Сосуд для фамильяра

Мой маленький магический друг всегда выручал меня из самых разных передряг… Утешал в печали, боролся с утреней ленью и скрашивал скучные вечера. Вот только жизнь его была мимолетной, как сон.

Первого фамильяра юный волшебник воплощает эмпатической энергией, уже освоив азы трансформации, в старшей школе, когда сможет удержать импа несколько месяцев. Но даже у взрослого мага помощник живет не больше года.

Мои родители и подумать не могли, что бабочка, порхающая над колыбелью – ни что иное, как призванный дух. Но стоило мне уснуть, как голубая морфо развоплотилась. Мать забила тревогу, едва мотыльков сменили мелкие птички и мышки. Утро начиналось с рева – ведь вчерашний дружок исчезал с завидным постоянством.

Мама вздохнула с облегчением, когда крошечный черный терьер продержался неделю. Но песик исчез на 8й день, а горе было еще сильнее, чем из-за крох-однодневок. Эксперты по магическим расстройствам только разводили руками. Даже специальный диагноз для меня придумали – спонтанный гиперэмпатизм.

После терьера возник говорливый скворец. Котенок, кролик, лемур, голубь, какаду и ворона. Каждому по кусочку от любящего сердца. Я вычерпывала резервуар эмпатии с катастрофической скоростью. После 15-го кота мне казалось, что я лишилась проклятого свойства привязываться к импам. Теперь меня сопровождали богомолы, пауки и рептилии. Родители присматривали колледжи для некромантов, а по ночам молились, чтобы я не превратилась в малефика, ведь на карьеру белого мага не хватит эмпатии. Но больше всего их пугали мои новые фамильяры.

Очередной доктор эмпатических наук заявился нежданно. Худой, желчный, в старомодном сюртуке, с пухлым портфелем и в теплой мантии из серого твида. Он решительным шагом подошел к аквариуму и постучал по покровному стеклу.

Нечто, блестящее, как пиявка, проскользнуло в расщелину между камней.

— Не слишком практично, — хмыкнул гость.

Я пожала плечами. Определенно, он принял моего дружка за глупую рыбешку.

Извиваясь угрем, Кали доплыла до коряги и с шлейфом зеленого ила вырвалась на бережок. Тварь замерла под лампочкой, фыркая и тихо ухая. Бледный нос ежился, будто ощупывая ауру эмпатолога. Довольно повизгивая, Кали расправила полупрозрачные уши с голубыми прожилками. Третье веко обнажило красный фасетчатый глаз. Чешуйки вытянулись иглами, а тонкий хвост поблескивал липкой слизью. Она присела и стала намывать мордочку крошечными ладошками.

Доктор опять забарабанил по крышке. Розовый язык развернулся рулеткой, шлепнулся об стекло и, чмокнув, скрутился обратно. При боевом окрасе шея Кали обросла гребнем, а хвост шипами. И до профессора дошло, что тревога родителей не лишена оснований.

– Редкостная гадость, – резюмировал эмпатолог, – И что же ест, твой чудесный дружок?

– Все что пролетит мимо, или куриное филе, – развела я руками, – А еще она стреляет иголками и высоко прыгает, – Гость поспешно убрал руку со стекла.

Я и сама не понимала, как вышла эта несуразная водяная крыса. Мне хотелось создать что-то абсолютно несимпатичное и мерзкое, кусачее и злобное. Чтобы не было жаль потом.

– Любишь чай с молоком? – спросил вдруг доктор, – Пьешь его из любимой чашки по привычке. Но разве вкус изменится в простом стакане?

Я не поняла, причем тут вообще чашки.

– Как ты его заваришь, сколько плеснешь молока и сахара – таков и вкус. Банки, может, и разные, но имп в них сидит один, – доктор глянул еще разок на расфуфыренную Кали и ретировался за дверь.

Я подошла к аквариуму. Тварь засуетилась, вскарабкалась по руке на плечо, сложила чешуйки и блаженно прижалась к шее, о чем-то нежно застрекотав.

Мой маленький крысо-дракон был практически совершенен.