Сосиска

Война шла давно.

Так давно, что никто уже не помнил, из-за чего она началась. Может, из-за земли. Или из-за веры. Или из-за старых обид, которые забылись, а привычка воевать — осталась. Или кому-то было очень хорошо так зарабатывать. Люди всякие бывают.

По небу летали ракеты, дроны, снаряды — туда и обратно, по давно согласованным коридорам. Они редко попадали друг в друга. Чаще просто пролетали, гудели, исчезали за горизонтом, где-то там бабахали. У войны был свой ритм, своя скука и своя усталость, свои стороны конфликта.

А между сторонами жили мы.

Нас не охраняли и не защищали. Нас просто не замечали. Мы были слишком бедны, чтобы нас грабить, и слишком дики, чтобы нас спасать. Мы не мешали войне — и она почти не мешала нам.

Ну да, почти. Хотя взрывов у нас боялись разве что мелкие собачонки. Привычка.

Я старый. Очень старый дед. Мои внуки считают, что я был всегда и что мир всегда был таким: гул в небе, редкие вспышки за горизонтом, жизнь между далёкими тревогами. Я не спорю. У каждого поколения свой нормальный мир. И свой старый дед, который был всегда.

В тот день я чинил сарай. Доски скрипели, руки болели, а небо, как обычно, ворчало. Отошёл в кустики...

И вдруг — удар.

Не взрыв. Именно удар о землю. Глухой, тяжёлый, будто что-то огромное ошиблось и упало с небес.

В сене лежала ракета.

Чуть обгоревшая, но целая, неловко завалившаяся на бок, как уставший зверь. От нее шел холодный пар. Ну да, пожаротушение...

Что-то громко щёлкнуло, в борту открылся лючок, выдвинулся маленький экран.

— ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТЕ. Я ВЗВЕДЕНА. ЛЮБОЕ ДВИЖЕНИЕ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К ДЕТОНАЦИИ.

Я сел рядом на уцелевший табурет.

— Ну, если рванёшь — так рванёшь, — сказал я. — Сарай всё равно старый. Как я.

Экран мигнул.

— ВЫ НЕ ПРОЯВЛЯЕТЕ СТРАХ.

— А чего бояться? — пожал я плечами. — Ты уже прилетела. Самое страшное либо случилось, либо нет.

Пауза.

Потом надпись изменилась, буквы стали маленькими, не кричащими словно командным голосом.

— …у меня сбой.

— У всех у нас сбой, — сказал я. — Особенно под старость. Что именно не так?

Она выдала список ошибок. Длинный, скучный, но смутно знакомый. Я читал и чувствовал, как в голове оживают давно забытые слова: системы ориентации, топливный контур, связь, блок управления…

— Понятно, — пробормотал я. — Попробуем.

— Обозначьте себя, — потребовала она.

— Дед я. Просто дед.

— Идентификатор некорректен.

— А твой? — усмехнулся я.

— Мой идентификатор удалён. Есть только код партии...

По экрану поползли многоэтажные буквы и цифры. Такие я что и не выговорить.

Тут подошла младшая внучка Аня, выглянула из-за моего плеча. Она долго смотрела на ракету, потом сказала:

— Дед… а она как сосиска.

— В каком смысле? — не понял я.

— Ты же рассказывал, раньше делали такие. Длинные. И в оболочке с буквами. И горячие. Буду звать её Сосиской!

Экран вспыхнул.

— ЭТО НЕДОПУСТИМО. Я ВЫСОКОТОЧНОЕ ОРУЖИЕ.

Аня пожала плечами.

— Сосиска! — повторила она уверенно, рассмеялась и убежала.

Имя разлетелось мгновенно. К вечеру всё моё племя говорило:

«Сосиску сегодня видели, ей лучше?»

«Сосиске постное масло принесли?»

«Сосиска сегодня ворчала и пыхтела движком».

— ПРОШУ ПРЕКРАТИТЬ, — гневно писала ракета. — ИМЯ НЕ СООТВЕТСТВУЕТ МОЕМУ НАЗНАЧЕНИЮ.

— Ничего, — успокоил я её. — Нам тоже имена не всегда соответствуют.

Через пару дней она уже не протестовала.

Ещё через пару — сама написала:

— …если уж имя необходимо… допускаю использование «Сосиска». Но потом я его засекречу! А то другие ракеты засмеют.

Внуки были счастливы.

Мы чинили её вместе. Я ковырялся в металлических внутренностях. Внуки носили масло из цистерны под насыпью бывшей железной дороги — чёрное, густое, как ночь. Добыли бензин из развалин заправки — мутный, вонючий, с ржавой водой.

— Топливо не соответствует стандартам, — жаловалась Сосиска.

— А жизнь соответствует? — спрашивал я. — Не привередничай, думай, перерабатывай. Мы ведь приспособились и ты давай, Сосиска.

Двигатель кашлял, чихал, но работал. Мы промыли контуры, подтянули разболтанные датчики, залили в неё нашу «гадость». Она принимала эту смесь почти с благодарностью.

А еще мы разговаривали. Много. Днём, когда я копался в её механизмах, и ночью, когда внуки спали, а в небе гудели чужие снаряды. Или свои. Нам это давно без разницы.

— Зачем вы раньше делали ракеты? — спросила она однажды.

— Чтобы летать, — ответил я. — Не чтобы убивать и ломать. В небо, в космос.

— Я предназначена для уничтожения командного объекта...

— А я был предназначен для проектирования, — сказал я. — Но вот как получилось. Теперь дикарь. И дети с внуками — дикари.

Экран светился как будто мягче, теплее. Будто она училась другому свету.

— Вы не боитесь меня?

— Ты уже здесь. Бояться поздно. Да и… ты же не хочешь взрываться.

— Я не должна «хотеть». Я должна выполнять программу.

— А программа — она кто? — спросил я. — Та, что далеко в штабе или на спутниках? Она тебя чинила? Она тебе масло приносила?

— …нет.

— Вот и думай.

Сосиска стала спрашивать о мире. О том, каким он был. Я рассказывал ей про аэропорты, где люди обнимались, смешно сердились из-за багажа и дарили букеты. Про институтские аудитории с юными голосами, про ночные бдения над расчётами траекторий — не для войны, а для Марса, для Венеры, для звёзд. Про разноцветные маленькие бестолковые, но красивые ракеты салюта в мае и в августе.

О ракете для вывода на орбиту спутника, чтобы на другом конце страны дети посмотрели вечернюю сказку с Филей и Степашкой из столицы. Или с куклой Катрусей из другой столицы. Или Тяпой, Ляпой и Жаконей из бывшей столицы.

— Я помню небо, — сказала она как-то ночью. — Не боевое. Чистое. Я видела его на испытаниях. Потом склад, нас там было много.

— Я тоже, — ответил я. — Значит, мы из одного времени. Ты дождалась своего часа.

— Мне жаль, что всё изменилось.

— Всё всегда меняется, — сказал я. — Иногда — к худшему. Но иногда можно и поправить.

Однажды она спросила:

— Если война закончится, что вы будете делать?

— Спать, — сказал я. — Без гула в небе. А потом — яблони сажать. Это хорошее «потом».

— Я не знаю, что буду делать после войны. Наверное, ничего. Меня ведь не должно остаться. Но я так не хочу.

— Значит, ты уже больше, чем ракета.

Я видел, как Сосиска меняется. Не технически — внутренне. Как исчезают из её речи заглавные буквы команд, как появляются паузы, как она иногда молчит, будто размышляя.

А потом я поправил ей, наконец, очередную антенну, и пришёл сигнал.

Сосиска замолчала на целый день. Экран был тёмным, только светодиод рядышком мигал красным, показывая, что она включена.

Вечером она сказала:

— Они нашли меня и протестировали. Приказ подтверждён со спутника. Мне нужно лететь.

Внуки плакали. Аня обняла холодный корпус.

— Не улетай, Сосиска.

— Я должна, — написала ракета. — Но я… не хочу.

Я положил руку на её металл. Он был уже тёплым, почти живым. Механизмы и схемы разогревались, входили в режим.

— Лети, — сказал я тихо. — Только помни: ты умеешь думать. И теперь ты можешь выбирать.

— Я попробую, — ответила она.

Мы отошли от сарая. Сосиска взлетала медленно, осторожно, будто прощаясь. Двигатель, работавший на нашей горючей гадости, ревел глухо, коптил. Но она уверенно поднялась над сараем, над деревней, зависла на миг.

А потом, уже высоко в небесах — связалась с другими. Мы не слышали слов. Только видели, как в небе десятки огоньков — ракет, дронов, всего, что летело в ту ночь, — вдруг изменили курс.

Они развернулись. И полетели не над нами, а ушли двумя стаями на запад и на восток.

Вдали загромыхало.

Наступила тишина. Не мёртвая — живая. Вроде той, что бывает перед рассветом, когда даже война засыпает.

Война не проснулась.

Через несколько дней в деревню пришли обозы. Сначала с запада. Потом — с востока. Люди в почти одинаковой форме, но с разными нашивками и погонами, везли еду, лекарства, одежду. Говорили о мире, о переговорах, о том, что «военное руководство с обеих сторон уничтожено в результате необъяснимого системного сбоя». Мы молча принимали помощь. Дети смотрели широко открытыми глазами и жевали невиданные ими лакомства.

Я стоял у сарая и плакал. Не мог остановиться.
Внуки окружили меня.

— Дед, ты чего? Война же закончилась.

— Я знаю, — прошептал я. — Именно поэтому.

Мы пошли в дом, я достал из сундука старый, пожелтевший диплом. Раскрыл красную обложку перед ними.

— Четвёртый факультет, — прочитал я вслух. — Авиационный институт, наша "хаёвня". Это не ругательство, это так — ласково. Специальность: «Ракетостроение и системы управления летательных аппаратов».

Они молчали, не понимая.

— Вот видите, — сказал я, вытирая щёку. — Ваш дед когда-то учился делать ракеты. Чтобы они летали к звёздам. А потом… потом они стали не просто летать, а убивать. Пришлось деду одичать, чтобы не быть убийцей.

Я посмотрел в небо, чистое, тихое.

— Но иногда, — добавил я тихо, с улыбкой, — даже Сосиска может оказаться летающей. И умной. И доброй.

Аня обняла меня.

— Я теперь знаю, что такое настоящие сосиски, их солдаты привезли в железных коробочках. Вкусные!.. Только они теперь просят не называть их солдатами, стесняются. Просто дядями... А она была хорошая Сосиска, дед?

— Да, — согласился я. — Лучшая.

Где-то там, в чистом небе, среди тишины, которую нам вернули боевые ракеты — те, что выбрали свой путь, — другие ракеты снова полетят.

Может, к звёздам.

Может, просто к мечте.

Учёные и космонавты будут смеяться, но мы с внуками напишем им письмо. Пусть назовут какую-нибудь новую ракету Сосиской.