Сосед сверху

СОСЕД СВЕРХУ

История началась с капли. Не сильной. Не раздражающей. Просто тихого, методичного тук-тук-тук где-то на кухне. Я думал, что это течёт кран. Но краны были сухими. Я предположил, что это конденсат с крыши, старый дом, панелька 70-х, в нём всякое возможно. Вызвал сантехника.

Сантехник, мужик лет пятидесяти с потёртой зелёной курткой, прослушал все трубы, пошарил под раковиной и на чердаке. Потом почесал затылок и сказал то, что стало первым звоночком настоящего, бытового кошмара:

«Да не тёчет у тебя ничего, парень. Это сверху. Но звук, он странный. Не с потолка идёт, а как будто из потолка. Из самой плиты. Как будто в бетоне что-то, булькает».

Он посоветовал поговорить с соседями сверху.

Сосед сверху. Степан Игнатьевич. Пенсионер, бывший инженер. Жил один. Тихий, замкнутый. Мы иногда пересекались в лифте, он всегда пахнул нафталином, лекарствами и сладковатым, как варёная свёкла, запахом старости. Последний раз я видел его недели три назад. Он выглядел плохо, серый, осунувшийся, но отказался от помощи. Говорил, что «это пройдет».

Я поднялся на 13-й этаж. Долго звонил в дверь 64. Никто не открыл. Я уже собрался уходить, когда заметил две вещи. Первая, под дверью, на полосе света из прихожей, лежал скомканный, грязный носовой платок. Он был темным, будто мокрым, и на нём, казалось, были пятна, не красные, а какие-то бурые, как ржавчина. Вторая, запах. Тот же, что от самого Степана Игнатьевича (лекарства, нафталин), но в разы сильнее. И подмешан к нему был новый, едва уловимый оттенок. Сладковато-гнилостный. Как испорченное мясо, присыпанное сахарной пудрой. Я постучал ещё раз, позвал. Тишина.

Я позвонил в службу ЖКХ, сказал, что беспокоюсь за одинокого пенсионера. Те пообещали «разобраться». На следующий день пришёл участковый с работником из ЖЭКа. Дверь вскрыли. Меня тоже пригласили, как ближайшего соседа снизу, для понятых.

Квартира была чистой. Слишком чистой. Бедной, но выметенной до блеска. Ни пылинки. В комнате, кровать, застеленная до идеальной гладкости, стол с папками, телевизор. Никаких признаков беспорядка, борьбы, побега. Только этот запах. Здесь он был густым, тяжёлым, висел в воздухе, как туман. Участковый сморщил нос.

«Запах, сказал работник ЖЭКа. Как в подвале, когда трубы лопают. Может, затопило?»

Мы проверили санузел. Сухо. Кухню. Сухо. Запах явно шёл из спальни, но там не было его источника.

«Соседей снизу беспокоила течь, вспомнил участковый. Давайте потолок посмотрим».

Мы заглянули в мою квартиру. Сантехник был прав. Мокрое пятно на моём потолке в углу кухни было небольшим, но явным. И прямо над ним, в квартире Степана Игнатьевича, на полу в том же углу ничего не было. Пол был абсолютно сухим и чистым. Кафель сверкал.

«Значит, дело в перекрытии, заключил работник ЖЭКа. Плита наверное сырая внутри. Редко, но бывает. Надо вскрывать».

Участковый составил акт об отсутствии хозяина и возможной аварии. Постановили: вскрыть пол в углу для осмотра плиты перекрытия. Я, как пострадавший сосед, должен был присутствовать.

Работники пришли на следующий день. С ними был шумный, пахнущий табаком прораб. Они сняли кафель в углу спальни Степана Игнатьевича. Под ним стяжка. Начали долбить её перфоратором. И почти сразу же бур ушёл в пустоту с глухим, нездоровым хлюпающим звуком. Запах хлынул из отверстия волной тот самый, гнилостно-сладкий, но теперь с примесью сырой земли и химической горечи.

«Ё-моё, прошептал один из рабочих, бледнея. Да тут пустота какая-то».

Они расширили отверстие. Луч фонарика прорезал темноту под полом. Там был не бетон, не коммуникации. Там была полость. Примерно в полметра высотой, между бетонной плитой пола 13-го этажа и потолком моего, 12-го. В таких полостях иногда прокладывают провода, но здесь её быть не должно. И она была заполнена не мусором.

Фонарь выхватил из темноты что-то блестящее, мокрое. Что-то белесое и волокнистое. Плесень? Грибок?

Прораб, побледнев, приказал расширить отверстие до метра. Когда плитку и стяжку убрали, открылась картина.

В полости лежало тело. Вернее, то, что от него осталось. Оно было сильно разложившимся, почти скелетированным, обтянутым тёмной, склизкой кожей и покрытым толстым слоем странной, влажной, белой плесени, которая пульсировала в свете фонарей, как живая. Тело лежало в позе эмбриона, лицом вниз. На нём были узнаваемые остатки одежды ,коричневые штаны, тёмный свитер. Рядом валялась пустая стеклянная банка из-под солёных огурцов и пластиковая бутылка без этикетки. И ручка. Шариковая ручка.

Но самое ужасное было не это. Тело врастало в бетон. Тонкие, белые, похожие на корни нити плесени пронизывали разложившуюся плоть и уходили вглубь бетонной плиты, в швы между панелями. Они пульсировали. Словно что-то качало по ним влагу. И капля. Та самая капля, что будила меня по ночам. Она сочилась не из трубы. Она сочилась с кончиков этих белых нитей, свисающих с бетона прямо над телом. Тук-тук-тук. Методично. Капля за каплей. Прямо на высохший череп.

Это был Степан Игнатьевич. Он провалился под свой же пол? Нет. Пространство было слишком маленьким, чтобы взрослый человек мог туда случайно упасть и не выбраться. Он был там уложен.

Вызвали полицию, СК, МЧС. Начался ад. Квартиру оцепили. Меня допрашивали. Выяснились леденящие душу подробности.

Степан Игнатьевич болел. Рак в последней стадии. Выходя из больницы месяц назад, он знал, что жить осталось недолго. Он был одинок, горд и, по словам врачей, «одержим идеей не быть обузой и не умирать в больнице». Он тщательно убрал квартиру, раздал долги, оплатил коммуналку на полгода вперед. И, видимо, решил уйти особым образом.

Следователи нашли дневник. Не в квартире, а спрятанным среди его документов в сберкнижке. Последние записи были сделаны дрожащей рукой:

«17 октября. Боль невыносима. Таблетки не помогают. Не хочу лежать и ждать. Не хочу, чтобы нашли меня через недели, когда соседи пожалуются на запах. Не хочу быть грузом для чужих людей. Есть старый способ. Чистый. Сухой. Без беспорядка. Стяжка почти готова».

«20 октября. Всё готово. Полость сухая. Обработал всё, как надо. Герметик, изоляция. Банка для ну, ты знаешь для чего. Чтобы не было беспорядка. Бутылка с водой. Рука уже не пишет хорошо. Пора».

Он сам, будучи инженером, знал слабое место панельного дома, технологическую полость в перекрытии, оставшуюся от старой системы вентиляции, которую замуровали в 90-х. Он сам аккуратно вскрыл пол в углу своей спальни. Сам подготовил полость, обработал её каким-то химикатом (отсюда химический запах), застелил плёнкой. Сам забрался туда, улегся в позу эмбриона. Рядом поставил банку «на случай, если тело решит опорожниться», как написал в дневнике с чудовищной, инженерной практичностью. Бутылку с водой, чтобы не мучила жажда в последние часы. И шариковую ручку, последнюю запись сделать.

А потом он заложил плитку обратно. Изнутри? Нет. Следователи нашли простейшее, страшное приспособление: длинную деревянную рейку с прикрученным к концу мастерком и ёмкостью с быстросхватывающимся раствором. Он, лёжа в полости, заложил отверстие кирпичами и замазал раствором, который подал себе с помощью этого приспособления. Последний кирпич, видимо, ставил уже на ощупь, в темноте. Он сам себя заживо замуровал в бетонной гробнице, толщиной в 20 сантиметров, между этажами. Чтобы не беспокоить соседей запахом. Чтобы не создавать хлопот. Чтобы «не быть грузом».

Это объясняло запах. И капли. Но не объясняло белую плесень. И её пульсацию.

Приехали эксперты-биологи. Они взяли образцы. И через день пришли с ошеломляющими результатами.

Это была не обычная плесень. Это был крайне редкий, агрессивный вид грибка-паразита, питающегося кератином (белком кожи, волос) и некоторыми составляющими бетона. Обычно он встречается в старых шахтах, в глубоких подвалах. Его споры, вероятно, были в том химикате, которым Степан Игнатьевич обработал полость для «дезинфекции». Или уже жили в пыли старого дома.

Грибок не просто рос на теле. Он интегрировался с ним. Его гифы (эти белые нити) выполняли роль своеобразной лимфатической системы, частично разлагая ткани и откачивая влагу. Эта влага конденсировалась на холодном бетоне потолка моей квартиры и капала вниз. Тук-тук-тук. Капля за каплей. Это была не вода. Это был продукт жизнедеятельности чудовищного симбиоза разлагающегося тела и колонии грибка, медленно пожиравшего и труп, и бетон вокруг него.

Но самое жуткое было в заключении биолога, сказанном шепотом: «Грибок этот он в какой-то мере сохраняет электрическую активность тканей, на которых паразитирует. Не мысли, конечно. Но рефлексы. Автономные функции. Он как бы поддерживает систему в минимально рабочем состоянии, чтобы дольше кормиться. Это как если бы тело не до конца понимало, что оно мертво».

Меня от всего этого выворачивало. Квартиру Степана Игнатьевича запечатали как биологическую опасность. Мою квартиру, отмыли, потолок зашили новыми плитами. Капель прекратилась. Дело закрыли как самоубийство.

Но через месяц я снова начал слышать звуки. Не капель. Другие.

Скрежет. Тихий, едва слышный, как будто где-то в стене трутся друг о друга два куска наждачной бумаги.

Шуршание. Как будто очень сухая кожа трётся о шероховатую поверхность. Из той же стены, что граничит с бывшей спальней Степана Игнатьевича.

И постукивания. Чёткие, осмысленные. Не случайные. Один удар. Пауза. Три удара. Длинная пауза. Два удара. Как будто кто-то, запертый в темноте, стучит по трубе. Или по внутренней стороне бетонной плиты.

Я вызывал специалистов. Они снова всё прослушивали, проверяли. «Дом старый, говорили они. Трубы, тепловое расширение, мыши, может, завелись». Но в их глазах читалось сомнение.

Вчера я не выдержал. Я включил мощный фонарь и встал на табуретку, чтобы внимательно, сантиметр за сантиметром, осмотреть тот самый угол, где когда-то было мокрое пятно. Новый гипсокартон был чист. Но в самом углу, там, где он стыковался со стеной, я увидел крошечную, точечную выпуклость. Будто из-под картона что-то надавило изнутри. Я, затаив дыхание, приложил к этому месту ладонь.

И почувствовал лёгкую, ритмичную вибрацию. Как тихую пульсацию. И вместе с ней едва уловимое тепло. Не от батареи. Другое. Влажное, биологическое.

Я отдернул руку как от огня. И в этот момент постукивание повторилось. Прямо из-под моей ладони. Чётко. Настойчиво. Три удара. Пауза. Три удара.

Сейчас я пишу это, сидя на кухне. Ночь. В квартире тихо. Но я знаю, что это ненадолго. Я знаю, что колония там, в бетонной толще между этажами, не умерла. Её потревожили, но не уничтожили. Она адаптировалась. Она пустила новые гифы по трещинам в плите. Она находит новую пищу. Может, изоляцию проводов. Может, что-то ещё.

А Степан Игнатьевич Его инженерный план провалился. Он хотел тихо, чисто и незаметно уйти, не беспокоя соседей. Но его тело, его последнее пристанище, стало источником самого настоящего, медленного, бытового кошмара. Кошмара, который не кричит, а скребется. Не пугает образами, а методично, капля за каплей, постукиванием за постукиванием, сводит с ума.

И самое страшное этот кошмар реален. Он замурован в стенах моего дома. Он часть его структуры. И я не могу от него уехать, потому что я знаю: даже если я продам эту квартиру, новый жилец рано или поздно тоже услышит тихий скрежет за стеной. Или найдет новую, влажную выпуклость на потолке.

А я буду знать, что это такое. И буду слышать в такт этому скрежету шелест страниц старого дневника и видеть перед глазами последнюю, чудовищно практичную запись: «Банка для ну, ты знаешь для чего. Чтобы не было беспорядка».

Беспорядка не было. Был только тихий, влажный, неостанавливающийся ужас, вросший в саму конструкцию дома. И я засыпаю под его тихое, мерцающее дыхание.