Соседка

Покой — вот всё, что ей было нужно от ноября.

Московская суета, вечные дедлайны и звонки любовника, который давно стал привычкой, — всё это осталось там, за тысячу километров. Она приехала, когда курорт уже опустел, когда туристы разъехались по своим городам и квартирам, а море, освободившись от них, наконец-то обрело право шуметь просто так, для себя.

Ее номер с балконом, смотрящим на закат, и тишина, нарушаемая только криками чаек да редким хлопаньем дверей — все это было лучшей декорацией для писателя. Она разложила ноутбук на небольшом круглом столике, поставила чашку с кофе — полную, чтобы дарить иллюзию ритуала, — и вдохнула. Глубоко. Впервые за долгие месяцы.

Под столом поселилась стеклянная банка с окурками — ее личный алтарь декаданса. Она была счастлива — полное одиночество, полное погружение. Она думала, что эта элегия будет звучать вечно.

Но через неделю она услышала за дверью шаги и резкий голос администраторши. Она подошла к двери и прислушалась — по обрывкам фраз и звяканию ключей, она поняла, что у нее появилась Соседка.

Ее появление было как вторжение. Как знак, что покой тебе по-настоящему не принадлежит.

Уже через полчаса на соседнем балконе началось шевеление, от которого ее отделяла лишь тонкая полоска кованых перил. Соседский балкон был не просто продолжением ее писательской мастерской — местом грез и частых перекуров, он дарил ей маленький кусочек моря.

Соседка начала обживать пространство немедленно. Она застелила стол моющейся скатертью в цветочек — дешевой, яркой, провинциальной, на которую поставила три горшка с какими-то толстолистыми растениями, кажется суккулентами.

Но к вечеру цветы исчезли. А к обеду следующего дня появились снова.

«Она выносит их погулять», — мелькнуло в голове писательницы, и эта мысль прозвучала для нее так же нелепо, как если бы соседка выгуливала на поводке кота.

Потом среди безликих махровых полотенец, вывешенных для просушки, появилось кружево —лифчик с изящной вышивкой, и такие же эффектные трусики. Они колыхались на ветру нагло, вызывающе, интимно, как черный пиратский флаг.

Нижнее белье вызывало у писательницы отвращение. Не моральное, а какое-то физиологическое, глубинное. Как будто это кружево обнажало ее собственную ущербность. «На скромные гонорары такое не купишь» — злилась она. Ее нижнее белье было серым и функциональным, как скафандр, и не предполагало зрителей.

А еще через пару дней на соседском балконе появился вязаный мишка.

В нелепом сиреневом платьице.

Он «гулял» на балконе вместе с цветами, привалившись к спинке пластикового стула, и смотрел на писательницу стеклянными глазами. А к вечеру исчезал, как и другие артефакты.

Этот абсурдный ритуал сводил ее с ума.

«Кто она?» — пыталась понять писательница. Сумасшедшая старуха? Или тонкая натура, играющая в наивность? Или это спектакль? Мистификация, разыгранная специально для меня?

С этого момента она начала охоту. Ее жизнь превратилась в ежеминутное выслеживание той, что жила по соседству. Это стало навязчивой идеей, профессиональным зудом, который она оправдывала тем, что «писатель должен изучать человеческую природу», «копить материал» и «наблюдать за типажами». Но на самом деле это было другое — Соседка зацепила ее за живое, и она дергалась на этом крючке, как глупая рыба.

Она жаждала ее увидеть, но Соседка была тенью — стоило писательнице выйти, как та растворялась в воздухе.

Писательница выносила на балкон ноутбук, и закутавшись в плед от штормового, пробирающего до костей, ветра, часами стучала по клавишам. Она ждала, мерзла, и курила одну за другой. Но ничего не происходило.

Но стоило ей отлучиться по нужде, сбегать за бутербродом или щелкнуть чайником, — и цветы стояли уже чуть иначе.

Она перестала есть. Перестала спать. Перестала отвечать на сообщения любовника. Ее вселенная сузилась до размеров соседского балкона. До расписания выгула цветов и игрушки.

Она хотела уличить, сорвать маску. И наконец-то за всей этой мистификацией увидеть лицо злобной, некрасивой женщины.

Это была война нервов. И писательница ее проигрывала.

Но удача ей все-таки улыбнулась.

Ночью, когда небо стало черным, и в окно полетели горсти дождя, писательница вышла посмотреть на разгуливавшуюся стихию.

Соседка сидела на стуле. В тусклом свете, льющегося из соседского номера, писательница увидела ее силуэт — сутулые плечи, длинные волосы — распущенные, седые, как паутина. Вязаная нога мишки безвольно свисала с ее колен.

Сердце писательницы заколотилось.

— Добрый вечер! — сказала она довольно громко для ночного приветствия.

Но ответа не последовало. Ни поворота головы. Ни единого движения.

Соседка сидела неподвижно, как белая статуя. И тишина казалась такой плотной, что писательница почувствовала, как по спине бегут мурашки.

Она метнулась в номер, захлопнула балконную дверь и прижалась к ней спиной, слушая свое сердцебиение. Ей показалось, что она увидела призрак.

С этого момента любопытство сменилось страхом.

Теперь она боялась выходить на балкон. Боялась снова увидеть эту неподвижную фигуру. Боялась, что однажды она повернет голову — и писательница увидит то, чего не должна увидеть. Она перебирала варианты, как четки. Строила гипотезы, одну страшнее другой. И каждая из них была только частью правды.

В конце ноября Соседка исчезла так же внезапно, как и появилась.

Утром писательница выглянула на балкон и не увидела ни скатерти, ни цветов, ни мишки. Только серое небо и маленький кусочек моря, если перелезть через перила и встать на цыпочки.

И вот парадокс: с ее отъездом, который был желанным подарком судьбы, окончательно ушел и ей покой. Тот самый, ради которого она ехала за тысячу километров. Призрак Соседки поселился в ее голове прочнее, чем все ее виртуальные миры. Она не могла работать, не могла думать.

Мир без Соседки стал плоским. Пресным. Ненужным.

Она должна была узнать. Должна была понять. И поставить точку.

Она покопалась в шкатулке и выбрала колечко — дешевое, но блестящее, подаренное любовником через год после их знакомства, — и пошла к администраторше. Пожилая дама в крупных бигудях сидела за стойкой и листала ленту в телефоне.

— Простите, — сказала она сдержанным, официальным голосом, которым обычно говорят полицейские или представители социальных служб.

— Как связаться с женщиной из соседнего номера? Она, видимо, съехала, а вчера я нашла вот это.

Писательница протянула ладонь, и кольцо сверкнуло.

— Хочу вернуть. Дорогая, наверное, вещь...

Администраторша подняла на писательницу глаза и скользнула оценивающим взглядом по кольцу.

— Вряд ли это ее. Верочка не носит украшений.

«Верочка…» — мелькнуло в голове писательницы.

— А вы не знаете, куда она уехала? Может, контакты остались?

— Она сказала, больше не приедет, — ответила администраторша, — Двадцать лет сюда моталась, мыкалась, но теперь говорит, все.

— А почему двадцать?

— И контакты мы не даем, — Администраторша сделала вид, что не услышала моего вопроса, и ее лицо стало непроницаемым.

Писательница ушла ни с чем, но в голове уже созрел новый план.

Она дождалась ночи. Дождалась, когда администраторша уйдет в свой номер, когда в холле погаснет свет и только дежурная лампа будет гореть за стойкой.

Она знала, что ключи от свободных номеров висят в деревянном ящике, на стене, рядом с часами и прошлогодним календарем. Она видела этот ящик каждый день, проходя мимо.

Писательница проскользнула за стойку, бесшумно, как вор, и открыла ящик. Он скрипнул дверцей. Она оглянулась на номер администраторши и прислушалась — настенные часы отсчитывали секунды. Ее рука заскользила по ключам. Второй. Двенадцатый. Двадцать второй — ключ от соседнего номера.

Она сжала его в кулаке и быстро поднялась по лестнице.

Соседний номер был абсолютно стерилен — кровать, тумбочка, круглый столик. Она уже хотела уйти, как взгляд упал на стул. На стуле сидел вязаный мишка со стеклянными глазами.

Писательница схватила его — мишка оказался теплым на ощупь, — быстро закрыла дверь и вернула ключ на место. Кажется, все прошло незаметно для посторонних глаз.

Она закрылась в своем номере и включила свет. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжелым молотом.

Она присела на кровать и только сейчас заметила — к вязаному платьицу, ржавой английской булавкой, было приколото бархатное сердце с вышитой гладью надписью: «Дочке Машеньке. Ноябрь, 1995».

Писательница сжимала в руках чье-то оставленное счастье, и чувствовала, как ее собственное дает трещину.

На следующий день она вышла на балкон и закурила. Потом на столике появился ноутбук, неоткрытая пачка сигарет и еще один стул — для вязаного мишки. Его взгляд больше не казался ей стеклянным, а платье не раздражало безвкусицей.

Она не знала, о чем будет новая история, но ей хотелось, чтобы она была о любви.