Сотни оттенков твоей защиты (фэндом: Блудный сын)

Малкольм приходит в себя привязанным к стулу. Туго стянутые за спиной запястья ноют от неудобной позы. Напротив – перепуганная Эйнсли. Тоже – связанная.

Последнее, что Малкольм помнит – как они пили кофе. Официант!

Официант стоит между ними.

– Теперь, мистер Брайт, вы за всё ответите, – бархатный, угрожающий голос, в котором Малкольм мгновенно считывает маниакальные и садистические черты.

Очевидно, ему за что-то мстят. Очевидно, мстить планирую изощренно. Кто и за что – не так важно. Главное – прочесть преступника, использовать его слабые места, чтобы отвлечь от Эйнсли.

– Не бойся, Эйнс, я рядом, – спокойно говорит Малкольм, незаметно пробуя на прочность веревки.

– Едва ли вы в вашем положении можете что-то сделать, мистер Брайт, – насмешливо замечает похититель.

– Зато вы, похоже, намерены делать что-то со мной, – в тон ему отзывается Малкольм.

Привлечь внимание, быть может, даже разозлить, стать интересной игрушкой на достаточное время, чтобы успеть освободиться или дождаться полиции.

– Едва ли вы будете так веселы, когда я начну, – следует ответ.

Слышится потрескивание электричества. Малкольм прикидывает, как опрокинуть свой стул, чтобы сбить похитителя, если тот направится к Эйнсли. Но, похоже, ей пока уготована лишь роль зрительницы: человек в черном нарочито-медленно надвигается на Малкольма. Тот мысленно вздыхает с облегчением и снова концентрируется на веревках.

Он успевает коротко выплюнуть воздух из легких, чтобы принять удар током беззвучно. Тело непроизвольно дергается, выгибается дугой, насколько позволяют веревки. По нервам бегут жгучие искры боли. Кажется, одного удара довольно, чтобы сжечь нервные волокна начисто, чтобы нечему уже было чувствовать, но второй удар лишь открывает новую грань боли. Сквозь звон в ушах Малкольм слышит вскрик Эйнсли. Пугается на миг, что ей причинили боль. Но нет, невредима – просто напугана.

– Не смотри, Эйнс, – просит Малкольм, стараясь говорить спокойно. Немыслимым усилием воли ему удается заставить голос не дрожать. – Не надо.

После третьего удара перед глазами плывут яркие цветные пятна. Похоже, похититель увеличил силу тока.

– И что? – хмыкает Малкольм, отдышавшись.

Пусть заведется, пусть увлечется им, пусть захочет сделать ему еще больнее, испытать его пределы – лишь бы забыл об Эйнсли.

– Хм-м… – задумчиво тянет похититель.

«Получилось», – понимает Малкольм, почуяв в его голосе заинтересованность.

– Попробуем по-другому, – обещает со смешком преступник.

Он небрежно расстегивает, почти рвет на Малкольме рубашку, попутно лишив ее половины пуговиц. Возникший в затянутой в черную перчатку руке нож кожу тоже скорее рвет, а не режет – вспахивает беспорядочными клочьями, обдирает мелкими лоскутами.

Малкольм чувствует на себе взгляд Эйнсли, слышит, как дрожит ее дыхание, и отчаянно злится на себя за бессилие.

– Не смотри, – голос Малкольма звучит мягко, спокойно, будто не его плоть медленно, издевательски-медленно рассекает нож, тупой и зазубренный, чтоб было больнее. – Всё будет хорошо. Просто не смотри, Эйнс.

Эйнсли всхлипывает, но послушно отводит взгляд. Только тогда Малкольм позволяет себе гримасу боли. Но по-прежнему не издает ни стона, лишь вдыхает и выдыхает сквозь стиснутые зубы, надеясь, что сумеет освободиться раньше, чем этот псих переключится на Эйнсли.

Малкольм словно раздваивается.

Половина его душевных сил сосредоточена на заботе об Эйнсли. Малкольм пытается успокаивать ее, пусть и понимает, что едва ли он – связанный, израненный – способен сейчас быть убедительным. По крайней мере, он не позволит Эйнсли видеть его скулящим от боли, молящим о пощаде. Останется ее опорой, ее сильным старшим братом.

Другая часть его разума сконцентрирована на опутывающих его запястья веревках. Медленно, но верно Малкольм методично распутывает врезающиеся в кожу узлы. Будто нет боли, нет ножа, вырисовывающего на его теле замысловатый кровавый узор глубоких порезов, нет страха за Эйнс. Нет ничего, кроме его пальцев и веревок. Всего лишь задача, которую надо решить. И не с такими справлялся.

Малкольм высвобождает одну руку. Сжимает и разжимает кулак, разгоняя кровь. Молниеносным движением вырывает у своего мучителя нож. Всё заканчивается в считаные секунды. Пока преступник корчится на полу, Малкольм, игнорируя боль, торопливо развязывает Эйнсли.

– Ну вот, всё хорошо, – он ласково стирает слёзы с ее лица, бережно растирает красные следы веревок на запястьях. – Я здесь, с тобой. Он тебя не тронет. Никто тебя не тронет, обещаю.

Полицейские наконец находят их. Полутруп преступника увозит скорая. Малкольм отмахивается от помощи:

– Я в норме.

Коротко кивает Гилу:

– В этот раз без меня. Я везу Эйнсли домой.

Он обнимает изрезанными руками плачущую сестру и уводит ее на улицу, шепча что-то успокаивающее.

Эйнсли дрожит. Малкольм закутывает ее в свой пиджак. Пропитанная кровью рубашка присыхает к ранам.

– Мэл… – севшим от слез голосом зовет Эйнсли.

– Я здесь, – отзывается Малкольм, бережно обнимая ее за плечи.

– Это… нужно обработать, наверное… – она окидывает взглядом его залитую красным рубашку.

– Не волнуйся, я справлюсь, – обещает Малкольм.

– Тебе больно?

– Пустяки. Я в норме.

Эйнсли, кажется, хочет что-то возразить, но, стоит им переступить порог квартиры, как ее накрывает истерикой. Малкольм захлопывает дверь ногой, подхватывает сестру на руки, крепко прижимает к груди, стараясь унять бьющую ее крупную дрожь, не заботясь о собственных ранах. Устроив Эйнсли на диване, он долго обнимает ее, сотрясающуюся в судорожных рыданиях.

– Всё хорошо, Эйнс. Плачь. Это нормально. Всё хорошо. Ты в безопасности.

Малкольм повторяет это раз за разом, а в груди поднимает голову ядовитое чувство вины: как ты такое допустил, никудышный ты брат?!

Эйнсли понемногу успокаивается, затихает. Малкольм оставляет ее, укутав пледом и принеся большую чашку теплого чая – с лимоном и ванильным сахаром, как она любит, – отыскивает в кухонном шкафчике аптечку и запирается в ванной. Снова дышит сквозь стиснутые зубы, отдирая от ран присохшую рубашку и заливая их антисептиком, но не позволяет себе стона – незачем заставлять Эйнсли переживать за него. Ей и без того сегодня сильно досталось. О том, как досталось ему, Малкольм привычно не думает. Бинтует порезы и возвращается к сестре.

Эйнсли греет руки о медленно остывающую кружку с чаем. Вид у нее усталый и несчастный, но, по крайней мере, она больше не дрожит.

– Как ты? – ласково спрашивает Малкольм, садясь рядом.

– Дай подумать, – Эйнсли слабо, невесело улыбается, – меня связали, угрожали, пытали моего брата у меня на глазах… я ничего не забыла?

– Эйнс, – Малкольм мягко касается ее руки, – прости меня. Знаю, я виноват, я ужасно виноват…

– Что? – заплаканное лицо Эйнсли слегка оживляется удивлением. – Ты-то в чём виноват?

– Я не должен был этого допустить, – хмурится Малкольм. – Должен был предвидеть, должен был оградить тебя, должен был…

– Мэл, – прерывает его Эйнсли, – брось. Ты и без того сделал больше, чем было возможно. До сих пор не понимаю, как ты освободился…

– Ловкость рук, – слегка улыбается Малкольм. Растущая в груди вина становится чуть менее ядовитой. – Попробуешь поспать?

– А ты останешься?

– Конечно.

– Тогда давай еще посидим. Мне… страшно засыпать, – признаётся Эйнсли.

– Я буду рядом, – тепло обещает Малкольм, внутренне леденея: он готов сколько угодно выносить собственные кошмары, но если они начнут терзать Эйнс… Нет, нет, нет!

«Ты можешь мучить меня сколько угодно, – обращается Малкольм к незримому отцу, когда Эйнсли засыпает, положив голову на колени брату, – но Эйнс ты не получишь. Я тебе не позволю».

Точно в ответ на его мысли в голову ввинчивается боль. Малкольм не спит четвертый день. Дурацкое тело начинает давать сбои. «Чтоб тебя!» Малкольм не позволяет себе переменить позу, не позволяет даже напрячься мышцам. Продолжает сидеть неподвижно, бережно держа на коленях голову Эйнсли, пока в его собственную точно вкручивают раскаленные свёрла.

Утром он чувствует себя совершенно разбитым. Эйнсли пытается спросить, когда он в последний раз спал, но в ответ получает лишь привычное: «Я в норме», – такое уверенное, что она почти верит.