагировал.

— В СПО «чистый» — это тот, кого ещё не проверили, — сухо сказала Марта и первая вышла.

Нас обрабатывали аэрозолем, который пах йодом и мокрым металлом. Потом — лампа, которой водили вдоль тела, как в аэропорту. Потом — быстрый осмотр ладоней, глаз, слизистой.

Когда дошли до меня, человек в серой форме задержал лампу на моём кармане.

— Глушилка перегрета, — сказал он. — Снимите.

Я достал пакет. Он был действительно горячий.

— Давно так? — спросил он.

— С машины, — ответил я.

Он посмотрел на меня так, будто оценивал, сколько во мне «воды» по весу.

— В изолятор сна. Сейчас.

— Эй, — вмешалась Марта, — он только что отработал первый город. Ему нужен Лев, не изолятор.

— Лев будет в изоляторе, — ответил человек и показал на дверь в сторону медблока. — Это приказ.

Павлов не спорил. Это было хуже любого крика. Если Павлов молчит — значит, так надо. Или так проще.

Меня повели по коридору, где стены были уже не серые, а почти чёрные. Сюда не водили новичков. Здесь воздух был прохладнее, и пахло не хлоркой, а чем-то сладким, как в морге, где стараются перебить запахи.

На двери табличка:

СОН-КОНТРОЛЬ / ИЗОЛЯЦИЯ
Если слышишь воду — молчи.
Если видишь воду — не подходи.
Если становишься водой — поздно.

Один из сопровождающих открыл дверь.

Внутри была комната без окон. Кровать, камера в углу, столик, динамик на потолке. И зеркало — маленькое, закрытое металлической шторкой.

Меня посадили на кровать. Дверь закрылась.

Через минуту динамик щёлкнул.

— Ноль-Три, — голос Льва был спокойный, но чуть более сухой, чем обычно. — Ты меня слышишь?

— Да, — ответил я.

— Не смотри на стены долго. Не считай швы. Не ищи узоры. «Плес» любит, когда человек начинает видеть закономерность.

— Я слышу его, — сказал я. — В машине. До сих пор.

— Знаю, — ответил Лев. — Это нормально после контакта с артефактом. Но есть нюанс.

Пауза.

— Ты сказал три раза «Я вас не вижу». Один раз — в зоне раньше. Второй — у чаши. Третий — в ванной комнате. Эта фраза работает как защита, но она и фиксирует контакт. Ты как бы признаёшь присутствие.

— Но вы же сами…

— Да, — перебил Лев. — Потому что иначе нас бы вывернуло наружу прямо в квартире. Это был выбор между «плохо» и «очень плохо». — Он вздохнул. — Теперь нам надо понять, насколько крепко ты привязан.

Я сжал кулаки.

— Я не хочу быть привязан.

— Никто не хочет, — сказал Лев. — Поэтому слушай. Сейчас я задам вопросы. Отвечай коротко. Если почувствуешь вкус болота — сразу говоришь «вкус». Если услышишь плеск — говоришь «плеск». Понял?

— Понял.

— Первый вопрос: что ты видел в зеркале ванной?

Я замер.

Картинка всплыла мгновенно: моё лицо с чёрными глазами. Улыбка.

— Себя, — сказал я.

— Глаза?

— Не мои.

— Что хотело отражение?

— Тишины, — сказал я после паузы. — Оно… как будто просило не говорить.

Лев помолчал.

— Второй вопрос: что сказал лидер культа?

— Что я уже слышу. Что я «наш». — Я почувствовал, как во рту появляется металлический привкус. — И… что глушилка смешная.

— Вкус? — спросил Лев.

— Металл. Пока без болота.

— Принято. Третий вопрос: что ты почувствовал, когда он протянул кружку?

Я не хотел отвечать. Потому что правда была унизительная.

— Жажду, — сказал я. — Не физическую. Как будто… если не выпью, умру.

— Хорошо, — сказал Лев. — Это важный симптом. И последний: когда ты выбил кружку, ты почувствовал… что?

Я вспомнил вспышку удовольствия, короткую и грязную. Не «я спасся». А «я победил». Как будто я ударил не по предмету, а по чужой воле.

— Удовлетворение, — сказал я тихо.

Лев молчал долго.

— Ноль-Три, — наконец сказал он, — ты опасен не потому, что слабый. Ты опасен потому, что тебе это может понравиться.

От этих слов стало хуже, чем от любой угрозы Павлова.

— Я не хочу, чтобы мне нравилось, — сказал я.

— Тогда держись за правила. И ещё за одну вещь. — Лев говорил медленнее. — Завтра мы посмотрим, кто в группе уже «мокрый». И возможно, тебе придётся увидеть, как СПО чистит своих.

Динамик щёлкнул.

— Спи. Если сможешь.

Я не мог.

Я лежал на кровати и смотрел в потолок. Не в швы, не в лампу — в пустоту между ними. Пытался держать внимание «плоским», как советовал Лев.

Потом услышал плеск.

Не громко. Не угрожающе. Как будто кто-то тихо мешает воду ложкой.

Я сказал вслух, тихо:

— Плеск.

В динамике щёлкнуло.

— Принято, — голос Льва. — Не реагируй. Это проверка.

Плеск стал ближе. Словно вода появилась под кроватью. Я почувствовал запах — едва.

— Вкус, — сказал я.

— Принято, — снова Лев. — Дыши. Не говори больше.

И тогда мне показалось, что из стены кто-то стучит. Тук… тук… тук… как палец по кафелю.

Я сжал зубы. Не проверять.

Стук перешёл в шёпот. И шёпот был не словами, а моей собственной интонацией, будто я сам убеждаю себя:

Открой. Просто открой. Там же зеркало. Посмотри, насколько ты изменился.

Я повернулся на левый бок. Как учили. Сказал:

— Я вас не вижу.

И впервые — впервые с момента МКАДа — мне ответили не шёпотом.

Ответ пришёл как ощущение, как факт:

Мы тебя видим.

Я проснулся утром, не помня, когда уснул. И первое, что я сделал — проверил тумбочку.

Стакана не было.

Это должно было успокоить.

Но на простыне у моих ног был влажный след, будто кто-то стоял босой ногой и ушёл.

15

Утром нас собрали в малом зале, но атмосфера была другая. Не «разбор полётов». Это было похоже на внутренний суд.

Павлов стоял у доски. Рядом — двое из «серого отдела» с перечёркнутыми кругами. Лев сидел сбоку, листал блокнот. Марта была с перебинтованным плечом, бледная, но держалась.

Гром и Шрам — напротив меня.

И ещё один человек — тот самый четвёртый из нашей комнаты наблюдения, который всегда смотрел в угол. Его звали, как я узнал, Сова. Он сидел отдельно и улыбался уголком рта.

Павлов начал без вступлений.

— Вчерашняя операция: артефакт изъят. Канал культа — закрывается. Чистка свидетелей — выполнена. Потери: Шрам — травма носа. Марта — вывих/трещина. — Он поднял взгляд. — Но у нас другое: внутри группы возможен «мокрый».

В комнате стало тише.

Шрам сжал кулаки.

— Это ты на что намекаешь? — спросил он.

Павлов кивнул на серых.

— Отдел контроля. Проведут тест.

Один из серых поставил на стол металлический поднос. На нём — три предмета: стакан воды, маленькое зеркало и белая нитка.

— Это что, цирк? — буркнул Гром.

Серый не отреагировал. Он посмотрел на каждого.

— Протокол «Три якоря». Все по очереди. Сначала — вода. Потом — зеркало. Потом — нитка. Вопросы — потом.

Лев поднял глаза.

— Для понимания, — сказал он, обращаясь к нам, — «Плес» цепляется через три канала: желание (вода), идентичность (зеркало), связь (нить). Если кто-то уже внутри — он «отзовётся».

— Отзовётся как? — спросил я.

Лев посмотрел на меня.

— Сразу поймёшь.

Первой пошла Марта. Она взяла стакан двумя пальцами, не пила, просто поднесла к лицу и вдохнула. Затем поставила на место. В зеркало не смотрела — подняла шторку, глянула секунду и опустила. Нитку взяла, натянула, отпустила.

Ничего.

— Норма, — сказал серый.

Пошёл Гром. Он даже не приблизил стакан. Зеркало не открыл. Нитку потрогал и усмехнулся.

— Норма, — сказал серый, но смотрел внимательнее.

Шрам делал всё с раздражением. Вдохнул над водой слишком глубоко, будто назло. В зеркало посмотрел на секунду и сплюнул в сторону. Нитку дёрнул.

— Норма, — сказал серый.

Я ждал, что дальше будет Сова. Но Павлов кивнул на меня.

— Ноль-Три.

Я подошёл, чувствуя, как пот выступает на спине.

Стакан.

Я наклонился и вдохнул. Запах был… обычный. Вода как вода. Но в глубине — едва-едва — сладкая гниль. Я отшатнулся.

— Запах, — сказал я.

Лев поднял голову.

— Описать?

— Болото. Слабое, — сказал я.

Серый записал.

— Зеркало.

Я поднял шторку и глянул. На секунду.

Я увидел себя. Обычного.

Но за моим плечом, в отражении, стояла тонкая фигура. Не рядом в реальности — только в зеркале.

Я опустил шторку.

— Вижу присутствие, — сказал я, стараясь говорить ровно.

Лев кивнул.

— Фиксируем.

Нитка.

Я взял нитку. Она была тёплая, как кожа. Это не должно быть.

Я отпустил.

Нитка не упала. Она повисла в воздухе на секунду, словно удерживаемая невидимой рукой.

В комнате кто-то резко втянул воздух.

Нитка всё-таки упала.

Серый поднял глаза.

— Реакция по третьему якорю. Уровень контакта — средний. — Он посмотрел на Павлова. — Новичок подтверждён как «канал».

Павлов кивнул спокойно.

— Мы и так знали.

Я почувствовал унижение. Меня тестировали как устройство.

— Теперь Сова, — сказал Павлов.

Сова встал медленно. Улыбка не исчезла. Он подошёл к столу и… взял стакан воды.

И выпил.

В комнате повисла пауза, густая, как сироп.

— Сова… — сказал Гром тихо. — Ты чего?

Сова вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на нас.

— Вода нормальная, — сказал он. — Вы как дети.

Лев поднялся.

— Сова, — сказал он мягко, — покажи ладони.

Сова показал.

Пальцев было пять.

— Теперь зеркало, — сказал серый.

Сова открыл шторку и посмотрел в зеркало. Дольше трёх секунд. Намного дольше. Как будто наслаждался.

Его лицо медленно расплылось в улыбке.

— Я красивый, — сказал он.

Шрам выругался.

— Закрыть! — крикнул серый.

Сова не закрыл.

И тогда я увидел то, что значит «отзовётся».

В зеркале, за спиной Совы, появилось отражение… не тонкой фигуры, а целой комнаты воды. Как будто за зеркалом была ванная, наполненная до потолка. И в этой воде плавали тени.

Сова наклонился ближе к зеркалу, почти касаясь носом.

И прошептал:

— Домой.

Марта рванулась к нему, но Павлов поднял руку.

— Стоять, — сказал Павлов.

— Он же… — начала Марта.

— Стоять, — повторил Павлов. Голос был спокойный, но стальной. — Серый отдел, работайте.

Один из серых достал не пистолет и не нож.

Он достал маленький прибор, похожий на строительный степлер.

Подошёл к Сове сзади и приставил прибор к основанию черепа.

Щёлк.

Звук был сухой. Как скоба в дерево.

Сова дёрнулся, как от тока, и упал на колени. Зеркало из его рук выскользнуло и разбилось.

Осколки на полу не отражали свет. Они отражали воду.

Сова закашлялся. Изо рта у него пошла вода. Много. Слишком много для человеческого тела.

Он хрипел:

— Мы… видим…

Серый наступил ботинком на осколок зеркала и раздавил его.

— Протокол «Снятие узла», — сказал он ровно.

Павлов повернулся к нам:

— Смотреть. Запоминать. Это цена.

Сова поднял голову. Его глаза были человеческие — но в них был плеск. Он смотрел на меня.

— Ты… почти… наш… — выдавил он.

И вдруг улыбнулся так же, как человек в кресле на складе.

Серый снова щёлкнул прибором — в другое место, чуть ниже.

Сова обмяк.

Плеск в комнате стих.

Только капала вода с его подбородка на пол.

Лев подошёл, присел рядом с телом и тихо сказал Павлову:

— Он был «мокрый» давно. Я чувствовал, но не мог доказать. Теперь — доказали.

Павлов кивнул.

— Утилизация по внутреннему, — сказал он серым. — Без отчёта наружу. Свидетелей нет.

Я почувствовал тошноту.

— Он же наш… — прошептал я.

Павлов посмотрел на меня.

— Он был нашим. Потом стал дверью. А двери мы закрываем.

16

После этого никто не спорил с протоколами.

Даже Шрам не ругался.

Гром молча смотрел на пол, будто пытался не запомнить лицо Совы. Но это невозможно: такие вещи не забываются. Даже если тебе помогут.

Меня вывели отдельно — снова к Льву.

— Видел, как это выглядит? — спросил он, когда мы шли по коридору.

— Да.

— Тогда запомни главное, — сказал Лев. — Это не наказание. Это карантин. Мы не казним людей. Мы вытаскиваем крючок. Иногда вместе с рыбой.

— Он выпил воду… — сказал я. — Почему вы позволили?

Лев остановился.

— Потому что если «мокрый» внутри, он всё равно найдёт способ. Лучше — в контролируемых условиях. И лучше — при свидетелях, чтобы у группы исчезли иллюзии.

Мы вошли в его кабинет. Лев достал папку и положил передо мной фото, распечатанное на обычной бумаге.

На фото была та чаша, изъятая ночью. Но рядом с ней — другой предмет, который я не видел в квартире: маленький деревянный жетон с выжженным знаком — круг и волны.

— Нашли у лидера в кармане, — сказал Лев. — Это не «Сыны Глубины». Это метка старшего культа. «Смотрители». Мы давно их ищем.

— Смотрители? — повторил я.

— Те, кто считает, что должен «наблюдать» за раскрытием мира, — сказал Лев. — Они не просто молятся воде. Они торгуют входами. Они подсаживают людей. Они обучают «мокрых» внутри систем.

Я вспомнил улыбку Совы. И как уверенно он смотрел в угол, будто там всегда был кто-то.

— Сова был с ними? — спросил я.

— Возможно, — сказал Лев. — Или его просто использовали. — Он посмотрел прямо. — Теперь слушай внимательно. Ты — канал. И они это знают. Они будут пытаться достать тебя. Не через улицу. Через базу. Через людей. Через сны.

— Я не выдержу, — сказал я честно.

Лев наклонился ближе.

— Выдержишь. Потому что у тебя есть то, чего нет у многих здесь: ты ещё боишься. А страх — это тоже протокол. Он держит тебя на расстоянии.

Он встал.

— Сегодня отсыпаться не дам. Пойдёшь со мной в ОСХ. Будем учить тебя отличать «артефакт» от «приманки». И ещё — кое-что покажу.

— Опять склад? — спросил я.

— Да, — сказал Лев. — Но не кресло. — Он помолчал. — Я покажу тебе, что бывает, когда мы не успеваем закрыть дверь.

Часть VI. «Когда не успевают»

В ОСХ мы спустились не на тот уровень, где я был раньше.

Лифт ехал дольше. На панели не было цифр — только три положения: «–1», «–2», «–3». Мы опустились на «–3». Двери открылись, и воздух ударил по лицу сухим холодом, как из морозильной камеры.

Здесь не пахло кофе и металлом. Здесь пахло пылью, камнем и чем-то кислым, как у старых батареек.

Коридор был узкий, с матовыми лампами. На стенах — знаки, нарисованные не маркером, а будто выжженные: круги, перечёркнутые линии, стрелки, которые никуда не вели.

Лев шёл впереди, не оглядываясь.

— Это нижнее хранилище, — сказал он. — Сюда не водят даже многих бойцов. Тут не оружие и не «интересные штуки». Тут — то, что мы держим, пока не найдём способ уничтожить. А иногда — пока не найдём способ забыть, что оно существует.

— Мы же и так… скрываем, — сказал я.

Лев усмехнулся.

— Скрывать от людей — легко. Скрывать от них… — он не договорил. — Пойдём.

Мы прошли через две двери с кодами и одну — с механическим замком. Механика здесь была важна: электроника иногда «сходит с ума».

В конце коридора была комната, похожая на серверную. Только вместо серверов — стеклянные капсулы. В каждой — предмет.

Капсулы были подписаны так, будто подписывали не вещи, а болезни.

ОБЪЕКТ 4-Ж («ЖАЛОБА»)
ОБЪЕКТ 2-С («СВИСТ»)

ОБЪЕКТ 5-М («МАТЬ»)

Я остановился на последнем.

— «Мать»? — переспросил я, и горло сразу пересохло.

Лев заметил.

— Не твоя мать. Не думай. — Он посмотрел внимательно. — Хотя… для некоторых — «мать». Это название дали те, кто выжил при первом контакте. Они были из отдела, которого уже нет.

Я шагнул ближе к капсуле «Мать», но Лев поднял ладонь.

— Стой. Ты канал. Тебе нельзя близко.

Внутри капсулы лежало… полотенце. Обычное махровое полотенце, серое от времени. Сложенное аккуратно.

— Это артефакт? — спросил я.

— Это приманка, — сказал Лев. — Артефакт — это вещь, которая меняет мир, но не требует, чтобы ты её любил. Приманка — требует. Она хочет внимания. Она хочет, чтобы ты её забрал, пожалел, согрел, вернул «домой».

Я почувствовал, как взгляд цепляется за полотенце. В голове всплыла абсурдная мысль: оно холодное, ему надо в стирку. И следом — желание открыть капсулу и взять его.

Лев хлопнул пальцами перед моими глазами.

— Вот. Видишь? Ты уже хочешь. А оно просто лежит.

— Почему оно здесь? — спросил я, отступив.

— Потому что когда оно было «на воле», оно сушило людей, — сказал Лев. — В прямом смысле. Сначала человек терял пот. Потом слёзы. Потом кровь становилась густой. Потом он становился… пустым. Как тряпка.

Меня передёрнуло.

— И всё это — из-за полотенца?

— Из-за того, что за полотенцем, — сказал Лев. — Полотенце — форма.

Он повёл меня дальше.

— Сегодня я покажу тебе «не успели». Это важно. Потому что ты думаешь, что мы контролируем. Мы не контролируем. Мы реагируем быстрее, чем остальные — вот и всё.

Мы подошли к последней двери. На ней было написано:

СЕКТОР ИНЦИДЕНТОВ
ВХОД ТОЛЬКО С СОПРОВОЖДЕНИЕМ
ЕСЛИ СЛЫШИШЬ СВОЁ ИМЯ — НЕ ОТКРЫВАЙ

Лев набрал код, приложил карту, затем приложил к двери ладонь.

— Биометрия? — спросил я.

— Да. — Лев не улыбался. — Дверь должна знать, кто её открывает. И иногда… дверь должна не открыть, даже если ты просишь.

Дверь щёлкнула.

Внутри была небольшая комната, похожая на смотровую в лаборатории. За стеклом — длинный бетонный коридор с несколькими дверями. И в конце коридора — лужа.

Лужа на бетоне.

Я сразу напрягся.

— Это «Плес»? — спрос похожим на хрип.

— Нет, — ответил Лев. — И это хуже.

Он указал на табличку на стекле.

ИНЦИДЕНТ: «ТЁПЛАЯ ВОДА»
ГОД: 2014
СТАТУС: НЕ ЛИКВИДИРОВАНО
ДОСТУП: НЕТ

Я посмотрел на лужу. Она была неподвижна, но над ней поднимался слабый пар. И откуда-то издалека доносился звук… не плеска. Шёпота воды в трубах, когда в доме ночью кто-то открывает кран.

— Это просто лужа, — сказал я, и сам услышал, что убеждаю себя.

— Это коридор, который однажды стал ванной, — сказал Лев. — Мы не успели. Один боец принёс «каплю» с задания. Не проверили. Он пошёл в душ. И через два часа вся нижняя вентиляция стала влажной. Через сутки «влажным» стало помещение связи. Через двое суток — лужи появились в коридорах, где нет воды.

— И что? — спросил я.

Лев посмотрел на меня.

— А то, что это не распространяется, как плесень. Это распространяется, как мысль. Через инфраструктуру. Через привычки. Через слова. — Он указал на лужу. — Мы закрыли сектор, залили бетоном, сняли коммуникации. Но «тёплая вода» всё равно появляется здесь. Потому что здесь когда-то был вход. И вход помнит.

Я сглотнул.

— Почему не уничтожите?

— Мы пытались, — сказал Лев. — Сжигали. Выкачивали. Замораживали. Освящали, кстати, тоже. Работает лучше, чем думают скептики. Но не закрывает до конца. — Он помолчал. — Потому что это не объект. Это режим.

Я смотрел на лужу, и вдруг мне показалось, что в ней отражается не потолок коридора, а небо. Тёмное небо с медленными облаками.

Лев резко дёрнул меня за плечо назад.

— Не залипай!

— Я… — начал я.

— Ты начал смотреть, — отрезал он. — И чуть не отдал кусок внимания. Понял, почему мы не «исследовательский институт»? Потому что исследование — это внимание. А внимание — это еда.

Я молчал.

Лев смягчился.

— Извини. Я резкий. Но мне надо, чтобы ты выжил хотя бы месяц.

Я горько усмехнулся.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал Лев. — В СПО спасибо говорят редко. Мы живём на долгах.

Он закрыл дверь в сектор и выдохнул.

— Теперь — к складу артефактов. Не в нижний. В обычный. Покажу разницу.

18

Мы вернулись на «нормальный» уровень ОСХ, где контейнеры стояли рядами. Но после «инцидентов» даже обычные ряды казались живыми.

Лев остановился у двух капсул, стоявших рядом.

В первой — обычная деревянная ложка, тёмная, будто обгоревшая. Маркировка:

АРТЕФАКТ 3-К («КОСТЁР»)

Во второй — детская машинка. Красная. Сломанная. Маркировка:

ПРИМАНКА 2-И («ИГРУШКА»)

— Разница? — спросил Лев.

Я посмотрел на ложку. Ничего не почувствовал. Просто вещь.

Потом посмотрел на машинку — и внутри что-то дрогнуло. Желание взять, починить, вернуть ребёнку. Сразу.

— Машинка, — сказал я.

Лев кивнул.

— Артефакт работает без эмоций. Приманка — через эмоцию. Приманки особенно опасны в городе: дети, подъезды, дворы. Люди поднимают «чужое» автоматически.

— А ложка? — спросил я.

— Ложка… — Лев улыбнулся уголком рта. — Ложка превращает любую пищу в золу. Если ею мешать суп — суп станет углём. Если ею мешать кровь — кровь станет пеплом. Её использовали в одном культе как «очищение». Потом культ умер от голода. Мы забрали ложку.

— И её нельзя уничтожить?

— Пытались, — сказал Лев. — Она всегда возвращается. Иногда на свалке. Иногда в столовой. Иногда в кармане у бойца, который клянётся, что не брал. — Лев постучал по стеклу. — Артефакты — как плохие идеи: их можно запретить, но нельзя стереть.

— Тогда что вы делаете? — спросил я.

— Закрываем. Прячем. Меняем контекст. — Лев помолчал. — И иногда отдаём тем, кто может с этим жить. Есть подразделения… глубже. Где люди живут с артефактами рядом, потому что иначе их не удержать.

Мне не понравилось слово «глубже».

— Это всё связано? — спросил я. — «Плес», «тёплая вода», «мать», культы…

Лев посмотрел на меня долго.

— Вопрос правильный. Ответ — позже. Потому что если я скажу сейчас, ты не уснёшь вообще.

— А я и так не сплю, — сказал я.

Лев вздохнул.

— Хорошо. Тогда дозировано. — Он опёрся на контейнер (не на стекло, на металл). — Есть гипотеза: зоны — не случайность. Они — следствие. Следствие чего-то, что уже произошло или происходит. Мы пока не знаем. Но есть факт: активность выросла после некоторых событий. 90-е, начало двухтысячных, потом 2014, потом 2020… Пики. Как будто кто-то открывает форточку, и сюда тянет.

— Кто-то? — спросил я.

— Или что-то, — сказал Лев. — И культы — не причина. Они симптомы. Они как бактерии в ране. Рана — первична.

Он взглянул на меня.

— Ты видел «пятно» на МКАДе. Знаешь, почему ты его увидел?

Я напрягся.

— Потому что стоял близко?

— Нет, — сказал Лев. — Потому что тебя подвели близко. И потому что ты уже тогда был в списке кандидатов.

— Что? — у меня в горле пересохло. — Я… обычный.

Лев покачал головой.

— Обычных не берут. Обычные не выживают рядом с «пятном». У тебя есть одна вещь: устойчивость к «сдвигу». И ещё — личная пустота. Нет семьи, нет привязок. Ты идеален для системы. — Он помолчал. — Но да, тебя вели.

— Кто? — спросил я.

Лев посмотрел на дверь, будто проверяя, нет ли рядом лишних ушей.

— Павлов. И не только. Это была операция по подбору. Ты «случайно» оказался там, где происходил вывоз объекта. Ты «случайно» увидел. И потом тебе «случайно» позвонили.

У меня в груди поднялась волна злости — та самая, опасная.

— То есть… вы меня использовали с самого начала?

Лев кивнул.

— Да. Но не так, как ты думаешь. — Он говорил тихо. — Они искали людей, которые увидят и не сломаются. Ты не сломался. Это значит, что ты потенциально полезен. И, Егор… — он впервые назвал меня по имени, — это значит ещё кое-что.

Я поднял взгляд.

— Что?

— Это значит, что «Плес» мог выбрать тебя не случайно. — Лев сделал паузу. — Есть такие, кого зоны любят. Кого они зовут чаще. Кого они пытаются забрать годами.

— Почему? — выдавил я.

Лев ответил честно:

— Не знаю. Но у меня есть версия. И она тебе не понравится.

Он выпрямился.

— На сегодня хватит. Иди отдыхай. Завтра — новое задание. Не выезд. Встреча.

— С кем? — спросил я.

Лев посмотрел на меня.

— С теми, кто действительно создал СПО. Не легендой. Не «частной компанией». А теми, кто ставит подписи, которых никто не видит.

Он положил ладонь мне на плечо.

— И да, Ноль-Три. Если ночью снова будет вода — теперь это может быть не «Плес». Это может быть Смотритель.

— Что это значит? — спросил я.

Лев уже шёл к выходу.

— Это значит, что кто-то будет смотреть на тебя не из воды. А через неё.

Часть VII. «Подписи, которых нет»

Встреча была назначена на утро, но меня подняли ещё затемно.

— Ноль-Три, на выход, — сказал дежурный, не называя имени. — Без оружия. Форма чистая. Глушилку — оставить.

— Оставить? — переспросил я.

Дежурный посмотрел на меня так, будто я попросил расписание автобуса в зоне.

— Приказ.

Я попытался спорить, но слова застряли. После Совы я уже понимал: если система решила, что тебе нужно быть без защиты — значит, тебя несут туда, где защита мешает другим.

Я положил пакет с глушилкой на тумбочку. Он был холодный. Будто ждал.

Меня провели не в зал, а в отдельное крыло базы. Там не было карт, не было плакатов с «протоколами». Коридоры были чистые до стерильности, и тишина была не рабочая, а административная.

У двери стояли двое. В форме, но другой: без привычной серости, более «официальной», более аккуратной. Лица — такие, которые не запоминаются.

Один открыл дверь.

Внутри — кабинет. Не «полевой». Кабинет, где человек сидит, чтобы принимать решения.

За столом сидел мужчина в гражданском. Сорок-пятьдесят, аккуратная стрижка, костюм без вычурности. На столе — папка и чашка кофе. В углу — сейф. На стене — ни флага, ни герба, ни фотографий. Чистая поверхность, как лицо Совы перед тем, как его сняли.

Рядом стоял Павлов. Чуть позади — Лев.

Мужчина посмотрел на меня, как на документ.

— Егор Сергеевич, — сказал он спокойно.

Я внутренне дёрнулся. Здесь знали фамилии. Здесь знали всё.

— Присаживайтесь.

Я сел, ощущая, как стул будто чуть ниже обычного — мелочь, но психологически ты сразу «снизу». Они умеют.

— Меня зовут… — мужчина сделал паузу, будто выбирая, — …назовём меня Куратор.

Он сказал «назовём» так, будто это одолжение.

— Вы уже поняли, где вы, — продолжил он. — И, вероятно, поняли, что ваша жизнь теперь принадлежит системе. Меня интересует не ваш страх. Меня интересует ваш ресурс.

Я молчал.

— Вчера вы не выпили, — сказал Куратор. — Это хорошо. Значит, у вас есть тормоз. В то же время вы проявили импульсивность: вырвались в ванную, вступили в прямой контакт с лидером, спровоцировали артефакт.

— Я спас Марту, — сказал я, и голос прозвучал резче, чем хотел.

Павлов чуть сдвинул челюсть — знак, что я перешёл грань. Лев смотрел спокойно, будто наблюдал эксперимент.

Куратор кивнул.

— Спасли. И это тоже ресурс. Но ресурс должен быть управляем.

Он открыл папку. Там были фотографии. Мои.

Фото из армии. Фото с работы. Фото у подъезда, где я жил. Фото, где я стою на МКАДе — в ту самую ночь. Снято сверху, будто с дрона.

Я почувствовал, как леденеет спина.

— Мы наблюдали вас задолго до «пятна», — сказал Куратор. — Не потому, что вы особенный. А потому, что вы подходите.

— Подходил для чего? — спросил я.

Куратор отложил фото.

— Для роли приманки.

Слово ударило по мне физически.

— Приманки? — повторил я.

— Не той, что в контейнере, — спокойно сказал Куратор. — Оперативной. Есть сущности, которые проще ловить на человека, чем на железо. Особенно те, что работают через идентичность и зов. «Плес» — одна из них.

Я почувствовал злость — горячую, опасную. И сразу вспомнил слова Льва: ты опасен потому, что тебе это может понравиться. Мне стало мерзко, потому что злость давала силу.

— Значит, вы сознательно… — начал я.

— Мы сознательно создаём условия, — перебил Куратор. — Мы сознательно управляем рисками. И мы сознательно выбираем, кто будет жить с последствиями.

Павлов сказал, не глядя на меня:

— Егор, держи себя.

Куратор продолжил:

— Мы не романтики. Мы не священники. Мы не охотники за привидениями. Мы — санитарная система государства. Мы работаем, чтобы страна продолжала жить в иллюзии нормальности. И да — иногда мы используем людей.

Он наклонился вперёд.

— Вопрос: вы готовы быть полезным?

Я хотел сказать «нет». Хотел встать, плюнуть, уйти.

Но куда? Наружу? В мир, где мне уже мерещится вода, где меня могут «забыть насовсем»?

— У меня есть выбор? — спросил я.

Куратор улыбнулся чуть заметно.

— Это взрослый вопрос. Ответ: выбор есть всегда. Только цена разная.

Лев вмешался мягко:

— Егор, если ты сейчас попытаешься «выбрать свободу», они сделают так, что свобода будет очень короткой. А потом «Плес» возьмёт тебя без контроля. Ты видел склад.

Я опустил взгляд.

— Хорошо, — сказал я. — Что вы хотите?

Куратор аккуратно перелистнул лист.

— Мы хотим, чтобы вы участвовали в операции против «Смотрителей». Не в поле. Пока. Мы хотим, чтобы вы были датчиком. Вы чувствуете канал. Это редкость. Ваше тело реагирует быстрее приборов.

— Вы хотите использовать меня как прибор? — спросил я.

— Да, — сказал Куратор. — Потому что приборы не видят то, что не хочет быть увиденным.

Он сделал паузу.

— И ещё. В обмен вы получите то, чего нет у большинства бойцов СПО.

Я поднял глаза.

— Что?

Куратор посмотрел на Павлова, потом на Льва — как на свидетелей сделки.

— Правду. Частичную. Дозированную. Но настоящую.

Сердце неприятно кольнуло: приманка. Они знают, на что давить. Правда — мой «домой».

— Какую правду? — спросил я.

Куратор вытащил из папки один лист и положил передо мной.

Это была выписка. «Справка о смерти». Моей матери.

Дата стояла… на месяц раньше, чем я помнил.

Я уставился на бумагу.

— Это ошибка, — сказал я.

— Нет, — ответил Куратор. — Это корректировка.

Я почувствовал, как в груди проваливается пустота.

— Что значит «корректировка»? — спросил я.

Куратор говорил так, будто объяснял бухгалтерию.

— В определённый момент ваш личный контур должен был стать свободным. Семейные связи — это якоря. Якоря мешают оперативной работе. — Он поднял палец. — Вы не убивали мать. Мы не убивали вашу мать. Ваша мать умерла естественно. Но вы помните иначе, потому что мы переписали часть вашей памяти, чтобы вы не провалились в травму и не сорвались раньше времени.

Я перестал дышать на секунду.

— То есть… вы… — слова распались.

Лев закрыл глаза. Павлов отвёл взгляд. Значит, это правда.

— Мы дали вам «мягкую версию», — сказал Куратор. — Чтобы вы функционировали. И чтобы вы могли подписать контракт, не будучи человеком, который только что похоронил мать.

Меня затрясло.

— Вы… залезли мне в голову.

— Мы защищали операцию, — ответил Куратор. — И вас тоже.

Я поднялся со стула, не понимая, встану ли вообще. Мир качнулся.

— Егор, — сказал Павлов резко, — сядь.

— Пошли вы, — вырвалось у меня.

В комнате стало очень тихо. Даже охрана за дверью, казалось, перестала дышать.

Куратор не изменился в лице.

— Вот теперь вы понимаете цену. — Он говорил спокойно. — У вас нет частной жизни. У вас нет «до». У вас есть только «после».

Я сел обратно. Не потому, что подчинился. Потому что ноги стали ватными.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил я, глотая воздух.

— Потому что вы спрашивали правду, — сказал Куратор. — И потому что «Плес» уже пытался зайти через образ матери. Вы должны знать: это не мать. Это приманка. И теперь вы будете защищены знанием.

Я хотел ударить его. Но не мог: это было бы смешно, как ударить стену.

— Что дальше? — спросил я глухо.

Куратор закрыл папку.

— Дальше вы будете участвовать в проверке внутреннего канала. Мы подозреваем утечку. Не информационную — контактную. «Смотрители» пытаются вернуть чашу не через культ, а через наших.

Он посмотрел на меня.

— И вы будете присутствовать при передаче объекта в центральное хранилище. Там будет попытка. Мы хотим поймать того, кто дёрнет нитку.

Лев тихо добавил:

— И, Егор… если ты услышишь зов во время передачи — ты должен сказать нам. Сразу. Даже если голос будет моим. Даже если будет Павлова. Даже если будет твой.

Я кивнул. Внутри было пусто и злость одновременно.

Куратор встал, давая понять: разговор окончен.

— Добро пожаловать в реальную СПО, — сказал он. — В ту, где нет легенд. И да… — он сделал паузу, — вы правы: это чудовищно. Но чудовище сдерживает другое чудовище.

После кабинета я вышел в коридор, и стены показались ближе, чем раньше. Как будто здание слегка сжалось.

Павлов догнал меня у поворота.

— Егор, — сказал он тихо.

Я не отвечал.

— Я не участвовал в коррекции твоей памяти, — сказал Павлов. — Это делал не мой уровень.

Я остановился и посмотрел на него.

— Ты знал?

Павлов выдержал паузу.

— Я подозревал, — сказал он. — Но не хотел знать точно. В этой системе лучше иногда не знать.

— Удобно, — сказал я.

Павлов кивнул.

— Да. Удобно. И ещё — иначе сойдёшь с ума.

Он помолчал, потом добавил:

— Ты выжил в «Плесе». Ты не выпил. Ты не ответил. Не ломайся сейчас из-за бумаги. Они этого и ждут. Они всегда проверяют, где ты треснешь.

— А ты? — спросил я. — Где ты треснул?

Павлов посмотрел на меня, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то настоящее.

— Я треснул давно, — сказал он. — Поэтому я здесь.

Он ушёл.

Я остался один в коридоре и вдруг понял: мне хочется воды. Просто воды. Обычной.

Я подошёл к кулеру у стены. Пластиковый, с синей бутылью.

Рука зависла над кнопкой.

И я услышал — очень тихо, почти ласково:

Пей…

Я отдёрнул руку, как от огня, и пошёл прочь.

20

Передача чаши должна была состояться вечером. Но подготовка началась сразу.

В ОСХ суетились люди из серого отдела, технари, кто-то с кейсами. Марта была на обезболе, но работала. Гром чистил оружие, хотя «без оружия» на передаче было запрещено — значит, он готовился к тому, что запрет будет нарушен.

Лев подошёл ко мне.

— Тебя трясёт, — сказал он.

— Да, — ответил я.

— Это не слабость, — сказал Лев. — Это нормальная реакция на то, что у тебя украли прошлое.

— Ты знал? — спросил я.

Лев опустил взгляд.

— Я догадывался. По твоим реакциям на «мать». Они слишком… стерильные. Как будто воспоминание упаковано.

Я сжал зубы.

— И ты молчал.

— Потому что если бы сказал — тебя бы увели раньше, — ответил Лев. — В «изоляцию навсегда». Ты бы стал не бойцом, а объектом наблюдения. Тебе нужно было закрепиться.

Я хотел возразить, но внутри уже не было сил.

— Слушай, — сказал Лев. — Сегодня у нас ловушка. И ты — часть. Не думай об этом как о предательстве. Думай как о хирургии.

— А если я сорвусь? — спросил я.

Лев посмотрел в глаза.

— Тогда мы тебя удержим. Любой ценой. Потому что если сорвёшься ты — ты станешь каналом в центр базы. И тогда у нас будет не «Плес», а… — он не договорил. — Тогда у нас будет конец.

Он протянул мне новую глушилку — не в пакетике, а в металлической капсуле на цепочке.

— Это сильнее. Носи на шее. Под формой. И ещё: сегодня никаких зеркал. Никаких витрин. Никаких экранов. Смотри на людей прямо, но не в глаза, если чувствуешь зов.

Я взял капсулу. Она была тяжёлая.

— Спасибо, — сказал я автоматически.

Лев усмехнулся.

— Не за что. Мы живём на долгах, помнишь?

Вдалеке Павлов крикнул:

— Всем на позиции! Начинаем через десять минут!

Я почувствовал, как внутри поднимается холодное ожидание.

И вместе с ним — очень тихий плеск, где-то глубоко, как в крови.

Часть VIII. «Передача»

Передача объекта — это всегда спектакль.

Не потому что любят пафос, а потому что так проще управлять страхом: у каждого есть роль, у каждого — точка, у каждого — слово. Если начнёшь импровизировать, мир найдёт щель.

Чашу вынесли из ОСХ в контейнере класса «Чёрный». Толстый композит, два замка, пломбы, индикатор давления. Снаружи — маркировка без слов, только код и знак перечёркнутого круга.

Её несли не мы. Несли люди из серого отдела. Двое впереди, двое сзади. Они двигались синхронно, будто тренировались месяцами.

Павлов распределил позиции:

— Не герой, — сказал Павлов мне перед выходом. — Не спасатель. Не мститель. Ты — сигнализация.

— Понял, — ответил я, хотя внутри всё кипело.

Я надел капсулу-глушилку на шею. Она лежала под воротником, холодная, как монета на языке.

Коридор передачи был короткий — метров сорок. Но в нём выключили всё лишнее: сняли зеркальные таблички, убрали стеклянные двери, заклеили отражающие панели. Даже пол вытерли насухо.

Это выглядело паранойей.

Я уже знал: это гигиена.

У первой двери стоял Куратор. В гражданском, как днём. Лицо — ровное. Будто в его жизни не существует плеска, криков Совы и людей, которые становятся водой.

— Начинаем, — сказал он, глядя на часы.

Серые взяли контейнер и двинулись.

В коридоре было тихо. Только шаги. И едва заметный писк индикатора на контейнере — как сердце, которое боится.

Я шёл рядом, стараясь дышать ровно. Не смотреть по сторонам. Не искать отражений. Не искать закономерностей.

И всё равно чувствовал: где-то под этим бетонным спокойствием есть влажный слой, готовый подняться.

Первые десять метров — ничего.

Пятнадцать — капсула на шее стала чуть теплее.

Двадцать — я услышал звук.

Не плеск. Не шёпот.

Звук был как… скрип мокрой резины по кафелю.

Я остановился. Серые продолжали.

— Стоп, — сказал я вслух.

Павлов мгновенно поднял руку.

Колонна остановилась, как по команде.

Лев в наушнике сказал:

— Что?

— Слышал скрип. Как мокрое по плитке, — ответил я.

Пауза.

— Нет воды на датчиках, — сказал Лев. — Но… есть скачок по каналу.

Куратор сделал шаг ближе.

— Продолжаем, — сказал он сухо.

Павлов посмотрел на меня.

— Ещё раз будет — сразу говори.

Мы пошли дальше.

Тридцать метров.

Я услышал своё имя.

Чётко. Не в голове. В коридоре. Слева.

— Егор.

Я повернул голову и увидел… дверь.

Обычную металлическую дверь, которую я раньше не замечал. На ней не было таблички. Но из-под неё вытекала тонкая полоска воды.

Полоска была прозрачная. Почти красивая.

— Не смотри, — сказал Павлов рядом, но слишком поздно: взгляд уже зацепился.

Вода на полу сложилась в форму стрелки.

Стрелка указывала на дверь.

И я понял: это не «Плес». Это другое. Холодное, наблюдающее.

Смотритель.

В наушнике голос Льва стал резче:

— Не подходи! Это ложная дверь! Там нет помещения по плану!

Куратор сказал, будто объясняя ребенку:

— Это проверка канала. Держим строй.

А из-за двери снова:

— Егор. Иди. Ты же хотел правду.

Слова резали хуже ножа. Потому что это было точно. Прямо в мою слабость.

Я почувствовал, как капсула на шее стала тёплой. Потом горячей.

— Мне жарко, — сказал я хрипло.

— Дыши, — ответил Лев. — На четыре вдох, на шесть выдох. Не думай.

Я попытался.

Но дверь слева начала… меняться.

Не физически. Вниманием. Она становилась важнее всего остального. Как будто мир сжался до этой двери и воды под ней.

— Егор, — сказал голос уже мягче. — Мы вернём тебе то, что они украли. Твою память. Твою мать. Твой дом. Просто открой.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Это не она, — сказал я себе.

— Это и есть она, — шепнул голос. — Ты же чувствуешь.

И я действительно чувствовал. Не любовь. Не тепло. А правильность — ощущение «да, вот оно».

Павлов резко встал между мной и дверью.

— Глаза на меня, — сказал он.

Я посмотрел на Павлова. На его обычное лицо. На усталые глаза.

И вдруг мне показалось, что за Павловым стоит тонкая фигура. Только не в отражении — в реальности. Она была как дым, но плотный. И она держала руку на его плече.

Павлов не замечал.

А я видел.

— Павлов… — прошептал я. — Сзади…

— На меня, — повторил он жёстко. — Не расфокусируйся.

Серые начали двигаться дальше. Контейнер поплыл вперёд, и коридор ожил шагами.

Но дверь слева оставалась рядом, будто шла со мной.

И тогда кто-то позади тихо сказал:

— Извините.

Я не успел повернуться.

Сильный удар в основание черепа — не кулак, не приклад. Укол. Как игла.

Мир качнулся.

Я услышал, как Лев закричал в наушнике:

— Нет! Не так! Не сейчас!

И увидел, как вода на полу вспыхнула рябью, будто кто-то кинул в неё камень.

Меня «выключали». Так же, как Сову. Только мягче.

Я упал на колени.

И в этот момент дверь слева распахнулась сама.

Внутри была не комната.

Внутри была ванная моей матери.

Я увидел её без лица, с шестью пальцами, и она протягивала руки.

— Егорка, — сказала она.

И я, полуоглушённый, не имея сил держаться за протокол, ответил.

Не словами. Движением.

Я потянулся.

22

Меня удержал Гром.

Он влетел сбоку, как снаряд, и ударил плечом мне в грудь, отбрасывая назад от двери. Я упал на спину, дыхание выбило.

— Не твоё! — рявкнул он.

Дверь зашипела, словно обиженная.

Из неё потянулся туман — влажный, холодный. В тумане проступали силуэты, тонкие, высокие, без лиц.

Смотрители.

Не «как люди». Не «как тени». Они были как пустые места в воздухе, которые приобрели форму.

Серые бросились к контейнеру и ускорили шаг, но индикатор на нём запищал громче, как больное сердце.

Павлов достал оружие, хотя «без оружия».

— Огонь по туману не работает! — крикнул Лев в наушнике. — Не стреляйте, кормите!

— Тогда что? — рявкнул Шрам.

Лев ответил быстро:

— Соль! Речь! Закрытие! Не смотреть!

Марта, несмотря на плечо, выхватила мешочек серой соли и начала сыпать на пол, формируя круг между нами и дверью.

— Я вас не вижу, — сказала она сквозь зубы.

— Я вас не вижу, — повторил Гром.

Павлов тоже:

— Я вас не вижу.

Я лежал на полу, голова гудела, и видел только одно: из двери ползёт влажный туман, и в нём кто-то шевелится.

Я хотел сказать фразу, но язык не слушался.

Куратор стоял чуть в стороне и смотрел. Он не помогал. Он наблюдал, как будто ради этого и устроили.

И вдруг я понял, кто сказал «извините».

Это был один из серых.

Тот, кто шёл позади меня. Он держал в руке тот самый «степлер»-прибор, только теперь он был направлен не на меня, а на Павлова.

Серый поднял руку.

— Лежать! — крикнул Павлов, но поздно.

Щёлк.

Павлов дёрнулся.

На секунду его лицо стало пустым. Как у Совы.

Павлов повернул голову к двери, и я увидел в его глазах — плеск.

— Павлов! — закричала Марта.

Павлов сделал шаг к двери, как сомнамбула.

Серый улыбнулся. Улыбка была мокрая.

— Возвращаем, — прошептал он.

Куратор наконец двинулся — не к серому, а к контейнеру.

— Объект — в приоритет, — сказал он спокойно, будто объявлял порядок эвакуации.

У меня внутри что-то оборвалось.

Значит, Павлов — расходник.

Все — расходники. Даже те, кто держит систему.

Я поднялся, шатаясь. Голова звенела. Перед глазами плыло.

Но я видел Павлова, идущего к двери.

И видел туман, который уже тянул к нему руки.

Я услышал зов. Не ко мне. К нему.

— Павлов… домой…

И Павлов, не свой, шёл.

Я сделал то, чего не должен был делать «датчик».

Я бросился к Павлову и схватил его за ворот, потянул назад.

— Очнись! — рявкнул я.

Павлов повернул на меня пустые глаза.

И сказал моим голосом:

— Зачем ты мешаешь? Там правда.

Меня обдало холодом.

Павлов поднял руку и положил мне пальцы на шею — прямо на капсулу. Он сжал.

Капсула треснула.

И я услышал всё сразу.

Плеск. Шёпот. Дыхание. И ещё — тихий смех, будто кто-то читает нас, как книгу.

Туман из двери резко усилился.

Смотрители стали ближе.

Марта закричала:

— Егор! Отойди!

Лев в наушнике кричал что-то, но я не слышал слов — только давление.

Я смотрел в лицо Павлова и вдруг понял: если его сейчас не вытащить, его выведут. Как Сову. Или хуже — он станет дверью.

И тогда я сделал самое страшное.

Я сказал Павлову его имя.

Полностью.

— Павлов Сергей Александрович!

Имя прозвучало как выстрел.

Павлов вздрогнул.

На секунду в глазах мелькнула настоящая боль — человеческая.

И туман отшатнулся, как от удара.

Лев резко сказал в наушнике, наконец слышно:

— Ты идиот… но молодец. Имя — якорь. Держи!

Но дверь сразу ответила:

— О-о… он назвал… он открыл…

И я понял, что полное имя — тоже дверь. Дверь в человека.

Серый, который был «мокрый», сделал шаг к нам.

Марта выстрелила.

Не обычным. Красным магазином.

Пуля вошла серому в грудь, и из раны хлынула вода. Чёрная. Он упал, но не умер сразу. Он шевелил губами:

— Смотрят… смотрят…

Шрам бросил на него серую соль, и вода зашипела.

Контейнер с чашей тем временем уже уходил за вторую дверь, туда, где начинался «центральный» коридор. Куратор шёл рядом и не оглядывался.

Павлов упал на колени, хватая воздух.

— Егор… — сказал он хрипло, и это было впервые, когда он произнёс моё имя как человек, а не как позывной. — Ты что сделал…

Я не успел ответить.

Дверь слева начала закрываться, но туман успел вытолкнуть наружу что-то маленькое — как каплю.

Капля упала на бетон.

И начала расти.

23

Капля росла как живое.

Сначала — размером с монету. Потом — с ладонь. Потом — как лужа. Внутри неё было небо, не коридор. Тёмное небо, медленные облака.

Лев кричал в наушнике:

— Уходите! Это не «Плес», это окно! Не смотрите!

Но уже поздно: люди смотрели, потому что нельзя было не смотреть.

Гром схватил меня и Павлова и потащил назад.

Марта отступала, сыпя соль, как дорожку.

Шрам матерился, но делал то же.

Серые, оставшиеся «чистыми», пытались поставить барьер — металлические панели, как щиты.

Капля рябила и начала издавать звук — не плеск. Как далёкий хор. Тихий, но от него у меня закружилась голова.

И в этом хоре я услышал слово:

Смотри…

Я зажмурился и вцепился в ворот Грома.

— Я вас не вижу, — прошептал я.

— Громче! — крикнула Марта.

— Я вас не вижу! — сказал я вслух.

Гром тоже:

— Я вас не вижу!

Шрам:

— Я вас не вижу, суки!

Это звучало смешно и страшно одновременно: молитва матерщиной.

Лев, уже без наушника, появился рядом — он бежал по коридору, лицо бледное.

— В задний сектор! — крикнул он. — Быстро! Закрываем шлюз!

Павлов, всё ещё приходя в себя, прохрипел:

— Контейнер… чаша…

Лев посмотрел на него.

— Чаша уже ушла. Теперь спасаем базу.

Павлов попытался подняться, но ноги не слушались.

— Вы… — прошептал он. — Вы бросили…

Лев резко сказал:

— Павлов, заткнись. Ты жив. Это уже победа.

Мы отступали, и я чувствовал, как за спиной коридор становится влажным. Как будто воздух насыщается водой, хотя её не было.

Где-то сверху закапало.

Потом — ещё.

Потом — ровный звук, как дождь в закрытом помещении.

Капля-окно не просто росла. Она делала место вокруг собой водой.

Мы добежали до шлюза — толстой двери, как на подлодке. На ней было колесо.

Гром и Шрам крутили колесо вдвоём, закрывая.

Марта стояла с оружием, но стреляла не в окно — в стены.

Я понял зачем: она ломала лампы. Убирала свет. Убирала отражения.

Коридор погружался в полумрак.

Лев схватил меня за плечи.

— Слушай меня, Егор, — сказал он очень тихо. — Сейчас важно одно. Окно пытается найти «имя», чтобы закрепиться. Оно будет бросать слова. Образы. Не цепляйся. Не отвечай. Даже мысленно.

— Я… уже сказал имя Павлова, — хрипло сказал я.

Лев скривился.

— Да. И это помогло. Но теперь ты в долгу. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты должен удержать себя. Иначе тебя возьмут как якорь, и тогда… тогда мы будем выводить тебя.

Слово «выводить» прозвучало как приговор.

Шлюз почти закрылся.

Но из коридора, где росло окно, донёсся голос.

Не мой. Не матери. Не Павлова.

Голос был Куратора.

— Егор Сергеевич, — сказал голос спокойно. — Пройдите обратно. Это приказ.

У меня внутри всё сжалось. Потому что мозг тренирован: приказ — выполнять.

Лев увидел мою реакцию.

— Не он, — сказал он резко. — Это не он. Это форма. Это власть. Не слушай.

Но голос повторил, громче:

— Егор Сергеевич. Немедленно.

И в этом голосе было всё: кабинет, справка о смерти, контроль, подписи, которых нет. Это был идеальный крючок.

Я сделал шаг вперёд, сам того не желая.

Гром ударил меня по щеке — сильно, без сантиментов.

— Очнись, батарейка! — рявкнул он.

Я моргнул. Боль вернула меня в тело.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Потом, — сказал Гром. — Дверь!

Шлюз закрылся.

Колесо встало на фиксатор.

Тишина.

Только капли — но теперь по нашу сторону не капало.

Лев прислонился к двери и выдохнул.

— Мы отрезали сектор, — сказал он. — Но окно осталось. Теперь оно будет стучать.

Павлов сидел на полу, держась за голову.

— Это был Куратор, — прошептал он. — Я слышал.

Лев посмотрел на него холодно.

— Это было то, что умеет говорить его голосом. — Он перевёл взгляд на меня. — Егор, ты слышал?

— Да, — сказал я. — Приказ.

— Вот, — кивнул Лев. — Смотрители не просто из воды. Они из структуры. Они знают, какие слова для тебя — дверь.

Марта присела рядом с Павловым, проверяя пульс и зрачки.

— Ты жив, — сказала она сухо. — Не радуйся.

Павлов усмехнулся слабо.

— Я и не умею.

Я сидел, и меня трясло. Не от страха. От осознания: нас использовали. Вся операция была ловушкой, и ловушка сработала — но цена была базой, людьми и… мной.

Лев поднялся.

— Теперь самое неприятное, — сказал он. — Нам придётся делать внутреннюю чистку. Информационную. И, Егор… — он помолчал, — тебе тоже.

— В смысле? — спросил я.

Лев посмотрел тяжело.

— Ты назвал полное имя. Ты видел окно. Ты слышал приказ. Это оставляет след. Если мы оставим тебя как есть — окно будет стучать через тебя. А значит, нам придётся закрыть тебя так же, как закрывают сектор.

Я почувствовал, как внутри всё обрывается.

— Нет, — сказал я.

— Это не обсуждение, — ответил Лев. — Это санитария.

Марта подняла голову и посмотрела на меня впервые не как на новичка, а как на человека.

— Егор, — сказала она тихо, — если есть шанс тебя оставить живым и собой — соглашайся. Иначе за тебя решат другие.

Я понял, что «другие» — это Куратор. И там будет не «шанс».

Я кивнул. Пусто.

— Хорошо, — сказал я. — Делайте.

Лев кивнул.

— Тогда пошли. И не оглядывайся на дверь. Она любит, когда на неё смотрят.

Часть IX «Чистка себя»

Про «внутреннюю чистку» никто не шутил.

Меня вели по коридорам, которые я раньше не видел, и я ловил себя на простом животном ощущении: сейчас со мной сделают то, что делали с культистами в квартире. Только аккуратнее. И, возможно, больнее — потому что это про меня.

Лев шёл рядом, Марта — сзади. Гром тащил Павлова в медблок, Шрам остался на шлюзе вместе с серыми. База разделилась на два мира: там — мокрый сектор и окно; здесь — люди, которые делают вид, что всё ещё бетон.

— Что вы будете делать? — спросил я у Льва.

— Снимем «крючок», — сказал он. — Не полностью. Полностью нельзя: ты умрёшь как личность. Мы уберём доступность. Ослабим связь между словом и твоей реакцией. Особенно — на приказы и на образ матери.

— Вы снова полезете в память, — сказал я.

Лев не стал отрицать.

— Да. Но иначе в следующий раз ты откроешь дверь быстрее. Ты уже почти открыл.

Марта негромко сказала:

— Он сказал полное имя Павлова. Это… сильно.

— Это глупо и сильно, — согласился Лев. — И теперь это надо компенсировать.

Мы остановились у двери без таблички. Только маленький знак перечёркнутого круга и номер.

Лев приложил карту.

— Последний шанс отказаться, — сказал он тихо.

Я посмотрел на него.

— Если откажусь, что будет?

— Тогда тебя закроют «по внутреннему», — сказал Лев. — Без разговоров. И, скорее всего, без тебя прежнего.

Я кивнул.

— Тогда делайте.

Дверь открылась.

Комната была похожа на ту, где держали свидетелей, только более… личная. Тут было не стерильно. Бежевые стены. Мягкий свет. Кресло. Столик с водой — и это было издевательство, даже если вода обычная. Зеркала не было вовсе.

В углу стоял аппарат — не медицинский в привычном смысле, а что-то из мира радиотехники: катушки, экран, кабели. Рядом — металлическая подставка с наушниками.

— Садись, — сказал Лев.

Я сел в кресло. Подлокотники были тёплые, как будто тут всегда кто-то сидит.

— Марта, останься, — сказал Лев. — Он должен видеть живое лицо.

Марта кивнула и встала сбоку так, чтобы я мог смотреть на неё, если начнёт «тянуть».

Лев надел мне на голову наушники и закрепил на запястье датчик, похожий на пульсоксиметр.

— Это не стирание, — сказал он, будто успокаивая. — Это коррекция реакции. Снимем «автоматическое согласие». Ты будешь помнить, что случилось. Но не будешь так резко проваливаться в «да».

— А вы умеете так тонко? — спросил я.

Лев усмехнулся без радости.

— Мы умеем всякое. Просто не любим. Это дорого. Не по деньгам — по людям.

Он включил аппарат.

В наушниках зазвучал низкий гул, похожий на далёкий трансформатор. Потом — тонкий писк, как комар в комнате.

— Не засыпай, — сказал Лев. — И не сопротивляйся. Просто наблюдай.

Я попытался.

Гул стал сильнее. И вдруг я понял: это не звук. Это настройка моего внимания. Как будто кто-то крутит ручку громкости у мыслей.

Сначала всплыла ванная. Голубая плитка. Чаша. Кружка с водой. Жажда.

Я почувствовал, как сердце ускоряется.

— Дыши, — сказал Лев.

Я вдохнул. Выдох.

Потом всплыла дверь в коридоре передачи. Вода-стрелка. Голос: «Егор Сергеевич, это приказ».

И что-то внутри меня дёрнулось — привычное подчинение. Почти сладкое. Почти облегчение: если выполнить приказ, не надо думать.

— Стоп, — сказал Лев.

Он нажал кнопку на аппарате. В наушниках писк сменился другим тоном.

И в этот момент внутри меня как будто щёлкнул переключатель: приказ остался приказом, но перестал быть наркотиком.

Я выдохнул с облегчением, которого не ждал.

— Хорошо, — сказал Лев. — Теперь — образ матери.

Я напрягся.

— Я не хочу, — сказал я.

— Я знаю, — ответил Лев. — Поэтому и надо.

Гул изменился.

И всплыла кухня. Чайник. Плитка. Стакан воды. Мама — без лица.

Я почувствовал, как меня накрывает волна не ужаса, а тоски. Огромной. Как будто внутри пустое место, и его хочется заполнить чем угодно, хоть водой, хоть смертью.

— Смотри на меня, — сказала Марта тихо.

Я перевёл взгляд на неё. На её серые глаза. На реальное лицо.

— Это не она, — сказала Марта. — Это не твоя.

И впервые эти слова не были просто правилом. Они стали смыслом.

Аппарат пискнул ещё раз, и картинка матери как будто «сжалась» до картинки. Осталась, но перестала быть дверью.

Лев выключил звук.

Я сидел, мокрый от пота, будто меня выжали.

— Всё? — спросил я.

Лев посмотрел на показатели.

— Почти. Теперь контрольный тест.

Он взял со стола маленький лист бумаги и протянул мне.

На листе было написано всего два слова:

Иди домой.

Я почувствовал лёгкий укол в груди. Но не провал. Не тягу. Просто раздражение — как на плохую рекламу.

— Что чувствуешь? — спросил Лев.

— Неприятно, — сказал я. — Но… не тянет.

Лев кивнул.

— Хорошо. Значит, мы убрали «сладость».

Марта тихо выдохнула, будто держала напряжение всё время.

Лев снял с меня наушники.

— Запомни, Егор. Ты сейчас будешь чувствовать пустоту сильнее. Потому что мы убрали крючок, а он занимал место. Не пытайся заполнить это место водой, алкоголем или героизмом. Просто переживи.

— Сколько продержится? — спросил я.

Лев развёл руками.

— Неделю. Месяц. Год. У тебя сильный контакт, тебя будут пробовать снова. Но теперь у тебя есть шанс понять, когда на тебя давят.

Я встал. Ноги были ватные, но свои.

— А что с сектором? — спросил я.

Лев и Марта переглянулись.

— Сейчас узнаешь, — сказал Лев.

25

Мы вышли в коридор и почти сразу увидели, что база изменилась.

Не физически — режимом. Больше людей в серой форме. Больше закрытых дверей. В воздухе было напряжение, как перед проверкой начальства.

У поворота висела свежая табличка, которой не было вчера:

СЕКТОР D — ЗАКРЫТ
ИНЦИДЕНТ «ОКНО»
ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН
ЛЮБОЙ ЗВУК ВОДЫ — ДОКЛАД

Мы дошли до малого зала. Там уже были Гром и Шрам, серые, Павлов — бледный, но на ногах. Куратор тоже был здесь, будто инцидент не касался его лично.

Павлов говорил с серыми на повышенных тонах — редкость.

— Вы ввели «мокрого» в конвой, — сказал он. — Кто подписал?

Серый отвечал ровно:

— Подписано «центром».

Павлов повернулся к Куратору.

— Вы знали.

Это не был вопрос.

Куратор спокойно посмотрел на него.

— Мы предполагали попытку перехвата, — сказал он. — Попытка произошла. Объект доставлен. Данные получены.

— Данные? — рявкнула Марта. — У нас сектор теперь закрыт, люди в панике, один «мокрый» внутри, Павлов чуть не ушёл в дверь! Какие данные?!

Куратор даже не поднял голос.

— Данные о методе «Смотрителей». О том, что они могут внедряться в штат. О том, что они используют наш протокол против нас. — Он посмотрел на Льва. — И о том, что ваш «датчик» реагирует правильно. Это подтверждает его ценность.

Меня передёрнуло от слова «ценность».

Павлов шагнул ближе к Куратору.

— Вы… жертвовали базой ради эксперимента?

Куратор ответил просто:

— База — инфраструктура. Страна — система. Если вы не способны мыслить масштабом, вас заменят.

Тишина стала тяжёлой.

Я вдруг понял: Куратор не «на нашей стороне». Он на стороне функции. А функция не видит людей.

Лев вмешался, голос у него был ровный, но жёсткий:

— Окно осталось активным?

Серый кивнул.

— Да. Сектор D герметизирован, но фиксируется «стук» по циклу. Каждые сорок две минуты — повышение влажности на шлюзе, затем спад. Как будто оно… дышит.

— Потери? — спросил Лев.

Серый листнул планшет.

— Один техник пропал во время эвакуации сектора. Камеры в D не работают. Физического контакта нет, но в шлюзе находили мокрые следы.

— Техник как зовут? — спросил я, сам не понимая, зачем.

Серый посмотрел на меня.

— Фамилии не используем.

— Имя, — надавил Лев.

Серый ответил после паузы:

— «Девять-Семь». Молодой.

Марта закрыла глаза.

— Его уже не найдёшь, — сказала она тихо.

Павлов сжал кулаки.

— Найдём, если жив.

Куратор отрезал:

— Не тратьте ресурс. Сектор закрыт. Любое вскрытие увеличит риск.

Я впервые заговорил, обращаясь к Куратору напрямую:

— А если он жив?

Куратор посмотрел на меня, как на недоразумение.

— Тогда он станет источником риска. Вы же уже видели, как выглядит «мокрый». — Он повернулся к серым. — Санация по плану.

Лев резко сказал:

— Нет.

Куратор поднял бровь.

— Что — нет?

Лев выдержал взгляд.

— Я беру «датчика» и группу, и мы идём к шлюзу. Не вскрывать сектор. Просто слушать. Если техник жив — он даст сигнал. Если нет — мы подтвердим и закроем вопрос без лишних движений. — Лев добавил: — И это поможет нам понять, как окно «дышит».

Куратор подумал секунду.

— Хорошо, — сказал он. — Но без самодеятельности. И если начнётся расширение — вы отойдёте. Я не теряю людей ради романтики.

— Это не романтика, — сказала Марта. — Это совесть.

Куратор даже не ответил.

26

К шлюзу мы подошли вчетвером: Лев, я, Марта и Гром. Шрам остался на периметре — после травмы и ночи ему доверяли меньше не из-за него, а из-за риска. Любой сбой в группе теперь воспринимался как потенциальная «вода».

Шлюз выглядел так же, как ночью: толстая дверь, колесо, следы соли на полу. Только теперь вокруг были поставлены дополнительные барьеры, и в углу стоял прибор, который тихо пищал, фиксируя влажность.

Лев поднял руку.

— Тишина, — сказал он. — Просто слушаем.

Мы стояли.

Минуту.

Две.

В коридоре было сухо. Вентиляция работала. Всё обычное.

Я почти поверил, что ночью это была вспышка, и сейчас всё под контролем.

И тут — стук.

Тук… тук… тук…

Из-за двери.

Я почувствовал, как по спине проходит холодок. Стук был человеческий. Не плеск, не хор. Просто стук в металл, как человек стучит, когда его заперли.

Марта побледнела.

Гром сжал автомат (он всё-таки был с оружием — запреты живут до первого страха).

Лев наклонился к двери и сказал громко, отчётливо:

— Назови себя.

Стук прекратился.

Пауза.

И потом — голос.

Тихий, хриплый, словно через горло, полное воды.

— Девять… семь… — прошептал голос. — Я… здесь…

У меня внутри всё сжалось.

Он жив.

Лев не приблизился. Он говорил так, как разговаривают с собакой, которая может укусить: спокойно, без резких движений.

— Где ты? Что видишь?

— Темно… — голос дрогнул. — Сыр… я слышу… воду… но воды нет…

Марта шепнула:

— Это он или приманка?

Лев не ответил сразу.

— Скажи слово, которое я скажу, — продолжил Лев. — «Сухо».

Пауза.

— Су… хо… — повторил голос.

Лев кивнул.

— Это уже лучше. Приманки редко повторяют «сухо». Они любят «домой», «пей», «иди».

Гром прошептал:

— Открываем?

Лев посмотрел на него так, что вопрос умер.

— Нет. Мы не открываем. Мы слушаем.

Он снова к двери:

— Девять-Семь, ты один?

Стук, как будто кто-то уронил ладонь на металл.

— Я… не знаю… — прошептал голос. — Я… слышу… шаги… но… никого…

И тут я почувствовал: в горле появляется сладкий болотный привкус.

Лёгкий. Почти ласковый.

Я замер.

Это было не от страха. Это было как приглашение.

— Вкус, — сказал я тихо.

Лев сразу повернулся ко мне.

— Сколько?

— Слабый, — ответил я, и мне стало не по себе от собственной точности. Я начал говорить как они.

Лев кивнул.

— Значит, окно использует техника как наживку. — Он посмотрел на дверь и сказал громче: — Девять-Семь, ты слышишь, как тебя зовут?

Пауза.

— Да… — прошептал голос. — Меня зовут… — он запнулся, — …Егор…

У меня в груди стало пусто.

Марта выругалась сквозь зубы.

Гром шагнул вперёд, но Лев поднял руку, останавливая.

— Вот и всё, — сказал Лев тихо. — Это уже не он. Или он уже не он.

Стук из-за двери стал быстрее, настойчивее.

— Откройте… — прошептал голос. — Я… домой… я не хочу… я…

Слова потонули в плеске — да, теперь это был плеск, хотя за дверью не было воды.

Лев выпрямился.

— Достаточно.

Марта посмотрела на него, глаза блестели.

— Мы его бросим?

Лев не отвёл взгляд.

— Он уже дверь. Если откроем — выпустим.

Гром сжал челюсть.

— Тогда что?

Лев достал мешочек серой соли и начал сыпать её у основания шлюза, по кругу.

— Тогда закрываем окончательно, — сказал он. — И делаем так, чтобы он не страдал долго.

Марта отвернулась.

Я стоял и чувствовал, как внутри поднимается не злость, а холодная ясность: вот как работает СПО. Не героизм. Не спасение. Выбор меньшего зла, каждый день, пока зло не станет твоей профессией.

Лев сказал громко, обращаясь не к нам, а к двери:

— Я вас не вижу.

Мы повторили. Даже Марта — через зубы.

— Я вас не вижу.

Стук затих.

И на секунду стало так тихо, что я услышал собственное сердце.

А потом из-за двери прошептали — уже другим голосом, не техник, не я, не мать:

— Мы вас видим.

И где-то глубоко, за бетонными стенами базы, будто кто-то улыбнулся.

27

Когда мы вернулись, Куратор уже знал. Он всегда знал быстрее, чем должны были работать каналы.

— Подтвердили, — сказал Лев сухо.

Куратор кивнул.

— Хорошо. Сектор будет залит и законсервирован. Техника — в списки «потери при аварии». Семье — компенсация через легенду. Сети — подчистить.

Я смотрел на него и вдруг понял, что ненавижу не его лично.

Я ненавижу спокойствие, с которым можно поставить человека в строку отчёта.

Павлов подошёл ко мне позже, уже в коридоре.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — соврал я.

Павлов кивнул, будто принял.

— Ты назвал моё имя, — сказал он тихо. — Спасибо.

— Я открыл дверь, — ответил я. — И чуть не утопил нас.

Павлов усмехнулся.

— Двери мы открываем и закрываем каждый день. Главное — не сделать это привычкой.

Он ушёл, оставив меня наедине с мыслью, что привычка уже формируется.

Ночью я вернулся в казарму. На тумбочке лежала моя старая глушилка в пакетике. Там, где я её оставил.

Но рядом с ней было кое-что ещё.

Маленький осколок зеркала.

Я точно знал: его не было.

Осколок лежал на ткани, и на нём была капля воды — неподвижная, как стекло.

Я не смотрел в отражение.

Я не трогал.

Но я чувствовал: окно протянуло мне сувенир.

Значит, шлюз — не абсолютный. Значит, дверь может быть где угодно.

Я сел на койку и понял: первая арка не закончилась. Она только началась.

Потому что если «Смотрители» могут оставлять осколки внутри базы, то следующий шаг — оставить осколок внутри меня.

И тогда, когда я усну, мне снова скажут:

Иди домой.

Часть X. «Осколок»

Я не трогал осколок.

Это было первым порывом — взять салфеткой, унести к Льву, доказать, что я не сошёл с ума и что кто-то реально проник. Но протоколы учили главному: первое движение — почти всегда то, на чём тебя ловят.

Я сидел на койке и смотрел не на сам осколок, а на ткань рядом. Как будто осколок — это мина, а я учусь ходить взглядом вокруг неё.

Капля на стекле не растекалась.

Она выглядела вязкой, плотной, будто вода не вода.

Я слышал, как в коридоре кто-то прошёл. Потом ещё. Дежурные сменялись. База жила обычной жизнью, и от этого было ещё мерзее: как будто внутри нормальности лежит маленький кусок чужого, и никто не заметил.

Я встал и вышел в коридор.

Дежурный у поста поднял голову.

— Чего не спишь, Ноль-Три?

Я посмотрел на него внимательно. Не в глаза. В лицо. Руки. Движения. Как учил Лев: искать не «монстра», а несостыковки.

— У меня предмет, — сказал я. — В комнате.

— Сломалось что? — лениво.

— Не наше, — ответил я.

Это слово сработало лучше любого объяснения. Дежурный выпрямился и нажал кнопку связи.

Через десять минут пришли Лев и Марта. Марта была в форме, но без бронежилета — значит, её подняли резко. Лев держал в руке тонкие перчатки и маленький контейнер.

Он вошёл в комнату, не глядя на тумбочку сразу. Это была привычка человека, который знает: объект любит быть «первым, кого увидели».

— Где? — спросил он.

Я кивнул на тумбочку.

Лев подошёл боком, словно к хищнику, и наклонился. Дышал ровно, через нос.

— Красиво, — сказал он тихо.

Марта не подошла близко.

— Это может быть… Смотрители? — спросила она.

Лев не ответил сразу. Он достал из кармана тонкую белую полоску — не тест, а что-то вроде бумажного «фитиля» — и аккуратно коснулся ею капли.

Полоска не намокла.

Она потемнела по краю, будто её обожгли.

— Это не вода, — сказал Лев. — Это «слепок».

— Слепок чего? — спросил я.

Лев посмотрел на меня.

— Твоего внимания. И кусочка твоего страха. Они оставляют такие, чтобы закрепляться. Как якорь, который сам цепляется.

Он достал ещё одну вещь — маленькую баночку с серой солью — и посыпал вокруг осколка, не касаясь его.

Капля дрогнула. На секунду мне показалось, что она повернулась к соли, как глаз.

Я отвернулся. Автоматически.

— Правильно, — сказала Марта.

Лев быстро взял осколок щипцами и опустил в контейнер. Контейнер был матовый, без прозрачности. И это успокоило: если я не вижу — значит, меньше кормлю.

— Как он сюда попал? — спросила Марта.

Лев закрыл контейнер и сжал крышку до щелчка.

— Либо через человека. Либо через «внутреннюю линию». — Он посмотрел на меня. — И это значит, Егор, что твой коридор «после чистки» уже не герметичен.

— То есть чистка не помогла? — спросил я.

— Помогла, — сказал Лев. — Ты не ответил. Ты не взял. Ты позвал. Это и есть помощь. Но противник — не «Плес» с болотца. Это структура. Она работает с дисциплиной.

Марта сжала губы.

— Кто мог пронести?

Лев поднял взгляд на дверь.

— Узнаем. Но тихо. Если у нас внутри ещё один мокрый, он сейчас тоже услышал про осколок — если мы начнём бегать и орать.

Я почувствовал холод.

— Значит, вы думаете, что кто-то в базе…

Лев кивнул.

— Думаю — да. И думаю — это не рядовой.

29

В этот же день Павлов собрал нас в маленькой комнате без окон. Там была только доска и один стол. Ни схем, ни плакатов. Как будто всё лишнее могло стать отражением.

Павлов выглядел хуже, чем вчера. Не физически — взглядом. Как человек, который впервые увидел себя в зеркале и не узнал.

— Осколок у Ноль-Три подтверждён, — сказал он. — Лев классифицирует как «метка Смотрителей». Это значит: у нас утечка внутри базы либо контактный пробой через закрытый сектор.

— Через сектор D? — спросил Гром.

Павлов мотнул головой.

— Сектор герметичен. Но «окно» доказало, что герметичность — условность. — Он посмотрел на Льва. — Версия?

Лев стоял у доски и рисовал мелом круг и три линии.

— У них два метода. Первый — через людей: мокрый переносит слепок в кармане, в подошве, в волосах, в мелочах. Второй — через инфраструктуру: вентиляция, трубопроводы, электрика. Они любят места, где «должна быть вода». Даже если её нет.

— У нас в казарме нет труб, — сказала Марта.

— Но есть кулер, — ответил Лев. — И есть санузел за стеной. И есть привычка людей пить ночью воду. Это всегда есть.

Я вспомнил, как хотел подойти к кулеру после разговора с Куратором. Меня передёрнуло.

Павлов стукнул по столу.

— Дальше. Мы не можем вскрывать весь личный состав. Это будет паника. Паника — это внимание. Внимание — корм. Значит, делаем точечную проверку.

— По кому? — спросил Шрам.

Павлов посмотрел на меня.

— По тем, кто имел доступ к конвою и к закрытому сектору. И по тем, кто имеет доступ к «центру». То есть… почти все начальники.

Комната стала ещё тише.

— Это вы сейчас сами себя предлагаете тестировать? — спросил Гром.

Павлов кивнул.

— Да. И я начну первый.

Он снял перчатку и положил ладонь на стол. Серый отдел принёс тот же поднос: вода, зеркало, нитка.

Павлов прошёл тест спокойно. Никаких реакций. Зеркало — секунду. Нитка — упала нормально. Вода — без запаха.

— Норма, — сказал серый.

Лев не выглядел довольным.

— Это ничего не значит, — сказал он тихо. — Смотрители умеют обходить простые тесты. Они работают не как Плес. Они «учатся» под протоколы.

— Значит, нужен другой тест, — сказал Павлов.

Лев кивнул.

— Да. Нужен тест на приказ.

Я поднял голову.

— На приказ?

Лев повернулся ко мне.

— Они использовали голос Куратора, чтобы тебя дёрнуть. Значит, они используют структуру подчинения. Мы дадим группе ложный приказ, завязанный на воду. И посмотрим, кто выполнит автоматически.

Шрам поморщился.

— Это уже игры.

— Это уже война, — сухо сказала Марта.

Павлов посмотрел на серых.

— Кто подпишет?

Серый ответил без эмоций:

— «Центр» подпишет. При условии, что результаты уйдут наверх без фильтра.

Павлов усмехнулся.

— Как удобно.

Лев не улыбнулся.

— Егор будет наблюдателем. Его реакция — датчик. Но его не ставим в центр. Он уже отмечен.

Я хотел возразить, но понял: «отмечен» — это теперь моя должность.

30

Ложный приказ отдали вечером.

По внутренней связи, официальным тоном:

«Всем сотрудникам сектора проживания: обязательная внеплановая проверка гидратации. Явиться в санузел блока B, выпить контрольный стакан воды, расписаться. Неявка — дисциплинарно.»

Это было достаточно абсурдно, чтобы выглядеть как «инициатива сверху». И достаточно опасно, чтобы Смотрители могли попытаться на этом сыграть.

Нас с Левом и Мартой разместили в коридоре у санузла блока B. Мы сидели в тени, за перегородкой, где нас не видно, но видно входящих.

— Если кто-то выпьет без вопросов — это подозрительно? — прошептал я.

Лев покачал головой.

— Люди выполняют приказы. Это нормально. Подозрительно будет, если человек обрадуется. Или если выберет именно «свой» стакан. Или если будет смотреть в воду, как в зеркало.

Мы ждали.

Пошли первые: новички, бойцы, технари. Большинство ворчали, но делали. Кто-то пил, морщась, кто-то делал вид, что пил. Серые фиксировали.

Пока — ничего.

И тут пришёл человек, которого я не ожидал увидеть в таком месте.

Куратор.

Он шёл спокойно, как по своему коридору. Без охраны. В гражданском. Как будто приказ — не для него, но он всё равно приходит проверить.

Лев напрягся.

— Он не должен быть здесь, — прошептал он.

— Может, проверяет вас, — сказала Марта тихо.

Куратор вошёл в санузел.

Мы слышали звук воды из крана. Потом — тишина.

Через минуту Куратор вышел и пошёл обратно, не оглядываясь.

— Он пил? — прошептал я.

Лев смотрел на дверь.

— Не знаю. Но он включал воду. Это уже сигнал.

Я почувствовал лёгкий «вкус». Едва.

— Вкус, — сказал я.

Лев мгновенно посмотрел на меня.

— Где?

Я прислушался к ощущениям, как учил.

— Не в горле. В носу. Как влажный металл.

Лев кивнул.

— Значит, окно рядом. Очень рядом.

Марта прошептала:

— Или он сам окно.

Лев медленно поднялся.

— Не сейчас. Без доказательств мы его не тронем. Это не Сова. Он — подпись.

Куратор ушёл, и коридор снова наполнился людьми.

А потом пришёл ещё один человек — незаметный, в форме, с планшетом. Я видел его мельком раньше: он занимался документацией по ОСХ. Похож на технаря.

Он зашёл, взял стакан и… не выпил.

Он вылил воду в раковину, будто выполняя другой приказ. Потом достал из кармана что-то маленькое и бросил в слив.

Лев резко двинулся, но Марта удержала его.

— Подожди, — прошептала она. — Смотри.

Технарь включил кран и держал руку под струёй ровно сорок секунд. Потом выключил и ушёл.

Лев тихо сказал:

— Это ритуал. Не дисциплина.

— Поймаем? — спросил я.

Лев кивнул.

— Но не здесь. Сразу — ОСХ. Он попытается уйти к объектам.

Марта уже говорила в рацию Грому:

— «Пакет-Б». Следить за технарём с планшетом. Без контакта.

Гром ответил коротко:

— Принял.

31

Технарь действительно пошёл к ОСХ.

Мы шли за ним на расстоянии, не теряя из виду, но не показываясь. Он двигался спокойно, будто просто идёт на смену.

У двери ОСХ он приложил карту. Дверь открылась.

— У него доступ, — прошептал я.

Лев кивнул.

— Слишком хороший доступ.

Мы вошли следом — уже быстро, не скрываясь.

— Стой! — крикнула Марта.

Технарь обернулся. Лицо — обычное. Глаза — усталые.

— Что? — спросил он.

Лев шагнул вперёд.

— Руки. На стену. Медленно.

Технарь улыбнулся.

— Вы… поздно.

И я понял: это было сказано не им.

Потому что в воздухе вдруг стало влажно. Как в ванной после душа.

И где-то рядом, совсем близко, будто за моей спиной, раздался тихий плеск.

Лев резко скомандовал:

— Всем — левый бок! Не смотреть по сторонам!

Абсурдная команда в коридоре ОСХ. Но тело уже училось: правила здесь важнее логики.

Я повернулся боком, глядя в пол.

Марта распылила аэрозоль — запах йода и металла. Где-то за спиной раздалось шипение, как от соли на слизне.

Технарь засмеялся — тихо, мокро.

— Вы думаете, вы закрываете… — сказал он, — …а вы просто переносите…

Раздался удар: Гром, появившийся сбоку, сбил его с ног.

— Лежать! — рявкнул Гром.

Технарь упал, но не сопротивлялся. Он посмотрел на меня.

И произнёс:

— Егор Сергеевич, открой контейнер.

Голос был Куратора.

Мой мозг дёрнулся, как натянутая нить.

Но после чистки у Льва этот дёрг был тупее. Я почувствовал желание выполнить — и одновременно почувствовал отвращение к этому желанию.

— Нет, — сказал я вслух.

Это было первое «нет», которое не было злостью.

Технарь моргнул, будто удивился.

— Хорошо, — сказал он уже своим голосом. — Тогда по-другому.

Он плюнул.

Плевок ударился о пол — и превратился в маленькую каплю воды, которая поползла к ближайшему контейнеру.

К контейнеру с маркировкой «ПЛЕС-17 / ОБР. ВОДА».

Марта выстрелила — не в технаря, а в каплю. Пуля в бетон, искры. Капля свернула в сторону, будто испугалась звука.

Лев бросил на неё серую соль. Капля зашипела и застыла.

Гром заломил технарю руки стяжкой.

— Кто ты? — спросил он.

Технарь улыбнулся широко.

— Никто.

И добавил, глядя на Льва:

— Вы не поймаете смотрящего. Вы поймаете только того, на кого он смотрит.

Лев ударил его. Один раз. По лицу.

— Хватит, — сказал Лев. — Уводим.

Технаря увели серые — быстро, без разговоров.

Я стоял и понимал: это был «мокрый», но не как Сова. Это был человек, который не утонул. Он научился быть мокрым и ходить.

И это значило: у нас началась другая фаза.

Лев посмотрел на меня.

— Ты слышал приказ и не выполнил, — сказал он. — Хорошо.

— Это из-за вашей чистки? — спросил я.

Лев не улыбнулся.

— И из-за неё. И потому что ты злишься правильно.

— Правильно? — переспросил я.

— Да, — сказал Лев. — Ты злишься не на воду. Ты злишься на тех, кто хочет, чтобы ты стал водой.

Он посмотрел в сторону, где увели технаря.

— Но этого мало. Потому что он сказал правду: мы ловим не Смотрителя. Мы ловим носителя. А Смотритель в это время учится.

Поздно ночью Павлов пришёл ко мне в казарму.

— У нас проблема, — сказал он без вступлений.

— Какая ещё? — спросил я устало.

Павлов сел на край койки, не глядя на меня.

— Чаша не дошла до «центрального» хранилища.

Я замер.

— Как?

Павлов поднял на меня глаза.

— По бумагам — дошла. По камерам — дошла. По пломбам — дошла. А по факту… в контейнере сейчас пусто.

Комната стала очень тихой.

— Значит… её забрали? — спросил я.

Павлов кивнул.

— И сделали это так, что «центр» сам поверит, что всё на месте. — Он выдохнул. — Егор, это не культ. Это не зона. Это игра с реальностью.

Я смотрел на Павлова и вдруг понял: он боится. Настояще.

— Что вы будете делать? — спросил я.

Павлов медленно сказал:

— Мы поедем туда, где она была до того, как её «не стало». И ты поедешь с нами. Потому что если чаша исчезла, она не исчезла в никуда. Она ушла в дверь. А двери ты теперь чувствуешь лучше других.

Часть XI. «Контейнер, в котором ничего нет»

Мы выехали до рассвета, но не «в поле» — в центр.

Так в СПО называли место, которое нельзя было называть. Оно не значилось в документах как отдельный объект, и в то же время именно туда стекались все подписи, все приказы, все «дозированные правды».

Павлов сидел впереди рядом с водителем из серого отдела. Я — сзади с Левом и Мартой. Гром и Шрам ехали в другой машине. Разговоров почти не было: как будто любые слова могли стать проводником.

— Ты уверен, что это не ошибка учёта? — спросила Марта Павлова через спинку.

— Ошибка учёта — это когда нет пломбы, — ответил Павлов. — Тут пломба идеальная. И подписи идеальные. Слишком идеальные.

Лев тихо сказал мне:

— Запомни ощущение: когда бумага выглядит правильнее жизни — это всегда «они».

Я кивнул и посмотрел в окно, стараясь не ловить отражение в стекле.

Капсула-глушилка на шее была прохладной. Это немного успокаивало.

Через сорок минут мы въехали на территорию, похожую на обычный ведомственный комплекс: КПП, шлагбаум, бетон, камеры. Но даже там были детали, которые выдавали: слишком мало табличек, слишком пустые стены, слишком «нечего запомнить».

Нас встретили молча. Проверили документы. Не назвали фамилий. Только позывные и уровни допуска.

И провели внутрь.

33

Комната, куда нас привели, была похожа на ОСХ, но без рядов контейнеров. Здесь был один стол и один контейнер. Тот самый «Чёрный».

Рядом — Куратор. И ещё двое людей в гражданском, которых я видел впервые. Они смотрели на нас как на аппарат.

— Контейнер вскрываем при свидетелях, — сказал Куратор. — Сверяем факт и документы. Потом — решение.

Павлов сделал шаг к столу.

— По документам объект внутри, — сказал он.

— По документам внутри всё, что нужно государству, — спокойно ответил Куратор. — Открывайте.

Серый сотрудник надел перчатки и сорвал пломбы. Пломбы были идеальны — действительно. Ни царапины. Индикатор давления — норма. Замки — без следов вмешательства.

Щёлк. Щёлк.

Крышка поднялась.

Внутри — пустота.

Не просто «пусто». Там была вставка из мягкого материала, в которой должно было лежать что-то тяжёлое. Остался след формы, как отпечаток. И запах — влажный металл, но очень слабый, как воспоминание о воде.

Марта выдохнула сквозь зубы.

Шрам тихо сказал:

— Охренеть…

Павлов не моргнул. Он смотрел в контейнер так, как смотрят в могилу, которую выкопали заранее и вдруг нашли пустой.

— Зафиксировать, — сказал он.

Один из гражданских подошёл ближе, заглянул и спросил ровным голосом:

— Ноль-Три здесь? Пусть подойдёт.

Я шагнул вперёд. Сердце билось медленно и тяжело.

— Смотри, но не ищи, — тихо предупредил Лев.

Я наклонился над контейнером и вдруг понял: пустота в нём «не нейтральная». Это была пустота, которая знает, что её смотрят. Как чёрная дыра внимания.

И оттуда — не голосом, а внутренним знанием — пришла фраза:

Мы уже забрали.

Я резко отшатнулся.

— Что? — спросил Павлов.

Я сглотнул.

— Там… — я не мог подобрать слова, — там не просто пусто.

Куратор кивнул, будто ожидал.

— Опишите ощущение.

— Как… как если бы там была дверь, но её вынули вместе с косяком, — сказал я. — Осталась форма, а… смысла нет. И всё равно тянет смотреть.

Один из гражданских сделал пометку.

Лев смотрел на меня внимательно, но не вмешивался. Он давал мне самому назвать, чтобы я удержал контроль.

— Где чаша? — спросил Павлов, скорее в воздух.

И именно тогда это случилось.

На столе рядом с контейнером лежала папка. Обычная бумажная папка с углом, чуть замятым, как у всех папок в любой канцелярии.

Папка была закрыта.

Она была не про воду.

Она была про подписи.

Папка сама собой чуть сдвинулась, как будто от сквозняка.

И я услышал тот же уверенный тон, который пытался мной командовать ночью у двери — только теперь без маски, без подражания:

— Егор Сергеевич, посмотрите сюда.

Я не хотел.

Но внутри меня поднялась знакомая тяга: приказ, власть, «так надо». И что-то ещё: обещание истины.

Я сделал шаг.

Лев схватил меня за локоть.

— Нет.

Куратор поднял бровь.

— Лев, не мешайте. Он должен фиксировать.

— Он не должен становиться дырой, — спокойно сказал Лев.

Папка снова сдвинулась. Совсем чуть-чуть.

И на её обложке проступил мокрый след — как отпечаток ладони, которой никто не касался. Пять пальцев.

Потом — шесть.

Марта отступила на шаг.

— Это уже тут, — сказала она тихо.

Павлов достал пистолет, но Лев отрезал:

— Не стреляй. Бумагу не убьёшь.

Куратор впервые выглядел напряжённее обычного.

— Что вы предлагаете?

Лев сказал быстро и ровно:

— Закрыть контур. Свет убрать. Бумагу — в изоляцию. И главное — не читать.

Один из гражданских усмехнулся.

— Вы всерьёз предлагаете не читать документ? Мы ради этого и существуем.

— Вот именно поэтому оно и здесь, — сказал Лев.

Папка раскрылась сама собой.

Листы внутри были чистые — сначала. Белые.

Потом на них начали выступать буквы. Как чернила на влажной бумаге.

Я видел только край, но у меня перехватило дыхание: сверху было написано моё имя. Полностью.

И строка ниже:

«Согласие на передачу памяти. Добровольно.»

Меня словно ударили в живот. Я не помнил такого. Я не подписывал.

Но подпись внизу… была похожа на мою.

— Это фальшивка, — прошептал я.

Павлов смотрел на листы, и его лицо стало каменным.

— Это не для тебя, — сказал он мне. — Это для меня.

Он сделал шаг к папке, как человек, который хочет ударить по оскорблению.

Лев резко встал перед ним.

— Не смотри. Не читай. Не доказывай. Оно именно этого хочет.

Павлов стиснул зубы.

— Если это документ, я обязан…

— Это не документ, — перебил Лев. — Это дверь в твою обязанность.

И тут бумага «вздохнула». Реально: листы приподнялись, как от воздушной волны. В комнате на секунду стало влажно, и у меня зачесались ладони.

Смотритель был здесь не как туман, не как вода.

Он был как правильность. Как «устав». Как «подпись».

Марта шепнула:

— Куратор… это вы устроили?

Куратор ответил не сразу.

— Нет, — сказал он наконец. — Но я предупреждал: они работают через структуру.

— А структура — это вы, — сказал Гром, появившись в дверях. Он был запыхавшийся, но злой и собранный. — Идеальная среда.

Куратор не отреагировал на выпад.

Он смотрел на папку так, будто впервые увидел, что есть враг, которому нельзя приказать.

Лев поднял мешочек серой соли и сказал коротко:

— Все отвернулись. Сейчас будет закрытие.

— Здесь? — спросил Павлов.

— Да. Иначе оно утащит ещё кого-то, — сказал Лев.

34

Мы отвернулись. Даже гражданские — с явным усилием.

Лев начал сыпать соль вокруг стола. Не круг — скорее знак: перечёркнутый круг, как на форме серых. Соль падала на пол и не рассыпалась хаотично — будто сама ложилась линиями.

Лев говорил вслух, ровно, как оператор, который читает инструкцию:

— Мы не читаем. Мы не подписываем. Мы не соглашаемся. Мы вас не видим.

Марта повторяла за ним.

Гром повторял.

Я тоже повторил — и почувствовал, что это не просто фраза. Это отказ от участия.

Павлов молчал. Я слышал его дыхание — тяжёлое, злое.

Лев сказал громче:

— Мы вас не видим.

Папка захлопнулась с сухим хлопком.

Влажность в комнате резко упала, будто кто-то открыл форточку в мороз.

Но на столе остался след: мокрый отпечаток пальцев на крышке контейнера. Не человеческих — слишком длинных.

Один из гражданских, побледневший, сказал:

— Это… в центральном хранилище?

Лев ответил:

— Нет. Это в голове у тех, кто думает, что бумага сильнее реальности.

Куратор взял себя в руки.

— Зафиксировать инцидент как «контакт через носитель документа». Папку — в ОСХ класса 5. Контейнер — опечатать как «пустой объект».

Павлов резко повернулся к Куратору.

— Вы понимаете, что чаша ушла? Что она у них?

Куратор смотрел на него холодно.

— Я понимаю, что у нас теперь есть подтверждение: «Смотрители» могут выводить объект из замкнутого контура без следов, оставляя подписи и пломбы целыми. Значит, мы поднимаем уровень. Значит, будет ответная операция.

— Какая? — спросила Марта.

Куратор посмотрел на меня.

— Та, где Ноль-Три будет не «датчиком». — Пауза. — Он будет приманкой.

Лев сделал шаг вперёд.

— Нет.

Куратор повернул голову.

— Это не вопрос.

— Тогда я забираю его из контура, — сказал Лев. — По медицинскому. По психическому. По любому. Он уже на грани.

Куратор ответил спокойно:

— Вы не сможете. Его имя уже в папке. Его контур уже задействован. Вы сами видели.

Я понял: они спорят обо мне как о маршруте.

И впервые за долгое время у меня внутри поднялось не подчинение и не паника, а ясное чувство: если я сейчас промолчу, меня снова перепишут.

Я сделал шаг вперёд.

— Я поеду, — сказал я.

Все повернулись ко мне.

Лев смотрел так, будто хотел меня ударить и обнять одновременно.

— Егор… — начал он.

Я поднял руку.

— Но не так, как вы хотите, — сказал я, глядя на Куратора. — Я не буду «добровольно» подписывать что угодно. Я поеду, если вы скажете мне правду. Полнее, чем «дозировано».

Куратор молчал секунду.

Потом сказал:

— Правды в полном объёме не бывает. Бывает только достаточная.

— Тогда дайте достаточную, — сказал я. — Кто такие Смотрители? Чего они хотят? И почему вы заранее выбрали меня?

Куратор посмотрел на Павлова, на гражданских, на Льва. Решал, сколько можно сказать при свидетелях.

И наконец произнёс:

— Смотрители — это не культ и не сущность в человеческом смысле. Это механизм наблюдения, который закрепляется на системах контроля. Чем больше система пытается описать, зафиксировать, подписать — тем больше у него точек входа. Они питаются не водой. Они питаются признанием. Любым: подписью, приказом, отчётом, клятвой.

Я почувствовал, как внутри складывается картина. Ужасная, но логичная.

— А «Плес»? — спросил я.

— Плес — низовой слой того же явления, — сказал Куратор. — Примитивный. Он идёт через эмоции и воду. Смотрители — через структуру и смысл.

Лев тихо сказал:

— Поэтому они и пришли сюда. В центр.

Куратор продолжил:

— Почему вы? Потому что вы умеете не признать то, что вам предлагают. Вы не выпили. Вы не открыли. Вы сказали «нет». Это редкость. Такие люди нужны, чтобы вести переговоры с тем, что не понимает оружие.

— Переговоры? — Марта звучала ошарашенно.

Куратор ответил спокойно:

— Хотите назвать это иначе — назовите. Но факт: иногда единственный способ закрыть дверь — это понять, как она открывается. И кто открывает.

Павлов выдохнул.

— То есть… вы хотите, чтобы он стал живым ключом.

Куратор не отрицал.

— Да.

Лев смотрел на меня.

— Егор, ты понимаешь, куда лезешь?

Я кивнул.

— Понимаю. Но я уже там. Просто раньше мне не говорили.

35 (Финал первой главы)

Нас вывели из центра так же тихо, как завели. Без рукопожатий, без «удачи». Здесь удачи не желают — здесь распределяют риски.

В машине обратно было темно, и никто не говорил первые десять минут.

Потом Марта тихо спросила:

— Ты правда готов?

Я смотрел на свои руки. Они дрожали совсем чуть-чуть — остаток. Но дрожь уже не была паникой. Это была злость, собранная в кулак.

— Я не готов, — сказал я. — Но я устал быть объектом коррекции.

Гром хмыкнул:

— Добро пожаловать в клуб.

Лев не смеялся.

— Егор, — сказал он, — осколок, папка, пустой контейнер — это всё метки. Они показывают, что Смотрители уже считают тебя своим маршрутом. И если мы пойдём против них, они будут давить на твоё «домой» сильнее.

— Я знаю, — сказал я.

Павлов, сидевший впереди, заговорил не оборачиваясь:

— С этого момента ты не Ноль-Три.

Я напрягся.

— Ты — Ключ, — сказал Павлов. — Внутренний позывной. Звучит мерзко, но честно.

Лев тихо добавил:

— И живым ключам всегда делают дубликаты.

Я поднял голову.

— Что значит — дубликаты?

Павлов ответил ровно:

— Это значит, что если ты сломаешься, система попробует найти другого. С похожей пустотой. С похожей устойчивостью. И тогда ты станешь… как Сова. Как техник. Как дверь.

В машине снова стало тихо.

Мы въехали на базу. И я впервые увидел её не как место службы, а как организм с шрамами: сектор D закатан, коридоры перекрыты, люди ходят осторожнее. База «боится» воды.

Меня провели в казарму.

На тумбочке лежала капсула-глушилка — новая, запасная. И рядом — мой блокнот.

Я открыл его, потому что нужно было сделать единственное, что у меня ещё оставалось личным: записать.

На первой пустой странице уже была надпись.

Не моим почерком.

Одной строкой, ровно, как печать:

МЫ СМОТРИМ. ТЫ ОТКРЫВАЕШЬ.

Я закрыл блокнот.

Не потому что испугался. Потому что понял: игра перешла в стадию, где они пишут в моих вещах так же легко, как в моих воспоминаниях.

Я лёг, не раздеваясь, и смотрел в темноту.

Где-то далеко, за бетонными стенами, в закрытом секторе, в «окне» каждые сорок две минуты поднималась влажность — как дыхание.

И в этом дыхании, почти неслышно, было слово:

Домой.

Я не ответил.

И это было моё первое маленькое победное окончание в мире, где победы измеряются тем, что ты не сделал.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ