Сосуд для попаданца

Русская деревня. Вечер. Изба.

Ваня лежит на печи, читает книгу перед сном. Надя смотрит в зеркало и причёсывается.

— Вань, а Вань, грустно мне. Бабы говорят, это депрессия.

Через секунду протянула мечтательно, с наслаждением:

— Экзистенциальная...

Ваня лизнул указательный палец и лениво перевернул страницу.

— Сходи лучше свиней покорми. Я им комбикорм купил со вкусом карамели. Скажи, чтобы думали о творчестве, пока едят.

Надя резко развернулась.

— Хватит с них десертов! Сам их творчество завтра убирать будешь, — она вдруг заговорила мягко, почти мурлыкая: — Дело в другом — в вечности!

— Это не наши, холопские заботы, — он нахмурился и провёл пальцем по странице снизу вверх — потерял момент, на котором остановился.

— Я тут подумала...

Ваня с хлопком закрыл книгу и уставился на супругу.

— Опять? Когда ты думаешь перед сном, из-под плинтуса выползают белые мыши и начинают петь арии. Я уснуть из-за них не могу, меня трясёт потом три часа от эпичности.

— Ну послушай, а? Мы же Никитку-то для чего растим?

— Ясно для чего. Попаданцем будет, в книге этого... как его фамилия... никак не запомню... который ещё «Корона из картофельной шелухи» написал.

— Всё так, всё так. Но кто ж книгу о Никитке читать будет?

Надя казалась ему сейчас полоумной, ей-богу. Он хмыкнул.

— Ясное же дело. Все, кто о попаданцах читают.

— Но они спотыкаться будут!

Послышался шорох из-под плинтуса.

— Прекрати, Надежда, умоляю тебя, — покосился в угол комнаты Ваня. — Через запятые не в тех местах не спотыкаются, через повторы десять раз на страницу не спотыкаются, через огрехи в сюжете не спотыкаются, а вот о Никитку — непременно будут, да?

Надя ловко вскочила на печь, прильнула к нему, положив ладонь на грудь, а голову — на плечо. И тихо, мечтательно заговорила:

— Я тут подумала... Может, Никитке другое имя дадим? Ему всего три года. Он и не вспомнит.

— Че-го?

— Ну сам погляди, для русскоязычного читателя все эти Васьки, Кольки, Артёмки, Никитки звучат пресно. Логично?

Ваня отстранился. Лицо его налилось краской.

— Не упоминай лженауку! Она пахнет сырой морковью! У меня на неё аллергия!

— На морковь?

— На логику! Апчхи!!! — Ваня вытер сопли носком, скривился и отшвырнул его. Тот прилип к стене.

Надя снова прильнула к нему.

— Никитка не выделяется. Нужно что-то поэкзотичней, чтобы запоминалось, впечатляло, звучало бла-го-род-но. — Надежда чуть ли не подпрыгнула на постели и села, поджав ноги. — Ну вот скажи, в кого влюбится двенадцатилетняя школьница — в Никитку или Ричарда Асхёрта?

Последние два слова парой белых голубок ворвались в сознание Вани. Он бросил им пригоршню дроби с криком: "Жрите, уроды."

— Какой Ричард?!

В углу же приняли хоровое построение два десятка белых мышей во фраках и принялись распеваться.

— Да заткнитесь вы там! — рявкнул Ваня.

— Асхёрт?..

— Надя, наша задача — просто вырастить Никитку, чтобы в него вселился попаданец. Всё! Не привязывайся к нему!

— Но Ваня, подумай сам: магия, замки, драконы или вообще какая-то фантастика, и вдруг — Никитка! Тьфу! А вот если Ричард Асхёрт... — добавила она, глядя под потолок. — Читатель погрузится в историю с восторгом, с горящими глазами, как в свежий каталог клуба семейного досуга!

— Откуда вообще такое имя? Никитка букву «ч» не выговаривает.

— Пусть будет Риард... — Надежда говорила, как сама с собой. — Подумай о тиражах, Ваня! Или ты хочешь, чтобы Никитка всю жизнь болтался на платформах самиздата?

Ваня резко выхватил из-под подушки старый охотничий рожок. У того автоматически загорелась ядовито-зелёная неоновая подсветка и стала переливаться всеми цветами радуги.

— Надя, предупреждаю в первый и последний раз. Ещё одно слово о самиздате — и я призову Старша!