Соседи

— Да, так-то! — сказала девочка, сидевшая в зелени. — Кто зовёт меня Бузинной матушкой, кто Дриадой, а настоящее-то моё имя Воспоминание. Я сижу на дереве, которое всё растёт и растёт; я помню всё и умею рассказывать обо всём!

Г.Х. Андерсен, «Бузинная матушка»

«…любовь к травам я вынесла именно из раннего детства, из дедушкиного скрипучего деревянного дома, под окном которого росла черная бузина.
Деревенские маги считают черную бузину злым деревом, сон под ней приводит к безумию и психическим расстройствам. Если веткой бузины ударить животное или человека, можно его испортить. Дед говорил об этом. Но свою бузину любил и берег ее. Теперь я знаю, что черная бузина была охранным деревом».

Из интернета

Дело всё было в соседях. И тогда, в Иркином детстве, и сейчас, когда подзаброшенное было садовое товарищество начало оживать, а в заросших садах закопошились тут и там новые хозяева.

Ей тут, конечно, здорово не повезло. Вот участок чуть дальше купила явно обычная семья, небогатые – они ничего не стали ломать или корчевать, а просто вычистили и перекрасили старый домик и принялись неспешно перекапывать, полоть, пересаживать и подвязывать. Или тот сад, что на углу, возле правления. Там завелась молодая совсем парочка, на вид почти студенты. Они приезжали на выходные, стригли машинкой траву, валялись на одеяле, сажали розы вдоль периметра и тоже ничего капитального не затевали.

А вот на Ирку напал, что называется, настоящий человек-сосед. Из этих, знаете, которые в многоквартирном доме начинают сверлить в семь утра, а в частном секторе – жарят на мангале сосиски и врубают музыку так, что в соседнем микрорайоне эхо гуляет между гаражами.

Прежние соседи не ездили годами. Участок сперва зарос флоксами, ромашками и пыреем, по нему расползлись одичавшие тюльпаны и разрослась ежевика. Ежевичные плети, то и дело норовящие перекинуться через забор или пролезть в сетку, Иркина бабушка регулярно обрезала секатором, а флоксы, которые проникали корневыми отводками понизу, щадила – красивые. Густая полоса флоксов за много лет распространилась вдоль всего забора, и по осени украшала границу участка бело-розовой пенкой цветов. Конечно, со временем стали разрастаться и вишни-дички, яблони заматерели и тянули корявые ветки, затеняя бабушкины грядки на этой стороне участка. С сентября через забор начинали сыпаться яблоки – сначала полосатые, с розоватой мякотью, потом желтые в крапинку и под конец антоновка. Антоновку Ирка знала точно, про остальные бабушка говорила такие-то невнятно красивые слова наподобие «пепина шафранного» или «штрефлинга», но Ирка тогда не вдавалась.

Новые соседи прошлись по своим владениям, размахивая руками и громко переговариваясь. Ирка сидела на крылечке, где её застало сообщение в мессенджер, когда они подъехали, и с тревогой слушала: всё убрать! Корчевать… да, прямо до самого конца! Трактор… дом? Не знаю, посмотрим… а это? А это тоже можно прямо ковшом сгрести…

Ирка повела взглядом вдоль сетки забора, за которым едва различались шастающие среди зарослей невнятные фигуры. День был пасмурный, с утра вроде бы собирался дождь, но всё никак не начинался. Давила духота, было лень даже встать, не то, что носиться среди кустов и поросли, обсуждая наполеоновские планы захвата плацдарма. «Чокнутые», – подумала Ирка, со вздохом опустила телефон в карман и всё-таки поднялась. Надо было погреть воды, нащипать горошка и зелени, перестелить постель – на дачу ехала Иркина мама.

Ирка дошла до пятачка, на котором рос зелёный горошек. Его, конечно, пора было полоть, и лучше бы сегодня. Вечером точно пойдёт дождь, значит, завтра можно будет с чистой совестью валяться в доме с ноутбуком – в мокром саду не работа. Ирка дала себе честное слово, что вот сейчас соберёт немного, потом сходит за зеленью и точно вернётся к горошку с тяпкой. Сощипывая нежные почти плоские стручки, она невольно поглядывала в сторону соседнего участка – наполеоны продолжали махать руками, обозначая масштаб военных действий.

Она едва смогла заставить себя взять инструмент и вернуться в дальнюю часть сада. Соседи, кажется, чуть угомонились, ушли к дому, который почти не был виден за яблонно-вишнёвой порослью. Ирка помнила, что дом не очень большой (не больше их собственного), но выстроен из красного кирпича, окружён необычно остеклённой верандой и увенчан красивой остроконечной крышей. Выглядело это всё куда солиднее их собственной дачки, собранной из бруса и крытой железом, но Ирка подозревала, что большая часть цветных стёкол давно выпала из собранных ромбиками переплётов веранды, тесовая крыша прогнила, как и ступени резного крыльца. Прямо перед дверью вырос тёрн, и Ирка не помнила даже, когда это произошло. Большую часть времени дом был плотно закрыт зеленью, а по осени и ранней весной ей было совершенно не до него.

Смутная серая пелена облаков уплотнялась, сгущалась влажными клубами, опускалась ниже. Вот уже, кажется, и дождём запахло, но Ирка не спешила под крышу. Она привыкла, что над их «заколдованной» горой дождь выпадал много позже, чем предполагали погодные виджеты и прогнозы на радио.

Неспешно рыхля землю и дёргая сорняки, она почти ни о чём не думала. Именно за это ей так нравилась вся огородная возня – копать, рыхлить, обрезать, дёргать сорняки было для неё совсем не то же, что для её мамы или бабушки. Бабушка пахала и вкладывалась. Для неё дача была, кажется, почти святилищем, насколько вообще могла считать что-то святым старая партийная работница и несломленная коммунистка. Бабушка, совершенная горожанка, научилась тем не менее понимать землю. Агротехника, календарь садовода, стопиццот видов удобрений и подкормок… у неё был академический подход, и она искренне старалась передать традицию дальше.

Мама от протянутой с надеждой традиции вежливо увернулась. Сначала посредством учёбы в другом городе. Потом, когда пришлось вернуться уже с Иркой, мама защищалась от грядок работой и слабым здоровьем. На дачу она приезжала, по выражению дедушки, зелёная, как тоска – отсыпаться, есть клубнику и загорать.

Ну а Ирка – Ирка вообще до определённого момента не думала, что всё это имеет к ней какое-то отношение. Её школьницей привозили на дачу в июне и забирали в августе, и она просто жила там, в крошечной жаркой комнатушке на чердаке, проводила дни, носясь по садоводству с летними подружками и иногда без разрешения убегая в посёлок на другой стороне овражка – на автобусную остановку, где можно было купить жвачку со вкладышем, взрывающуюся карамель в прозрачном пакетике или коробочный сок.

А теперь вот она стояла на коленях, утвердившись поудобнее на пенке-сидушке, надвинув на лоб соломенную шляпу и неспешно пропалывая заросшие промежутки между гороховыми плетями.

На соседнем участке всё стихло.

Дойдя до конца ряда, Ирка подняла голову и тут же вздрогнула: ей на лоб упала большая холодная капля. Поднявшись без суеты и спешки, Ирка отнесла выдранные сорняки в бочку, тяпку убрала в сарайчик и вернулась в дом, по пути сбросив измазанные землёй перчатки в праздно стоящий на крыльце пластиковый таз. Капли теперь падали немного чаще, но всё ещё с неравными промежутками, почти сразу впитываясь в землю и подсыхая.

Ирка включила электрический чайник, взяла в кресла плед-накидку и устроилась на верхней ступеньке крыльца. Дождь очень медленно усиливался, капли падали чаще, догоняли друг друга, расплывались тёмными пятнами на скамейке, на тропинке, на пыльном ободке тазика. Стало прохладнее, теперь свежей водой пахло совсем ярко.

Она совсем было выдохнула и почти подумала: «Хорошо!». Ощущение этого «Хорошо!» уже возникло внутри, расправилось, оставалось только вздохнуть тихонько и произнести вполголоса, для себя, вслух…

Стукнула калитка и резкий мужской голос позвал: «Хозяйка!».

Ирка дёрнулась, быстро встала, сложила плед и сунула на табурет, спрятавшийся в углу веранды. Обернулась. Из-за куста давно отцветшей сирени вышел человек-сосед и его женщина. Человек-сосед вблизи оказался плотный, аккуратно одетый мужчина в очках, с короткими седеющими волосами. Он шёл к крыльцу, чуть сутулясь под начинающимся дождём, и заранее приветственно улыбался. Ирка мысленно застонала, но заставила себя изобразить на лице вежливый интерес.

Следующие полчаса ей пришлось выслушивать комплименты своему участку и дому, жалобы на неудобство подъезда, сетования не неверно стоящий забор с отсылками к спутниковой съемке и кадастровым справкам… Ирка вежливо кивала, поддакивала, следила краем глаза за женщиной-соседом (та сперва молча стояла на дорожке, натянув капюшон ветровки, потом соскучилась и пошла по дорожке вглубь, рассматривая посадки). Наконец, нечто, сказанное соседом, вывело её из вежливого транса:

– Трактор, вы сказали?

Она повернулась и невольно встретилась с мужчиной взглядом. Взгляд был так себе – голубые бледноватые глаза были как у сиамского кота приятельницы. То ли дурак, то ли прикидывается.

– Мы пришли к выводу, что расчищать всё это нереально, – сказал сосед. – Поэтому дом пока оставим как есть, а остальное нам уберут. Это что-то вроде экскаватора. Крупные деревья спилят, потом пройдутся, сгребут заодно кусты, весь этот бардак…

– Забор постарайтесь пока что не снести, – сказала Ирка, отводя глаза – По поводу межи потом можно будет уточнить, но сейчас…

– Нет-нет, не беспокойтесь! Я специально скажу, чтобы аккуратно… Только вот насчёт того большого куста не знаю…

– Какого куста?

Оказалось, он имел в виду старую бузину. «Куст» — это слабо сказано. Там была заросль. Ирка подошла к промежутку между водяной бочкой и старой яблоней, заполненному путаницей веток.

– Видите? – человек-сосед обежал её туда и обратно, – Видите? Он вырос с двух сторон от сетки. Тут… не подобраться. И с той стороны, понимаете, я пытался подлезть – там до забора добрых полтора метра этих веток. Это всё придется убрать, ничего не поделаешь. Я не знаю, как это отразится на вашей части…

– Ладно, – сказала Ирка, – Просто постарайтесь не свалить забор.

Ей хотелось, чтобы они поскорее ушли. Женщина-сосед, кажется, хотела что-то спросить про Иркины лилии, но Ирка быстро сообщила, что занята, и выпроводила парочку прочь, закрыв защёлку на калитке. Дождь шёл уже всерьёз, и она побежала в дом, подняв плечи и обхватив себя руками.

Чайник пришлось включать заново.

Ирка переодела подмокшую майку, потом посидела немного в опускающихся сумерках, неспешно отхлёбывая горячий свежий чай и слушая шелест и перестук дождя. Бузина неожиданно не шла из головы. Вспомнилось подзабытое: этот куст всегда был источником не очень понятного, неявного, но ощутимого напряжения между мамой и бабушкой. Что-то там было с этой бузиной… что-то про соседей.

Ирка налила себе ещё чаю, проверила телефон. Мать писала, что тащится в пробке и будет не раньше девяти. Ирка устроилась в старом раздолбанном дедовом кресле, включила любимый светильник с плафоном из шестигранных хрустальных палочек и взялась было читать.

Бузина маячила на заднем плане, заставляя скользить взглядом по строчкам, не понимая смысла. Ирка поборолась ещё минут десять, потом сунула в книгу закладку и вернулась за стол.

Что ж там было с этой дурацкой бузиной…

…Мама стояла, уперев одну руку в бок и зажав в другой секатор. На голове у неё был пижонский козырёк от солнца, который, впрочем, не очень ей помогал, и она щурилась несимметрично, левым глазом, на который светило сильнее. Напротив неё стояла бабушка. Она ничего никуда не упирала, у неё в руках, обтянутых как обычно штопанными-перештопанными рабочими перчатками, был пластиковый тазик, полный ингредиентов будущего салата – несколько кривоватых огурцов из теплицы, пара пучков салата, укроп, лук-слизун. Бабушка, не повышая голоса, говорила:

– Отойди от бузины, Ната.

– Мама, да сколько можно уже! – возбуждённым и от этого высоким голосом отвечала мама. – Этот монстр скоро тропинку закроет! Мне уже шезлонг впихнуть некуда! Тут можно смело половину вырезать, и то много будет!

– Отойди от бузины, – так же спокойно повторила бабушка, – И не тронь, я тебе говорю, нельзя бузину трогать. Загорать на крыльце можно.

– Да на кой ляд она нам вообще! – крикнула мама, – Место занимает!

– Не твоего ума дело, – отрезала бабушка, но было уже понятно, что мама, что называется, «закусилась».

– Нет, ты мне объясни! – воскликнула она, взмахнув секатором, – Какого чёрта! Я приезжаю на эту треклятую дачу, я ползаю по грядкам, я, в конце концов, поливаю эти чёртовы огурцы по три раза на дню…

– Два, – невозмутимо уточнила бабушка.

– Ну и два! Я имею, блин, право знать, нахрена нам уродский куст на половину участка! – мама снова махнула рукой и упустила секатор. Тот красиво очертил пологую дугу и воткнулся в грядку рядом с кабачковой плетью. Бабушка поморщилась:

– Ещё инструмент мне попорти!

– Мама, мне не пять лет! – возгласила Иркина родительница, – Я хочу обрезать эту сраную бузину, и я её обрежу!

– Язык себе обрежь, хабалка! – рассердилась бабушка, – Я тебе говорю, нельзя бузину трогать! Она нас от соседей закрывает!

– Да какие соседи, там уж который год никого нет, – удивлённо сказала мама, вынимая секатор из грядки и счищая землю с лезвия.

– Это ты так думаешь, – буркнула бабушка, – Ирка, а ты что тут болтаешься? Иди чайник поставь!..

В комнате стало почти совсем темно, слабая лампочка светильника едва проявляла из сумрачного ничто уголок комнаты с креслом и оставленной на столике книгой. Ирка сидела, положив голову на скатерть, и вспоминала. Перепалки вокруг бузины были ведь много раз. Иногда бабушка, уставшая от маминой суеты, брала-таки сама секатор и осторожно, по веточке, ведомая одной ей известными соображениями, неспешно обходила огромный куст, хмурясь и вырезая там и тут какие-то подсохшие, подломанные, искривлённые ветки. На удивление, после каждой подрезки набиралась изрядная куча срезанного, а куст как будто и не редел.

Цвёл он, конечно, очень красиво. Постепенно распускались белые лепестки, собранные в кисточки цветы как будто светились, особенно если было пасмурно или начинался дождь. Иногда бабушка подходила нащипать горсть цветов, чтобы потом кинуть их в чайник к заварке. Запах у такого чая был странный, непривычный, всегда слишком свежий, слишком яркий. Ирка про себя называла это «дикий чай» и «волшебный чай». Мама каждый раз начинала говорить, что вот бы нарвать цветов побольше, да засушить, да увезти на зиму в город, но бабушка пропускала её слова мимо ушей. Конечно, никто ничего не собирал, не сушил и не увозил. Как-то раз Ирка, будучи уже старшеклассницей, решила поразить волшебным чаем подружку и рано утром тихонько вышла к кусту, нащипать цветов. Она набрала уже изрядно, когда появилась бабушка, посмотрела на влажный от росы пакет, приподняв брови, и сказала только «Ерунда выйдет».

Она оказалась права, ерунда вышла. Цветы нужно было бы сразу разложить на сухую ткань в тени, но надо было ехать – Ирка пихнула пакет в рюкзак как есть. Через пару часов в городе вспомнила про цветы и высыпала на полотенце, но было уже поздно. Смятые, потемневшие, кое-где переломанные в кашу, они засохли неопрятными хлопьями и в заварке почти не пахли. Ирка с досады дала себе слово, что в другой раз сделает всё как следует, но… почему-то другого раза не случилось. Бабушкин волшебный чай, как будто, был только для дачи, только для лета.

«Почему она сказала – нас от соседей закрывает?» – думала Ирка, глядя на освещённое плафоном кресло. Кресло было закинуто цветным полосатым ковриком-дорожкой, и Ирка убей не помнила, откуда этот коврик. Всегда тут был, как-то так. «Почему нас от соседей? Всё равно остальной забор сетка, сквозь сетку отлично всё видно. Если уж так было важно закрыть, можно было… не знаю… доски поставить. Вон как у пижона на углу…». Фактически, бузина заслоняла только ту часть границы, напротив которой у соседей стоял дом. Может, поэтому? Ирка попыталась припомнить какие-нибудь соседские ссоры, споры или конфликты, но ничего такого не было в её сознательные годы. Она очень смутно помнила, что в самые первые их приезды (её приезды) там были какие-то люди. Высокий человек в шляпе, дети, или, может, не дети, а просто не такие высокие взрослые? В любом случае, к моменту бузинных разборок там точно всё зарастало не первый год.

Ирка почувствовала, как тяжелеют веки. Дождь продолжал шуметь ровно и мощно, сад накрыла серо-синяя вуаль, сквозь которую кое-где проглядывали далёкие огни фонарей на горе. Свет мигнул и Ирка вздрогнула от неожиданности. Тут же дала о себе знать шея, и Ирка со страдальческим кряхтением выпрямилась, медленно двигая головой. Ишь чего удумала – спать за столом. Сейчас сведёт мышцы, что завтра не повернёшься…

Сквозь шум дождя заворчал мотор. Ирка встала, зевая добралась до выключателя и, щурясь от яркой потолочной лампочки, вышла на веранду. Дождевик висел на гвозде за дверью, кроксы стояли под скамейкой. Ирка кое-как завернулась в шуршащий полиэтилен, сунула ноги в обувь и вышла под дождь.

Мамина вольво уже подползала из-за поворота. В их садоводстве дорожки были широкими, но на поворотах там и тут торчали какие-нибудь артефакты вроде скосившегося забора или вкопанного баллона из-под пропана, так что не разгонишься. Пока мама подъезжала, Ирка успела открыть ворота. Машина, довольно натужно порыкивая, заползла на засыпанную гравием площадку и сразу заглохла. Ирка подошла к водительской дверце, и когда та открылась, спросила:

– У тебя зонтик есть?

– И тебе здравствуй, доченька, – язвительно ответила мама, – Зонтик есть, не на тебя же надеяться.

– Отлично, ты иди в дом, я ворота закрою.

Мама заскрипела отсыпкой в сторону дома, а Ирка аккуратно затворила ворота, накинула крючок, ежась от сырости и невольно поджимая пальцы в кроксах. Она уже подходила к крыльцу, когда на столбах вдруг ярко зажглись фонари. «Мама, блин!» – Ирка сердито фыркнула и вбежала по ступенькам через одну.

– Я свет включила, извини уж, – мама выкладывала из сумки какие-то пакеты, – Не могу, мрачно как-то без них.

– Ладно, – буркнула Ирка и взялась за чайник – долить воды и включить. «Мрачно»! Ирка хотела было сказать, что она думает про счета за свет, но не стала. В конце концов, мама привезла еду, и, наверное, какие-нибудь мыльно-рыльные про запас. Ирка посмотрела в окно. Непривычно ярко сверкали под фонарями мокрые камешки дорожки. «Дождь кончился», подумала она.

– Ну ты подумай, дождь кончился! – возмущённо воскликнула мама, – Всю дорогу лило, пробка адская, ни черта не видно, я издёргалась вся, и вот – пожалуйста!

– Так хорошо же, – Ирка закрыла чайник и нажала на рычажок. – Тихо…

Мама что-то буркнула, всё возясь со своими пакетами. Ирка обошла её, села за стол и подперла щёки ладонями. Спать хотелось ужасно, но, понятное дело, об этом и мечтать бесполезно. Тут, словно в ответ на её мысли, мама вытянула со дна своего огромного баула и аккуратно выставила на стол темную винную бутылку и постучала по пробке пальцем:

– Отличное вино нашла, ты в обморок упадёшь. Фейский нектар, а не вино, резерв пятилетний, Испания.

Ирка едва не застонала в голос. Мама, хотелось ей сказать, да не люблю я твои эти блин фейские изыски, кислятину блин эту, эльфические заё… за… Ирка мысленно удержалась от крепких выражений, а вслух сказала:

– А у меня и закуски никакой достойной тут нет…

– Я всё привезла, не волнуйся, – мама сняла со стола сумку, задвинула в угол к креслу и принялась разбирать пакеты и свёртки:

– Сыр бри, а это пармезан – отечественный, но в целом годный; тут нарезка прошутто, цены, конечно – ощущение, что скоро с нас будут золотыми драть, но зато отличное; вон там у тебя за локтем банка с маслинами, а вон в том пакете ёмкость с креветками в пряном соусе. Холодные, конечно, не совсем то, но я морально не готова такое делать тут на плитке. Так… а где… – она завозилась среди пакетов, и Ирка подумала со смешанным чувством раздражения и нежности: никакой она не эльф, а вылитая филифьонка.

– Ладно, – она выпрямилась, отодвинула от края стола банку маслин и спросила:

– А нормальной еды ты привезла?

– Нормальная это тебе что? – мама вынырнула из пакетного хаоса и уставилась на Ирку, поджав губы.

– Ну, знаешь, пармезаном сыт не будешь, – Ирка потёрла глаза и подавила зевок, – На неделю…

– Яйца, сосиски, мороженые пельмени, – отрезала мама, – Вон в сумке, сама разбирай.

Ирка тяжело вздохнула и пошла сама разбирать. Время шло к десяти, и она, выкладывая в морозилку пакет пельменей, наконец отчаянно зевнула – пока мама не видит. За её спиной та шуршала пакетами, брякала тарелками. Когда Ирка развернулась от холодильника, стол уже выглядел нормально – еда по тарелкам, пакеты убраны, а мама вкручивала штопор в винную пробку.

– Бокалы, – сообразила Ирка. Бокалы на даче были в количестве ровно двух – их привезла мама год назад, когда Ирка впервые заехала сюда на весь отпуск. Большую часть времени они пылились на верхней полочке бабушкиной посудной горки, куда Ирка единственная из всей семьи доставала вытянутой рукой, без табуретки. Ставя бокалы, Ирка снова услышала негромкий шелест дождя за окном. Глянула – но уже почти окончательно стемнело, ничего было не разглядеть, кроме оражений.

Наконец сели. Мама взялась было за бутылку, но тут Ирку осенило:

– Мам, а руки помыть!

Мама закатила глаза, со стуком поставила бутылку и нагнулась к сумке. В Ирку полетела упаковка влажных салфеток:

– Держи! Господи, вот мало мне бабушка твоя мозги проедала, теперь ты туда же?

– Ну, знаешь… – Ирка достала салфетку себе, вернула упаковку маме, – Мало ли за что ты хваталась по дороге…

Мама демонстративно швырнула упаковку на кресло и снова взялась за вино. Ирка тёрла пальцы, преувеличенно внимательно разглядывая полоски земли под ногтями и царапины на тыльных сторонах ладоней. Вина ей не хотелось, есть ей тоже не слишком хотелось, но мама приезжала не так уж часто, и обижать её не хотелось тоже.

Она тянула время, крутя в руках подсыхающую салфетку и в несчётный очередной раз переживая эту неловкость, тяготящее чувство несоответствия. Вот с бабушкой было как-то проще. Бабушка была прямая, как рельса, и такая же бессердечная, но при этом… нет, доброй её было не назвать. Ирка сложила салфетку, сунула под стакан с маслинами. Доброй её было не назвать, мою бабушку, подумала она грустно, зато у неё всё было просто и понятно.

– …главное, бузину не трогай, Ира, – говорила бабушка, щурясь на Ирку слезящимися глазами. – Эти, – она мотнула головой куда-то в сторону коридора, – Эти тебе будут опять в уши дуть… – она задумалась, как будто потеряла нить. Ирка подождала немного, потом чуть наклонилась вперёд:

– А почему, бабуль? Что в этом кусте особенного? Помнишь, он ведь давно ужасно разросся, когда-то же придётся его убирать. К тому же, некоторые ветки сохнут…

– Нет, Тата! – бабушка подняла голову и уставилась на Ирку незнакомым, умоляющим взглядом. – Не слушай Натку! Эта девка отродясь без башки, она наплетёт… Её ж туда так и тянет, Тата! А ты у меня умная девочка, ты наша, здешняя. Не слушай Натку, не трогай бузину. Она нас от соседей закрывает!

– А что с соседями? – спросила Ирка, совершенно нехарактерно для себя внутренне замирая.

– Мама, ну ты опять, да? – из коридора зашла тётя Таня, поставила на стол поднос с чайными чашками, – Ир, ты не обращай внимания, ей новые таблетки назначили, она с ними то лучше, то путает всё.

– Дура ты, Тата, – отрезала бабушка, откинулась на спинку кресла и поджала губы…

– Ир, ну ты чего тут? – перед ней оказался бокал с налитым по самую золотую каёмочку красным вином. – Сама меня в гости зазывала, ну вот, я приехала, и что?

– Извини, – Ирка выпрямилась, посмотрела на маму и постаралась улыбнуться. – Ерунда, прицепились мысли всякие и не отпускают.

– Ну-ка, ну-ка, – мама подняла свой бокал и протянула через стол – Сначала за встречу, а потом про мысли!

Ирка послушно взяла бокал, коснулась маминого (стекло тихо немелодично звякнуло), отпила глоток. Первые глотки всегда были довольно приятными: свежесть, кислинка, лёгкая терпкость и запах фруктов. Чаще всего ей удавалось на этом остановиться, не привлекая особого внимания других.

– Отлично, – прокомментировала мама, уцепила с одной тарелки кусочек сыра, с другой – ветчину, довольно вздохнула и откинулась на спинку стула, жуя. – Ну что, что там у тебя за мысли навязчивые? – спросила она тут же с набитым ртом.

– Ерунда, – отмахнулась было Ирка, но мама тут же выпучила глаза, и Ирка поспешно добавила:

– Да бузина эта треклятая! Бабушка же просила её не трогать. Ни под каким видом. А я, ну…

– Ты тут теперь хозяйка, – мама пожала плечами и сунула в рот ещё сыра, – И юридически, и с моральной точки зрения. Танька в гробу видала всю эту колготню, мне тем более незачем. Так что…

– Но она же просила, – вздохнула Ирка, — Это что-то вроде… последней воли, – проговорила она уж совсем тихо.

Мама фыркнула, прикрыла рот рукой, быстро запила вином и потянула из пачки бумажную салфетку – боже мой, она и салфетки приволокла, подумала Ирка мельком с привычной смесью досады и нежности.

-Ира, я понимаю, что ты бабушку до сих пор боишься, но знаешь…

– Да что значит – боюсь?! – досада перевесила всё. Ирка машинально взяла бокал и допила, поморщилась, кинула в рот маслину. – Это же моя бабушка! Тебе напомнить, что я с ней первые шесть лет вообще жила?

– И она тебя порола поясом от своего платья, – кивнула мама. Ирке кровь бросилась в лицо. Пояс от платья она не помнила. Но мама была права, когда-то она бабушку ужасно боялась, боялась и любила одновременно. В бабушке всегда было что-то особенное, она была не как другие бабушки и люди вообще. Когда дед приводил Ирку домой из садика, она сразу бежала на кухню. Там бабушка курила у стола под открытой форточкой, поверх темного платья был надет зеленый фартук с красными бейками и двумя красными карманами.

– Ну, Ирина, каково было твоё поведение сей день? – спрашивала бабушка, – Принесла ли ты мне что-нибудь особенное?

Чаще всего Ирка несла «что-нибудь особенное» зажатым в кулачке от самого садика. Это могла быть скрепка, монетка, колёсико от игрушечной машинки, шайба или пуговица, неопознанный кусочек пластмассы или осколок чашки с узором. Насчёт осколков бабушка была умеренно строга: фарфоровые кусочки с рисунком брать разрешалось, стекло – ни в коем случае. Ирка протягивала бабушке потную грязную ладошку с «сокровищем», бабушка забирала его и придирчиво рассматривала, подняв тонкой загорелой рукой к свету из окна. Говорила:

– Н-ну, не знаю… Из такой штуки получится ли… Ладно, – сокровище опускалось в правый карман фартука, – Иди, мой руки. Для магии нужно время! – и Ирка бежала мыть руки.

Когда наконец все они (с чистыми руками и в домашнем) собирались на кухне, бабушка говорила:

– Сперва есть, потом посмотрим, что у нас превратилось, – похлопывая по карману. Снимала фартук, вешала его возле мойки, так что волшебный карман оказывался на виду, притягивая взгляд Ирки точно магнитом. Магия могла сработать, а могла и не получиться. Могла выдать простую карамельку, могла – шарик жевательной конфеты в слюде, а могла и настоящего «мишку на севере».

Изредка, когда Ирка приносила что-то действительно интересное (как в тот день, когда она нашла по дороге домой чью-то серьгу с большим овальным камешком), карман превращал особенно долго. Однажды бабушка заглядывала в него три или четыре раза, вздыхала, наконец, отправила Ирку в спальню, к книжкам. Позже дед позвал её на кухню, и из кармана (фартук был снова на бабушке) торжественно извлекли шоколадное яйцо. Шоколадные яйца Ирке до этого по малолетству ни разу не покупали, и она от радости аж завизжала…

– …но, в конце концов, – мамин голос ворвался в воспоминания, – Если хочешь – оставь его. Он, конечно, большую площадь занимает, но тебе вроде бы хватает для твоих посадок. С него, к сожалению, мусор в емкость сыплется – вечно в воде какая-то перхоть…

— Это просто чешуйки коры и листья, – Ирка взяла бутылку, разлила по бокалам, мама кивнула – спасибо. – Но дело в том, что наши новые соседи… Я же тебе рассказывала?

– Неважно, – отмахнулась мама, отпивая из бокала.

– Ну… одним словом, они завтра пригонят то ли трактор, то ли бульдозер и будут там всё чистить под ноль.

– Что, прямо ковшом? – изумилась мама. – Деревья?

– А? Нет, деревья они сперва повалят. Потом ковшом…наверное. Но этот куст, понимаешь, он же растёт прямо сквозь сетку. Часть у нас, часть там. Они, значит, зацепят это всё, и снесут нам забор…

– Не снесут, – мама заозиралась, ища сумку, кое-как дотянулась, вытащила сигареты. – Открой-ка окно.

– Ну мам! Если тебе обязательно надо курить, давай уже наружу!

– Там дождь, – мама сунула сигарету в рот, – В такую погоду даже хозяин собаку…

– Ладно, я поняла, я такая гадина, гоню родную мамочку на улицу, – Ирка вскочила, задев стол (закачалось, но не пролилось вино в бокалах), потянулась к окну и с некоторым усилием открыла половину старой рамы. В лицо пахнуло прохладой, сыростью с привкусом дыма и земли. Окна у них по-дачному открывались наружу, и их надо было фиксировать специальными крючками. Чувствуя в голове лёгкую одурманенность и вялость в пальцах, Ирка втолкнула грубый неподатливый крюк в петлю, шелушащуюся хлопьями старой краски (надо покрасить – машинально прошло где-то на заднем плане), и плюхнулась обратно на стул. Кстати, дождь уже опять не шёл.

– Спасибо, – кивнула мама, закуривая. Ирка вздохнула. Почему-то так получалось, что рядом с бабушкой мама всегда была как бенгальский огонь – искрила, кололась, шипела и слепила. Зато вот теперь, когда бабушки не стало, она как будто… погасла? Ирка чувствовала, что это не то слово. Жизнелюбия маме было не занимать по-прежнему, но теперь это Ирке всё время хотелось искрить, шипеть и плеваться жалящими брызгами рядом с ней, невозмутимой и уверенной в себе.

– Ну вот, сказала она, двигая туда-сюда бокал и глядя, как качается тёмная жидкость. – Значит, так или иначе, когда они будут на своей стороне куст сносить, они могут повредить забор, а наша часть куста тогда точно заболеет и может даже загнуться.

— Ну, ты в этом будешь не виновата, – пожала плечами мама, – Не в твоих силах решать за соседей.

— Это да, – Ирка допила свою порцию, – Но мне всё равно не даёт покоя – почему она так её охраняла, эту бузину? Я понимаю, если бы она хотя бы цвет на просушку собирала, но нет же.

— Может, у неё там труп врага под кустом закопан, – усмехнулась мама, а потом, наслаждаясь произведённым эффектом, с удовольствием расхохоталась:

— Ирка, ну и лицо, ты бы себя видела!

— Это не смешно, – обиженно сказала Ирка. Щёки у неё уже горели, и она осознавала, что опять выпила чуть больше, чем следовало.

— Да брось, – мама взялась за бутылку, посмотрела на просвет, поставила на место. Стряхнула пепел в опустевшее блюдце от пармезана (быстро же мы его умяли, подумала Ирка, когда успели). – Слушай! – она затянулась последний раз, вдавила окурок в блюдце и встала, – А пошли, правда, посмотрим?

Ирка вытаращила глаза:

– Куда? Там всё сырое, и вообще, что ты там сейчас найдешь? Ночь!

– Она мне ни разу не дала даже к забору пролезть, – мама уже протискивалась мимо Иркиного стула к выходу, – Я как-то раз просто пыталась из-под ближайших веток одуванчик выкопать, она и то меня чуть ли не веником оттуда отгоняла! – Ирка успела только подняться, а мама уже хлопнула дверью, выходя на веранду. Ирка постояла, потирая щёки ладонями, потом от души зевнула – с наслаждением, со сладкой судорогой, прошивающей мышцы от челюстных суставов до ключиц, с финальным щелчком зубов. Глаза чесались, нос затёк, идти в уличную сырость не хотелось вообще. Ирка встала коленом на стул, откинула крючок и закрыла окно. Оглянулась на стол – ещё оставалась ветчина на тарелке, немного бри в стеклянной розетке, остатки маслин. И чайник горячий, и заварка даже слегка перестоялась, но и тем лучше…

Ирка вздохнула и пошла на веранду. Отыскала у стены кроксы, надела, потом стряхнула их с ног и впихнулась в старые дедовы галоши. Сдёрнула с крючка рассыпающуюся от старости бабушкину ветровку и, ежась, вышла на крыльцо. Порыв ветра взъерошил ей волосы, поднял чёлку и заставил рассыпаться как попало.

Мама стояла на дорожке возле куста. Её было едва видно – за границами очерченного фонарями круга всё тонуло в глубокой темноте. Ирка вернулась на веранду и щёлкнула выключателем – снаружи моментально стало темно. Она снова вышла на крыльцо, готовая услышать громкие упрёки, но её родительница так же молча стояла в глубине сада. У лица слабо светился красный огонёк сигареты. Ирка посмотрела наверх – там было так же беспросветно. Серые тяжёлые тучи, похоже, медленно ползли куда-то на восток.

Осторожно ступая по мокрой дорожке, она прошла мимо поникших и растрёпанных рядов салата, мимо укропа, который замер, весь покрытый каплями. Мимо чуть прибитого дождём горошка и бодро торчащих острых листьев ирисов. Пахло землёй, чем-то цветущим, грибами. Потом запахло сигаретным дымом, зашипела и вспыхнула ярче от затяжки сигарета.

– Ты как-то много стала курить, – сказала Ирка, подходя ближе. По ногам мазнул какой-то мокрый сорняк, и она отступила в сторону. Мама протянула руку и затушила окурок о ствол яблони. Сунула погасший прямо в задний карман джинсов и спросила:

– А ты сама-то хоть раз его целиком обходила?

– Я же тебе говорила, – Ирка переступила с ноги на ногу. В галошах было прохладно. – Не получится там «вокруг», он прямо возле ограды растёт, и часть побегов на ту сторону.

– Ну ладно, – сказала мама, наклонилась и нырнула под нижние ветки, которые тут же затряслись, обрушивая вокруг водопады брызг.

– Мам! – в ужасе заорала Ирка, отпрыгивая. – Мам, ты чё! Там же мокрое всё!

– Да вообще, кабздец, мне уже за шиворот налило, – отозвалась та из-под куста, – Ты там постой, я сейчас… только до забора доберусь…

– Стой! – Ирка собралась с духом и нырнула под куст. Часть воды уже успела упасть на землю, так что ей досталось не слишком много, но старая ветровка промокла моментально. Под кустом было темно – глаз выколи, и Ирка скорее шестым чувством, чем зрением догадывалась, какое из невнятных пятен впереди – подошвы материных кроссовок. Она потянулась и схватила её за ногу. Происходящее было дико, глупо и небезопасно, и Ирка совершенно не понимала, как это остановить.

– Пусти, – мать лягнула её руку, легко освободилась и продвинулась куда-то дальше в заросли. Ирка попыталась на корточках двинуться дальше, но перед её носом внезапно закачалась толстая ветка, и она от неожиданности плюхнулась на колени. Бриджи мгновенно промокли.

– Мам, ну хорош! Ну правда, ну чего сейчас-то! До утра нельзя подождать?

– Отстань, – ветки трещали, на Ирку снова и снова сыпались каскады капель. Смутные пятна кроссовок растворились в темноте. Ирка отвела вверх ветку-преграду и, сцепив зубы, поползла на четвереньках глубже. Почва тут была переплетена корнями и корешками, поросла мхом, напиталась водой, и потому была как небрежно отжатая посудная губка. Мамин голубой джемпер вроде бы маячил неподалёку, и Ирка снова наугад протянула руку, но промахнулась и схватила ветку. Перед глазами всё качалось, мелкие капли летели в лицо и волосы.

– Мам! – позвала она.

– «Мам, мам!» – передразнил нарочито скрипучий голос из куста. – Тебе что, пять лет? Иди в дом!

– Как же я тебя тут одну оставлю… – «пьяную», чуть не сказала она, но вовремя прикусила язык и проползла ещё под одним могучим суком. Где-то позади торчащая ветка зацепилась за капюшон. Ирка дёрнулась и чуть не упала плашмя, но наткнулась на другие ветки и повисла, беспомощно хватаясь руками за что попало. Попали какие-то мелки побеги, они прогибались и ломались под её пальцами, и воздух наполнился острым, терпким ароматом. Наконец она смогла кое-как устроиться на коленях, дотянулась и отцепила капюшон и прижала к земле низко торчащую ветку. Призрачное пятно свитера медленно зашевелилось, затрещала очередная ветка. Ирка открыла было рот, но снова окликать не решилась. И правда, как маленькая… А она-то сама! Да обе же хороши…

– Мам, ты знаешь, сейчас ночь и дождь, а мы с тобой сидим в грёбаном кусте.

– В очень большом грёбаном кусте, – отозвалась мать, – Ты знаешь, это совершенно невероятно, но я не вижу сетку. Забор я не вижу вообще, понимаешь?

– Да там он, просто темно же, – устало ответила Ирка. В носу засвербело, она схватилась за переносицу, но чихнуть не вышло. Опуская руку, она вдруг поняла, что видит свои пальцы. Что-то изменилось; впереди, за кустами, за мешаниной побегов, за темной массой деревьев на соседнем участке показалось какое-то невнятное зарево. Ирка посмотрела наверх и в частой путанице веток увидела кое-где острые искры звёзд. Тучи ушли.

– Вылезай, а? – почти безнадёжно попросила она. В ответ послышался резкий щелчок зажигалки и тихое потрескивание закуренной сигареты. Ирка вздохнула и полезла дальше. Одну ветку прижать, другую приподнять, ещё одну отодвинуть… Голубое пятно джемпера стало видно лучше, потом в темноте вдруг проступил подсвеченный сигаретой профиль. Ирка замерла на четвереньках. Сверху закапало, сигарета с шипением погасла. Ирка было протянула руку, чтобы потрогать маму за плечо, но вокруг неподвижной тёмной фигуры вдруг обозначилось странное слабое сияние.

Ирка медленно осела на пятки. Она уже совершенно промокла и замерзла, так что её уже с минуту подергивало неприятным мелким ознобом, но теперь что-то произошло. Бесполезно было говорить «просто две выпивших женщины зачем-то залезли в кусты» – теперь было не просто глупо, теперь стало страшно.

– Что тебе бабка сказала? – спросила эта неподвижная, озарённая ореолом фигура, которую отделяли от Ирки всего несколько кривых сильно ветвящихся сучьев. – Что она сказала про соседей? Как соседи с бузиной связаны? Ты же к ней ездила до последнего. Сидела, разговаривала.

– Да я не поняла ничего, – прошептала Ирка. Сияние меж тем поднималось, становилось ярче, теперь обливая ветки и листья, завитки волос, прямой нос, поднятый к небу, твёрдую линию подбородка и напряжённый мускул на шее. Ирка поняла, что отодвигается назад, прочь, как будто пытается сбежать, проснуться от кошмара, и опять кружилась голова и чесались глаза.

– Что она сказала? – голос был холодным, холоднее падающих с веток капель.

– Что тут проход на ту сторону, но в него нельзя. Что соседи узнают про… ну, она сказала – Прознают про Натку. Сказала, «её туда тянет, чует кровную связь». Мам, это бред, ну правда, ну она же была совсем в деменции, ну ты чего!

– Не всё, – сказала мать хрипло, – Не всё, договаривай.

– Да чего там договаривать, она себе придумала какую-то фигню! – в отчаянии воскликнула Ирка, – Придумала, понимаешь, потому что, ну, ты же сама рассказывала, что ты типа недоношенная родилась, а на самом деле просто у них с дедом отношения начались до свадьбы, ну и вот… Тётя Таня сказала, что как-то давно слышала, как они с дедом ругались, и он ей припомнил про какого-то бедового типа, а она ему посоветовала пойти да убедиться, что соседний дом заколочен много лет, типа «ещё до наших девчонок».

– То есть, папа считал, что я не его? – спросила мать тихо.

– Н-ну… не знаю… Но просто, понимаешь, эта бузина – прямо идея фикс какая-то, и соседи, и дом этот заколоченный… Хотя я точно помню, что, когда я маленькая была, туда приезжал… кто-то… Да же?

– И когда я маленькая была, – задумчиво ответила мать, – Ладно, кис, ты всё-таки иди в дом.

С этими словами тёмный силуэт гибко развернулся и ввинтился в заросли ещё глубже. Ирка немного посидела, безнадёжно наблюдая, как её мать исчезает в переплетении веток, освещённых непонятным светом. Она попробовала полезть за ней, но ветки перекрещивались там и тут, лезли в лицо, цеплялись за одежду, а свечение становилось всё сильнее, лезло в глаза, сбивало с толку. Треск веток и шелест листьев затихли, и Ирка услышала, как мамин голос где-то довольно далеко произносит: «А, вон оно что… Ну, ладно, посмотрим».

– Мама? – позвала она.

– Иди домой, котик. Тут проход есть. Я пройдусь немного и вернусь.

Ирка в ужасе ломанулась как попало вперёд, получила в лоб толстенной веткой и неловко свалилась на бок. В глазах плавали серебряные искры. Она пошарила вокруг, ощутила, что сбоку вроде бы ветки торчат пореже, и после некоторых усилий выползла из-под кустов куда-то вбок. Почувствовав под пальцами знакомые шершавые стебли, она поняла, что полулежит на высокой кабачковой грядке. Голова гудела, спину ломило и опять напрочь заложило нос. Ей удалось встать, и тут она поняла, что из-за деревьев и кустов безумным фонарём горит огромная полная луна.

– Бред какой, ну и бред, – прошептала она, едва сдерживая слёзы. Постояла, прислушиваясь. Царила нереальная тишина. Всё вокруг замерло неподвижно, и Ирка слышала своё дыхание и ощущала пульсацию в голове. Становилось, кажется, всё холоднее, и, не дождавшись какого-то знака или события, она повернулась и медленно потащилась к темному дому.

Одежду она скинула всю до нитки на веранде. Дрожа от холода, обхватив себя онемевшими руками, добрела до нижней спальни, влезла под одеяло и свернулась калачиком.

Кажется, вскоре снова пошёл дождь.

Грубое механическое рычание, возгласы людей и треск дерева какое-то время врывались в Иркины сны, заставляя видеть странные гротескные сюжеты. Ей снилась гигантская белая собака с красными глазами, которая, рыча, рыла когтистыми лапами землю вокруг дома. Дом трясся, трещал, и наконец начал заваливаться на бок. Ирка заорала и проснулась.

Взрёвывал и скрежетал какой-то механизм. Невнятно перекрикивались люди. Ирка кое-как разлепила глаза и поняла, что уже день. Горло неприятно першило, одну ноздрю совершенно залило. Ирка медленно села, потёрла глаза, зевнула. В затылке медленно перекатывалась несильная боль, но в целом, учитывая обстоятельства, всё было не так уж плохо.

Потом Ирка осознала, что шум снаружи – это, вероятно, тот самый соседский трактор.

Потом Ирка вспомнила, что её мама вчера залезла в кусты, нашла в заборе дыру и ушла бродить по соседнему участку бог знает зачем, бросив её одну.

Жалобно застонав, Ирка выбралась из постели, вытащила из дряхлого комода какие попало трусы и футболку и вышла в гостиную, оглядываясь в поисках бриджей. Тут до неё дошло, что они, видимо, всё ещё валяются мокрые на веранде. Чертыхнувшись, она вернулась к комоду и вытащила застиранные джинсовые шорты с булавкой вместо пуговицы.

В южную сторону веранды били яркими снопами лучи солнца. Иркиных вещей на полу, как ни странно, не было. Зевая и потирая глаза, она вышла на крыльцо и от удивления забыла закрыть рот.

Соседнего сада не было. На голой земле, там и тут замусоренной сучьями, ветками и другими обломками, ворочался старый синий трактор, стреляя дымным выхлопом и сгребая в кучу поверженные яблоневые стволы, выдранные с корнем кусты, поломанную малину, кирпичи и доски. В дальнем конце участка стоял, как обобранный бедняк, небольшой облезлый дом. Закрывавшие его деревья были спилены, кусты выдрал ковш трактора, заодно сломав тёрн, выросший когда-то вплотную к входной двери. Обломок торчал острой костью. Ирка постояла немного, разглядывая частично провалившуюся крышу. Не такая она и высокая была, кстати, и не деревянная, а крытая гнилым рубероидом. И памятных цветных стёклышек не было в переплётах веранды, обычное мутное и побитое местами стекло. Что-то вроде разочарования пополам с досадой на себя просочилось из глубины – как кислая отрыжка, как похмелье.

Ирка отвела взгляд и увидела маму. Та стояла напротив куста бузины, курила. Куст уменьшился вдвое, всю его «соседскую» часть содрали почти по сетку. Ирка пошла по дорожке босиком, осторожно ступая по уже подсохшей отсыпке. Солнце тут же облепило её своим жаром, легло горячей тяжестью на затылок и плечи.

Мама обернулась ей навстречу. Выглядела она так себе – волосы растрёпанные, под глазами круги, губы бледные – но при этом выражение лица у неё было до смешного довольное.

– Ну, смотри, – она ткнула рукой с сигаретой в сторону возящегося с рёвом трактора, – Ободрали твой куст с той стороны, как миленький. И знаешь, что?

– Что? – слабая боль дернула связки, но солнце грело как сумасшедшее, выгоняя из тела зарождающуюся простуду.

– Нет там дыр в заборе.

– Нет дыр? – растерялась Ирка, – А куда ты вчера лазила?

– А я лазила? – мама посмотрела на неё темными смеющимися глазами.

Ирка не задала первый пришедший в голову вопрос. Не задала второй. Подумала, гладя, как становится всё выше куча растительных обломков и мусора под ковшом трактора. У той части участка, что выходила к проезду, эмоционально обсуждали что-то человек-сосед и бригадир рабочих, оба махали руками и тыкали в какую-то бумагу, но голосов было не разобрать за звуком мотора.

Ирка повернулась к маме и спросила:

– Ты что-то узнала? Нашла?

– Что-то, – мама привычно погасила окурок о ствол и сунула в задний карман джинсов. – Бузину надо оставить. И… не бери в голову, кис, это всё дела давно минувших дней. Деда давно нет, бабушки теперь тоже, а для нас с тобой всё это неважно, – она шагнула к Ирке, обняла её мимолётно, потрепав по спине, как щенка или котёнка – как она всегда делала! – и пошла в дом. Уже от крыльца крикнула «Пошли чай пить» и хлопнула дверью, оставив Ирку любоваться грубыми танцами трактора и препирательствами мужчин.

Ирка снова посмотрела на дом. Как же ей помнилось совсем не то, что на самом деле? Она бездумно шагнула с тропинки и подошла вплотную к кусту. Присела на корточки, заглянула под ветки. Конечно, ничего там не было: тень, влагой дышащая земля, шелест листьев и солнечные пятнышки на ветках. Ирка медленно поднялась, упираясь в колени ладонями. На какой-то миг её взгляд скользнул по верхушкам качающихся веток, и она как будто увидела – высокая деревянная крыша, леденцовые блики на красных, желтых и розовых ромбиках стёкол, белые кружева резьбы над крыльцом…

Она сморгнула и всё пропало.

Некстати она вспомнила бабушкино «для магии нужно время», и почему-то подумала, что, наверное, иногда время магии просто проходит, и его больше нет.

Окно, выходящее на дорожку, со стуком распахнулось, и её мама – как обычно, весёлая и довольная жизнью – выглянула, чтобы закрепить раму крюком. Закрепила, помахала Ирке – мол, давай, иди! – и скрылась внутри. Ирка подняла руки, взъерошила короткие волосы от затылка ко лбу и пошла к дому.

Наверное, новые соседи скоро разберут и дом, и памяти о прежних хозяевах не останется вовсе…

Главное – не трогать бузинный куст.