Сосед с последнего этажа

Познакомились мы совершенно случайно. Тогда я едва переехал на очередную квартиру и по привычке полез на последний этаж проверить, как на новом месте обстоит дело с выходом на крышу.

Разумеется, лесенка упиралась в запертый на висячий замок люк. Что ж. Я выбрал дверь пообшарпаннее и постучался — по моему опыту, у жильцов последних этажей частенько хранятся ключи, а нет места, лучшего для побега от рутины, чем крыша пятиэтажки в спальном районе.

— Кто там? — вслед за шаркающими шагами раздался визглявый голос.

— Соседи, — отчитался я сквозящей дверной щели.

Давно не смазанный замок чиркнул жалобно, и в открывшемся проеме показалось недовольное лицо. Соседка куталась в давно нестиранный халат, а седеющие волосы собрала в неровный пучок.

— Ну, и чё надо? — недружелюбно выпалила соседка.

— Меня Михаилом Северовым зовут, — представился я, стараясь улыбаться как можно добрее. — Я вчера переехал в пятую квартиру.

— Съёмщик, — презрительно резюмировала женщина. — Такие, как вы, — повысила он свой противный голос пуще прежнего, — загадили всю лестницу, чтоб вам пусто было!

— Но… — я чуть растерялся, не зная, ответить ей по справедливости или проглотить обиду в честь новоселья. — Вы уж слишком…

— Я знаю, что говорю! — и вовсе завопила соседка. — До общественного имущества вам никакого дела нет, и по ночам спать не даете…

— Сейчас только восемь, — ненавязчиво улыбнулся я, думая, точно ли смогу ее умаслить и получить ключ. — И…

— ТОЛЬКО восемь?! — вскричала тетка. — Я, может, рано встаю!

— Простите, я просто хотел спросить ключ на чердак…

— Ключ на чердак! — Это признание переполнило чашу. — Он хочет еще и там насвинячить! Да чтобы я…

Дверь напротив неслышно отворилась. Настолько неслышно, что от неожиданного тихого голоса за собственной спиной я едва не подскочил.

— Анна Пал-на, сколько можно! — появилась лохматая голова, и ее обладатель скользнул коротким взглядом по моим домашним футболке, мешковатым штанам и тапочкам.

— Молчал бы, рожа твоя бессовестная! — окоротила моего защитника Анна Пал-на. — Снова пялишься на меня?!. — ткнула она в соседа корявым от артрита пальцем. — Предупреждала уже!

Что за склочная дама. А дверь выглядела так несчастно.

— Она и есть несчастная, — пожал плечами обладатель «бессовестной рожи», заставляя меня вздрогнуть. Я сказал это вслух?.. — Что происходит? — уточнил он у меня спокойно.

Я был готов сдаться. Чердак — не самое главное в жизни, от рутины можно убежать и в видеоигру или сериал, а конфликтов я не переношу.

— Несчастная?! — взвилась тетка с приличным именем Анна Пал-на. — Я тебе покажу несчастную!

— А разве я не прав? — возразил юноша, устало вскинув на нее глаза. Я отступил на ступеньку вниз, собираясь ретироваться.

— А ты куда? — заметила мою тактику Анна Пал-на. — Окурки бросать будешь в цветочные кадки? Изверг! Еще ключи ему на чердак подавай! Идол! Опять пялишься?!

— Я и так все знаю, — бесстрашно отвечал «бессовестная рожа» и кивнул мне: — У меня есть ключи, заходите, — и пригласительно распахнул дверь.

Я покосился на Анну Пал-ну, явно планировавшую новую коварную атаку, и проскользнул в квартиру ее соседа напротив. Я был почти уверен, что тетка ущипнет или пнет меня, и сосед коротко засмеялся, видимо, прочитав это на моем лице.

— Она безвредна, успокойтесь, — похлопал он меня по плечу и захлопнул дверь под новый вопль Анны Пал-ны. — Склоки — это все, что ей осталось из радостей жизни.

Я поперхнулся, оглядывая коридорчик. Чувство странной нереальности бытия не покидало меня. Машка всегда твердила, что я чересчур восприимчив, но приходится жить с тем, что есть. В тесном коридоре моего соседа с последнего этажа горели лампочки с теплым светом, здесь пара цветных курток посреди элегантных плащей и ярких шарфов мирно топорщилась почти до стенки напротив, а ботинки, кроссовки и туфли разных фасонов занимали всю маленькую площадь пола.

— Прошу прощения за неудобства, — перескочил юноша через эту баррикаду, оказываясь по другую сторону курток. — Я Ливнев Гоша, — оттуда он протянул мне руку с неожиданным энтузиазмом.

— Миша Северов, — пожал я ее, размышляя, что же тут не так и почему я будто оторван от земли.

— Минутку, ключи мне надо еще найти, — сообщил Гоша, вовсе исчезая за поворотом, а потом появляясь обратно и махая рукой: — Да вы будьте как дома, входите.

Я осторожно перешагнул кучу обуви, попутно отмечая, что, несмотря на то, что коридору срочно нужна обувная полка, никакого беспорядка и грязи в этой куче нет.

За коридорчиком сразу справа была крохотная кухонька, об этом мне объявил донесшийся запах подгорающей яичницы. Видать, Гоша тоже его услышал. Едва я обратил внимание на дыру в наклеенных в прошлом веке обоях, как мальчишка вихрем пронессы мимо, искусно просочившись между стеной и мною.

— Нет, нет, нет! А-а! Забыл, голова два уха…

Я подумал и решил пойти на крики Гоши. Теперь только и рассмотрел его повнимательнее. Ростом мне до подбородка хорошо. если достанет, футболка на плечах, как на вешалке болтается, ноги — того, что не спички. Голова большая, как у ребенка, нос орлиный и упрямый, очки круглые и старомодные, шевелюра непокорной копной лезет в глаза… Чудаковатый тип — у традиционолистки Анны Пал-ны нервный тик на такого соседа, действительно, оправдан. Честно, я бы ему дал лет пятнадцать. Да только твердый усталый голос, которым он защищал соседскую честь, к школьнику никак не лепится.

Гоша горесно отдирал вилкой сухие поджарки.

— Сгорела, — вздохнул он, заслышав меня. — Пока я тут…

Уцелевшие остатки на большой тарелке смотрелись, и вправду, жалко. Наконец сосед вспомнил о цели моего визита, пока я рассматривал цветы и кусты во всевозможных горшках, фонарики, вставленные среди них, гору грязной посуды и сковородок на плите.

— Ах да, ключи… — он подарил яичнице последний взгляд, полный разочарования, и направился в мою сторону, чтобы вернуться в комнату. И был вынужден остановиться передо мной и поднять свои очки с глазами за ними, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Ой, вы ведь только переехали? — вдруг подумал Гоша вслух. — Голодны, наверно?

Что тут скажешь. Я и сковородки не распаковал… Но напрашиваться на ужин — наглость. Наверное. Хотя это было бы волшебно, нереально замечательно.

— Вы не стесняйтесь, — махнул рукой Гоша, возвращаясь на кухню. — Уж чего-чего, а яиц у меня предостаточно, — и полез в маленький холодильник.

Это странно — я взрослый человек, который с заката до рассвета пропадает в бездонных офисных недрах, а чувствую себя ребенок, хотя ребенок тут не я.

— Да вы садитесь, — великодушно махнул Гоша рукой на табуретку.

Все еще не понимая, как тут оказался — на кухне незнакомого ребенка, что решил сготовить мне яичницу, — я медленно опустился на табурет, не спуская глаз с плюща, который любовно обвивал батарею и прикрывал ее ржавчину. Рука моя коснулась чего-то мягкого и теплого совсем неожиданно. Оно замяукало, и я вскочил, не успев на него сесть.

— О, простите! — рассыпался Гоша в извинениях, услышав мое замешательство спиной. — Маркиз, на единственной табуретке разлегся?

На табурете выгнул спину старый большой кот с порванным ухом и пиратской мордой. На меня он взирал недовольно.

— Маркиз! — повысил голос Гоша, не отвлекаясь от разбивания яиц на все ту же сковороду. Они зашкварчали, наполняя кухню новой порцией дразнящего аромата.

Маркиз отвесил мне презрительный взгляд, лениво спрыгнул с табуретки и зашагал к худым ногам Гоши. Посмотрел на меня с превосходством, а потом потерся головой о Гошины штаны, муркнув несколько раз требовательно. Я ошеломленно сел, машинально смахивая крошки со стола.

— Твоя еда в твоей плошке, — отвечал Гоша. — У нас гости, не видишь?

Маркиз не был доволен моим присутствием, снова глянул на меня так, словно у нас теперь кровная вражда, и прошествовал в комнату.

— Подобрал его во дворе зимой, — пояснил Гоша. — Вы хотите с колбасой и луком?

— Лучше чистую, без добавок, — быстро попросил я, даже не подумав. — А где твои родители?

— Я один живу, — ответил Гоша так же быстро, как я — про колбасу. Словно его всегда про это спрашивали.

— В школу ходишь? Или в колледж? Университет? — знаю, гадкие вопросы, но я уже давно вступил в ряды взрослых людей, которых беспокоит такая чепуха.

Гоша смотрел на меня, облокотившись о тумбочку. Мне показалось, что в глазах этого несуразного подростка плясали чертики. Словно он знал, что у меня творится в душе, и веселился от этого. Стало неуютно и захотелось поежиться. Казалось, что он меня читает насквозь. Знает про то, что я нередко вешаю грязные носки на перекладину стула, а потом они падают на пол, и я про них забываю. Или знает, что, когда я мою пол, то совсем не вытираю плинтус. А макароны иногда из чистой сентиментальности ем с сахаром, потому что так делал папа, и прячу под широкой пайтой намечающееся брюшко. По утрам ищу причину не бриться…

Гоша просто смотрел на меня и знал это. В какой-то момент он отвернулся, и я решил, что сейчас он меня выставит из своей квартиры, потому, что я такой безалаберный. И я потащусь в круглосуточный маркет, чтобы купить яиц, и буду копаться в коробках, пока не найду сковородку, а за это время… Гоша держал в руках дымящуюся сковородку.

— Есть не раздумали? — спросил он меня, глядя мне в глаза снова испытывающе. Я обрадовался. Значит, я ему не внушил слишком большого разочарования.

— Нет, если ты не раздумал меня кормить, — осмелился я улыбнуться.

Гоша широко улыбнулся в ответ.

— Я рад компании.

И он был явно рад.

— Поэтому она тебя не любит? — отрезая боком вилки белок, спросил я. Горячая и аппетитная.

— Кто? — Гоша тоже был явно рад яичнице.

— Ну, Анна Пал-на, — я скривился воспоминанию.

— Ну, поэтому меня никто не любит… Вы тоже почувствовали?

— Ну, как тебе сказать… Это как-то… странно. Откуда ты знаешь, что я думаю? Ты телепат?

Гоша вздохнул и покачал головой отрицательно. Возле его ноги снова материализовался Маркиз, протяжно выпрашивая подачку. Гоша снял кусочек колбасы с вилки и наклонился, чтобы покормить кота. Тот слямзил все без тени благодарности.

— Я просто вижу людей изнутри, — вновь уставшим голосом пояснил Гоша. — Вы ведь теперь не захотите меня видеть, да?

Я поперхнулся. Это еще почему?.. Он такой забавный парень, еще и яичницу готовить умеет. В незнакомом микрорайоне — первый, кто меня принял радушно, и я с удовольствием бы забегал к нему по вечерам или звал бы к себе на кино с попкорном.

Я посмотрел на Гошу. Надеюсь, он прочтет это в моих глазах, как только что прочел другое?.. Это просто какое-то чудо из сказки. Как я могу отказаться его видеть? Да ведь если в этом мире хоть кто-то увидит меня… Я буду счастлив. Только парень прятал глаза, задумчиво почесывая Маркизу за ухом. Кот же позволял хозяину такую вольность, а попутно зорко следил за возможностями получения нового счастья, с края стола.

— Давай на ты? — предложил я дрожащим голосом. Гоша вздрогнул. Но так и не поднял глаз.

— Не пожалеешь? — тихо уточнил он. — Давай я просто дам тебе ключи на чердак. Ты готов, чтобы я смотрел тебе в душу?

«Бессовестная рожа, не пялься на меня!». Вот оно как… Он видит, а люди видят, что он видит… И, конечно, это их не радует — не для того они так старательно прилаживают к лицу маски, чтобы прохожий под них заглядывал. Да уж, знания — спорное удовольствие. Как одиноко должно быть ему, этому странному ребенку.

— Если моя душа тебя не пугает, то на здоровье, — пожал я плечами и кровожадно воткнул вилку в желток.

Гоша шумно выдохнул по другую сторону стола, но я решил насладиться ужином как ни в чем ни бывало. В конце концов, не так часто мне кто-то готовит, а это непередаваемо прекрасно. Следовало бы появляться в родном доме чаще, чтобы мама могла умиляться, глядя на то, как я уминаю котлеты с гречкой, а Машка болтала про собственную теорию вероятности. Но взрослая жизнь спуску не дает, и единственное, что я могу себе позволить из свободы — вечера на крыше.

Тем временем мой сосед и кормилец рассмеялся тонким смехом. Я поднял на него глаза, дожевывая жесткий край яичницы и недоумевая, что его так развеселило.

— Что? — спросил я, чувствуя себя полным болваном перед подростком. Даже Машка в такой стопор меня не вводит. Но Гоша только смотрел на меня и посмеивался. Снова копался в моей душе? Да там одни сломанные стулья и мечты. Я смешался. — Ничего интересного у меня внутри нет, — буркнул я. — Ты пожалеешь первым. Ну, а я пока съем яичницу.

— Неправда, — возразил Гоша, задумчиво накручивая на вилку белок и засовывая за щеку. — В каждом человеке живет целый мир, — сейчас его щеки раскраснелись, глаза зажглись, и размахивал он пустой вилкой прямо как Машка. — Может быть, дремлет, может быть, рушится, может быть, цветет, но живет, живет и умрет только с хозяином. Вот, например, взять Анну Пал-ну.

— В ней тоже живет мир? — скривился я. Сложно представить, что у такой тетки в замызганном халате может быть… гм… свой мир.

— А ты как думаешь? — воскликнул Гоша, тряхнув головой так, что волосы прыгнули над очками. — Мир ее, конечно, серый и все, что в нем происходит — это ежевечерние новости с первого и сплетни бабушек на лавочке. Она живет в мире потерянных шансов, Миш, и считает, что ничего теперь не изменить, это ее раздражает, и потому Анна Пал-на вечно ищет, с кем бы поцапаться… Разве ее не жаль?

Моя вилка давно в моей руке и застыла, а Маркиз внимательно наблюдал, не свалится ли кружок докторской с ее зубчиков. Я отложил колбасу на тарелку, чтоб добро не пропало. Сколько лет этому пацану?.. Или он с Луны на Землю прилетел?

— Но вряд ли это тебе интересно, — спохватился Гоша.

— Почему же, — качнул я головой. — Очень даже. Что ты тогда скажешь обо мне? Аж страшно.

Гоша снова засмеялся. Смех у него почти как у девчонки.

— Ничего такого страшного, Миша, в этом нет. Ты мне нравишься, как человек. Ты искренний мечтатель, тебе много не нужно для счастья, и твои глаза умеют быть преданными. Но, — добавил он серьезно и чуть грустно, — ты тоже предпочитаешь терять шансы, чем бороться за них, а это меня беспокоит.

Я задумался на минутку, утыкая взгляд в покрытый желтыми пятнами давно не беленый потолок. Пожалуй, он прав, и пыль я не вытираю не только с плинтусов. Но зачем… мир вокруг тоже весь покрыт пылью, и, как ни старайся, она лезет в нос и уши внутрь нас.

— Хочешь сказать, я стану как Анна Пал-на? — вздрогнул я невольно.

— Это зависит только от тебя, — пожал Гоша плечами, вставая со своей табуретки, подхватывая свою и мою тарелки и сгружая поверх стопки их грязных сотоварищей в раковине. — Ну что, идем на крышу?

Этот парень не переставал меня удивлять. Крыша. Волшебство августовской ночи. Может быть, над нашими головами упадет звезда. И этот странный паренек расскажет мне обо мне. Слишком?.. Слишком. Слишком сказочно, чтобы позволить этому быть правдой. Я глянул на часы. Такими темпами завтра я не вылезу из-под одеяла, а, если и вылезу, то весь день буду пичкаться анальгином.

— Гоша…, а тебе на учебу утром не надо? — уточнил я осторожно, чтобы не валить все на собственную несостоятельность. Да, это странное чувство — за парнишкой мне хотелось идти куда угодно, не думая про такие вещи, как время, работа, дисциплина и ночной отдых. Но это пугало. Потому что так не должно быть. Почему?.. Кто его знает. Просто не должно, и все.

— Тебе на работу, да? — в который раз проигнорировал этот пришелец с Луны мой вопрос. Кажется, он немного расстроился, но не стал этого показывать, и широко улыбнулся: — Тогда в другой раз. Но я не могу тебе отдать ключи насовсем. Давай я завтра сделаю дубликат и занесу тебе после твоей работы? Во сколько ты заканчиваешь?

Я повел подбородком. Почему он не такой, каким должен быть? Не запуганный, озабоченный собственными мелкими бедами подросток. Ему так важно, что я думаю и чувствую? Мне неудобно, что кому-то это важно.

Гоша почувствовал? Увидел эти сомнения? Во всяком случае, улыбка его не исчезла, и он быстро подкорректировал предложение:

— Впрочем, ты прав. Благоразумие прежде всего… Я положу дубликат в твой почтовый ящик. Пятая квартира, да?

Я кивнул. На выходе чуть не перелетел через Маркиза, который мне молча мстил за все. Вот просто за все. А гору обуви и курток я даже не заметил.

— Доброй ночи, — неслышно прикрыл Гоша дверь за мною.

А я не мог уснуть по-человечески, и, конечно, возился на новой кровати всю ночь, сбивая простынь в неудобный комок, забылся легкой дремой лишь перед рассветом, а звук будильника отозвался в желудке изжогой. Или всему виной была яичница после шести?