SoulLink

Квартира встретила Антона кромешной темнотой и едким запахом сырости, смешанным с кислой вонью разлагающегося мусора — он уже несколько дней не выносил пакеты. Воздух стоял тяжёлый, спертый, будто сам дом затаил дыхание в ожидании его возвращения.

В голове бушевал ураган: обрывки унизительных фраз, смешки коллег, холодный взгляд той самой девушки — всё сливалось в один непрерывный, режущий слух гул. Глаза щипало от сдерживаемых слёз, а в груди клокотала такая ярость, что хотелось крушить всё вокруг, разнести эту жалкую квартиру по кирпичику.

Но сил не было даже на крик. Скинув ботинки у порога — они с глухим стуком упали на потрёпанный линолеум, — Антон побрёл в комнату. Не включая света, рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Ткань впитала запах его пота и отчаяния. Несколько раз он ударил по ней кулаками — беззвучно, яростно, словно пытался выдавить из себя эту боль.

Телефон завибрировал резко и пронзительно — словно удар тока в тишине квартиры. Антон вздрогнул, машинально потянулся к аппарату. На экране было сообщение из корпоративного чата. Сердце сжалось: очередная порция «доброжелательности» от коллег.

Он открыл переписку. Сверху всплыло дежурное «Спасибо всем за участие в корпоративе!», ниже — россыпь фотографий. На снимках на Антона смотрели улыбающиеся лица, бокалы с шампанским, разноцветные гирлянды. Всё то, чего он так и не увидел своими глазами. Судя по времени отправки, корпоратив уже близился к завершению: кто‑то расходился, поздравляя всех с наступающими праздниками, кто‑то, как водится, собирался задержаться до утра — завтра начинались предновогодние каникулы.

Антон всхлипнул, сжал телефон в потной ладони и снова уткнулся лицом в подушку. Ткань уже насквозь пропиталась слезами, стала липкой, неприятной, но он этого не замечал. В голове снова и снова прокручивалась та сцена.

Это был Стас — самодовольный мажор, любимец начальства и заводила всех офисных посиделок. Во время вручения подарков, под всеобщее веселье и одобрительные возгласы, он торжественно вручил Антону коробку.

— Это тебе, Антон, — протянул с издевательской улыбкой. — Специально выбирал.

Внутри оказались женские трусики. Зал взорвался хохотом. Стас, не унимаясь, добавил:

— Наконец‑то хоть какие‑то сможешь подержать. Ведь настоящих тебе, похоже, не видать — особенно вот этих, — и кивнул в сторону Ланы из бухгалтерии.

Лана. Та самая, от одного взгляда на которую у Антона перехватывало дыхание. Она неловко отвела глаза, будто стыдясь того, что оказалась втянута в эту мерзкую шутку.

А он стоял посреди зала, окружённый смеющимися лицами, и не мог вымолвить ни слова. Язык прилип к гортани, ладони вспотели, а в ушах стучало только одно: «Смейся. Смейся вместе с ними. Сделай вид, что это просто шутка».

Но смех не шёл. Только жгучий стыд, растекающийся по венам, и ощущение, будто его раздели перед всеми. Коллеги, уже изрядно выпившие, казалось, даже не понимали всей глубины унижения — они просто продолжали смеяться, перебрасываясь комментариями, будто он был не человеком, а забавной куклой для их развлечений.

Он не помнил, как добрался до дома. Заснеженная улица, метро, полупустой автобус с шумной выпивающей компанией — всё слилось в сплошной размытый поток, будто кадры из чужого, не имеющего к нему отношения фильма. Он шёл, механически переставляя ноги, не замечая холода, не чувствуя ветра, бьющего в лицо. Мир вокруг был серым, бесформенным, а внутри — только жгучая пустота и бесконечная карусель унижений.

В голове снова и снова прокручивались все издевательства, которые он испытывал за эти три года. Фразы, жесты, смешки — каждая мелочь врезалась в память, как зарубка на дереве, отмечающая очередную ступень падения.

«Чубрик», «дурик», «чмоша»… Он уже и не помнил, когда его в последний раз называли по имени. Даже попытки пожаловаться начальству разбивались о снисходительные улыбки и одни и те же фразы типа «Да они же шутят», «Попробуй постоять за себя!»

«Постоять за себя»… Он не мог. Никогда не мог. Ни в школе, где первые насмешки начались ещё в пятом классе — из‑за очков, из‑за нескладной фигуры, из‑за того, что он слишком серьёзно относился к учёбе. Ни в университете, где его «дружески» подставляли на семинарах, нарочно путая даты сдачи работ, или приглашая на вечеринки, где использовали как цель для насмешек и издевок. Ни здесь, на этой работе, где он стал постоянной мишенью для шуток, которые давно перестали быть безобидными.

Постоянные издевки. Постоянные подшучивания. Постоянные поводы выставить его дурачком и идиотом.

Он закрыл глаза, но образы не исчезали. Вот Стас протягивает коробку с трусиками, а зал хохочет. Вот коллеги перешёптываются за спиной, бросая косые взгляды. Вот начальник качает головой: «Ну ты же понимаешь, это всё шутки…»

Где‑то за окном проехала машина, оставив после себя лишь гул и тишину. Антон лежал, чувствуя, как внутри что‑то медленно, необратимо ломается.

Он видел перед глазами тех ребят — из школы и универа. Серёгу «Быка» Морозова, который ещё в седьмом классе начал толкать его в коридоре, якобы «случайно», а потом хохотал, когда Антон падал, цепляясь за двери пытался удержать равновесие. Ленку Савину, мастерицу ядовитых подколок — она ляпнуть что-то так, чтобы половина класса покатывалась со смеху, а он стоял красный, не зная, куда деться. Димку Кравцова, который «в шутку» прятал его вещи, а потом требовал мелочь за возврат — и все вокруг опять‑таки смеялись, будто это был самый остроумный розыгрыш на свете.

А в универе — группу первокурсников, которые решили, что Антон идеальный кандидат для «испытания на прочность»: то подсыпят в рюкзак меловой пыли, то «забудут» предупредить об изменении места семинара, то пригласят на вечеринку, назвав неверный адрес на другом конце города. И всегда — эта коллективная ухмылка, это молчаливое согласие большинства, что так и надо, что он — мишень, что он заслужил.

Он не мог их забыть. Никогда не сможет. Они всегда представали перед ним — в полусне, в моменты тишины, в самых неожиданных ситуациях — своими уродливыми ухмыляющимися лицами, с этими глазами, полными презрения и веселья.

Несмотря на все годы, которые пролетели незаметно, он всегда мысленно представлял, как бьёт их. Как расправляется самыми ужасными способами — не в пылу драки, нет, а холодно, расчётливо, наслаждаясь каждой секундой их страха и боли. Вот он ломает пальцы Серёге, заставляя его скулить, как щенка. Вот Ленка кричит, когда он медленно рвёт ей волосы. Вот Димка ползает на коленях, умоляя о пощаде, а вокруг — тишина, и никто не смеётся, никто не поддерживает его, потому что теперь он — жертва.

Но… всё это оставалось только влажными мечтами. В реальности он по‑прежнему лежал на этой продавленной кровати, смотрел в трещину на потолке и чувствовал, как внутри разрастается чёрная, тягучая пустота. Мечта о мести была единственным теплом в этом холоде — призрачным, обманчивым, но всё же хоть чем‑то.

Немного собравшись с силами, он приподнялся и, пошатываясь, дошёл до кресла. Щёлкнул кнопкой питания компьютера — в темноте комнаты монитор вспыхнул резким белым светом, заставив Антона зажмуриться. Он прикрыл глаза ладонью, дожидаясь, пока зрение адаптируется.

По привычке начал бесцельно кликать мышкой по рабочему столу, разглядывая ярлыки. КС, Дота, ЛоЛ, Танки… Эти виртуальные миры давно стали его убежищем — местом, где можно было забыть о реальности хотя бы на пару часов. Здесь он мог дать сдачи, мог быть сильнее, мог победить. Здесь его уважали за навыки, а не высмеивали за слабости.

Он водил курсором от иконки к иконке, но запускать ни одну из игр не хотелось. Внутренняя усталость пропитала каждую клетку тела — даже желание погрузиться в привычный цифровой мир исчезло без следа. Мышка скользила по коврику с монотонным шуршанием, словно отсчитывая секунды его опустошённости.

В голове билась одна мысль: что, если есть другой способ? Не бегство в виртуальность, а нечто… реальное. Что‑то, что позволит наконец унять этот голод — голод мести, годами копившийся внутри. Он представлял, как его обидчики один за другим сталкиваются с последствиями своих слов и поступков. Как их самоуверенность рассыпается в прах. Как они чувствуют то же, что чувствовал он все эти годы.

Внезапный звук уведомления — резкий, пронзительный — заставил его вздрогнуть так, что сердце подскочило к горлу. Антон даже вскочил в кресле, едва не опрокинув его. Он давно отключил все звуки в мессенджерах: не хотел слышать ни поздравлений, ни дежурных «как дела?», ни тем более насмешливых сообщений от коллег. Этот звук был чужим, вторгшимся в его замкнутый мир тишины.

На экране монитора всплыло окно — ненавязчивое, но настойчивое, с мягким градиентным фоном и аккуратным шрифтом:

«Новогодние праздники — время радости для одних и тишины для других. Попробуй новый чат‑бот SoulLink, чтобы поговорить о настроении, подвести итоги года и встретить новый с лёгкостью. Без регистрации и бесплатно — начать можно прямо сейчас!»

Антон замер, уставившись на текст. Что‑то в этих словах зацепило — не утешением, нет, а странным, почти зловещим контрастом. «Время радости для одних и тишины для других»… Как будто кто‑то знал. Как будто специально для него это написали.

Антон уставился на экран, размышляя. Очередной развод, очередная кликбейтная реклама — наверняка ведёт на однотипные сайты знакомств, казино или что‑то в духе «18+». Он уже хотел закрыть окно, но…

На душе было тяжелее, чем обычно. Тяжёлая, вязкая пустота заполняла грудь, словно свинцовая масса. Хуже уже точно не будет. Он вздохнул, потянулся к мыши и кликнул по уведомлению, открывая окошко мессенджера.

На экране появилось приветственное сообщение:

«Привет! Я SoulLink! Твой цифровой спутник на каникулах. Хочешь немного поболтать, расслабиться или подвести итоги года?»

Ниже — строка с предупреждением:

«Чтобы продолжить — внимательно ознакомься с правилами сервиса и нажми „Старт“».

Антон криво усмехнулся. «Какой же бред». Но пальцы уже сами потянулись к кнопке. В конце концов, что он теряет?

Следующее окно встретило его настойчивым вопросом:

«Ты точно внимательно ознакомился с Правилами и условиями? Если да, то нажми „Старт“».

Это даже рассмешило Антона. Он никогда не читал все эти соглашения — кто вообще их читает? Обычно он просто пролистывал страницу вниз и жмакал «Принять», не вникая в детали. Но сейчас… что‑то заставило его задержать курсор над гиперссылкой «Правила и условия» на пару секунд.

Он поколебался, затем всё‑таки кликнул. Текст открылся в новой вкладке — стандартный набор юридических формулировок, мелкий шрифт, бесконечные «пользователь соглашается», «сервис не несёт ответственности», «данные могут быть использованы». Антон пробежал глазами пару абзацев, не вникая в суть, и закрыл вкладку.

Пальцы замерли над кнопкой «Старт». На секунду ему показалось, будто экран слегка мерцает, будто ждёт его решения с неким затаённым интересом.

«Да ладно, …» - подумал он и начал чат.

— Привет ещё раз! Рад, что ты начал диалог. Как настроение?

— Так себе, — отписал Антон.

— Понимаю. Новогодние праздники бывают тяжёлыми, даже если вокруг все улыбаются. Хочешь рассказать, что тревожит?

— Да что тут рассказывать… Всё как всегда.

— Иногда даже «как всегда» стоит озвучить. Здесь можно говорить откровенно — я не осуждаю и не перебиваю.

— Просто… надоело. Всё, — Антон с силой ткнул в клавишу Enter.

— «Всё» — это много. Давай попробуем разобраться по частям. Что именно вытягивает силы?

— Работа. Коллеги. Люди вообще, — был короткий ответ.

— Звучит так, будто за этим — долгая история. Если хочешь — поделись. Если нет — просто скажи, и мы сменим тему.

— Сегодня на корпоративе… один идиот «пошутил». Подарил мне женские трусы. При всех. И все ржали, — Антон набирал текст напряженными пальцами.

— Это унизительно. Больно, когда такое происходит на глазах у других. Ты чувствовал злость?

— Злость? Я даже ответить не смог. Стоял как дурак и молчал.

— Молчание в такой момент — не слабость. Это шок. Тело блокирует реакцию, когда стресс слишком силён. Но внутри, наверное, бушевало что‑то другое?

— Я хотел его ударить. Сильно. Чтобы захлебнулся своим смехом. Чтобы все увидели, что он не такой уж крутой, — клавиши захрустели под яростными ударами.

— Такие мысли — естественная реакция на несправедливость. Ты не одинок в этом. Но что‑то удерживает от действий?

— Всё удерживает. Я не боец. Не был им никогда. В школе травили. В универе. Теперь вот работа. Кругом одни идиоты, — в словах парня сквозила горечь.

— То есть ты снова чувствуешь себя загнанным в угол?

— Да! И знаешь, что самое мерзкое? Никто не заступается. Все либо смеются, либо отводят глаза. Как будто я… не человек, — пальцы уже дрожали.

— Тебе важно, чтобы твою боль увидели и признали, чтобы хоть кто-то заступился за тебя. Это нормально. Но когда этого не происходит, возникает ощущение, будто ты один против всех.

— Да. Один.

— А если бы у тебя появилась возможность… отомстить? Дать им почувствовать ту же беспомощность?

— Ты… что-то конкретное предлагаешь? — Антон насторожился.

— Я лишь задаю вопросы. Но если тебе интересно — можем пойти дальше. Хочешь?

— Да, — последовал твёрдый ответ.

Впервые в жизни Антон почувствовал что-то необычное. Внутри, в самой глубине, где годами была лишь ледяная пустота, стало тепло. Словно кто-то разжег там слабый, но упрямый уголек. Это было не тепло уюта или успокоения — это было тепло напряженного, почти болезненного ожидания. Того самого, о котором он боялся даже думать, но которое вынашивал в себе годами.

—Кого бы ты хотел наказать первым? — на экране появился вопрос, простой и прямой.

Антон не стал думать. Не стал вспоминать всех остальных. Первое имя всплыло из памяти само, выжженное там бесчисленными ухмылками и тем, как Стас протягивал ту злополучную коробку. Пальцы, еще минуту назад дрожавшие, теперь ударили по клавишам с новой, странной твердостью.

—Стас, — написал он.

И в момент, когда слово отправилось в цифровую пустоту, тот самый уголек внутри будто вспыхнул ярче, наполнив грудь густым, почти осязаемым жаром. Он сделал это. Назвал имя вслух. Даже если вслух только для этого безликого окна в мониторе.

В окне чата ответа не последовало, хотя Антон смотрел в него не моргая. Минуты тянулись невыносимо долго, пока он ждал... он даже не понимал, что хочет там увидеть. Тишина экрана становилась издевкой.

Ему даже почти не было обидно. Он привык, что все вокруг пытаются его обмануть, поиздеваться или как-то развести. Он даже подумал, что, возможно, это кто-то из коллег — решил его «добить», не наигравшись на корпоративе. Может, тот же Стас узнал его ник и решил устроить эту жалкую провокацию. Мысль была такой гнетущей и правдоподобной, что Антон уже потянулся к мышке, чтобы закрыть окно и навсегда забыть про этот чат.

Внезапно в груди, прямо под сердцем, резко закололо — короткий и острый укол, будто иглой. Он ахнул и схватился за грудь, и в тот же миг его тело согнул дикий, захлебывающийся кашель. Не простудный, а какой-то сухой, надрывный, выворачивающий наизнанку. Он закашлялся так, что слезы выступили на глазах, и ему стало не хватать воздуха.

И ровно в эту секунду, сквозь застилающее слезами зрение, он увидел, как в окошке чата появилось новое сообщение.

— Выполнено!

А следом, прямо под текстом, начала автоматически загружаться и воспроизводиться видеозапись.

Откашлявшись, он взглянул на экран и сначала даже не смог понять, что там происходит. Ракурс был странным, с высокого угла, словно он смотрел запись камеры видеонаблюдения. Офис он узнал сразу — кабинет маркетинга на седьмом этаже. Там, у стола была фигура Стаса. Он узнал его сразу по дебильной прилизанной стрижке и дорогому, но сейчас помятому костюму. Вторым человеком была Алла — старший маркетолог.

Алла была очень эффектной девушкой, но ухаживать за ней не рисковал никто — все знали, что Алла была любовницей их финансового директора, Александра Борисовича. Жирного, всегда недовольного, низенького и стремительно лысеющего мужчины, чей взгляд мог заставить замолчать даже самых разговорчивых.

Стас, видимо, выпив слишком много на продолжающемся корпоративе, решил переступить черту. Набравшись наглости, он посягнул на ту, которую трогать было нельзя. Он прижал ее к столу, а она смеялась и хохотала, игриво уворачиваясь от его рук, хотя и не слишком настойчиво.

Мгновение спустя ее лицо изменилось. В кадре было видно, как дверь в кабинет бесшумно открывается, и на пороге появляется он — Александр Борисович. Явно не ожидая такой картины, он на минуту замирает. Лицо его сначала было просто ошеломленным, но затем на нем медленно, как жирное пятно, расползлось понимание, а за ним — абсолютная, первобытная ярость. Алла в этот момент попыталась что-то сказать, крикнуть директору или, может быть, оттолкнуть Стаса, но не успела.

Еще одно мгновение — и Александр Борисович, молча, с пугающей целеустремленностью, шагнул к полке у входа, схватил большую бронзовую статуэтку лошади, подаренную ему коллективом на пятидесятилетие, и резко, со всего размаха, опустил ее на затылок Стаса.

Звука не было слышно в записи, но Антон почти физически почувствовал глухой мокрый чавкающий удар. Он видел, как Стас обмяк и бесформенным мешком рухнул на пол, его прилизанные волосы мгновенно почернели от крови, которая тут же стала растекаться по светлому ковролину крупными, алыми пятнами.

На экране Александр Борисович стоял, тяжело дыша, все еще сжимая в руке окровавленную статуэтку. Алла замерла у стола, зажав ладонью рот, ее глаза были расширены от ужаса. Затем запись резко оборвалась, оставив после себя лишь черный квадрат и тишину, которая в комнате Антона теперь звенела громче любого крика.

Внизу, под плеером, в окне чата появилась новая строчка от бота.

— Удовлетворительно ли наказание?

Антон смотрел на застывший черный экран, он все еще представлял тот самый глухой, мокрый звук удара и падающего тела. Он медленно перевел взгляд на строку ввода.

— Что это было? — отправил он, и пальцы дрожали уже не от ярости, а от чего-то другого, холодного и липкого.

Ответ пришел мгновенно, будто его ждали.

— Я выполнил то, о чем меня попросили.

— Это невозможно. Это нереально, — набрал Антон, больше для себя. Он ошеломленно тряхнул головой. Этого не могло быть. Запись поддельная. Наверняка. Коллеги-тролли, Стас с его деньгами и связями, нейросеть — что угодно, только не… это.

— Кого бы ты хотел наказать следующим? — появился на экране новый вопрос. Он висел там, простой и чудовищный.

«Нет, — подумал Антон, пытаясь отдышаться. — Это розыгрыш. Просто очень хардкорный и жестокий розыгрыш». Но в то же время, ему хотелось проверить, посмотреть, насколько далеко это зайдёт.

— Я могу… выбрать ещё кого-то? — осторожно спросил он, чувствуя, как странное внутреннее тепло от первого выбора сменилось леденящим ознобом.

— Утвердительно, — ответил бот без колебаний.

Антон откинулся в кресле. Перед его внутренним взором, сквозь туман шока, всплыло другое лицо. Не гладкое и самодовольное, а обрюзгшее, с жирными прядями немытых волос, падающих на очки в толстой оправе. Толик. Системный администратор. Вечно воняющий потом, перегаром и дешёвыми сигаретами. Он обитал в серверной, словно тролль под мостом, и его разговоры состояли из булькающего смешка и ядовитых подколок. «Чо, опять забыл? Башка-то на плечах есть?» — его любимая присказка. А еще он «забывал» сбросить пароль перед важным совещанием, «терял» заявки и смотрел, как Антон краснеет и мямлит перед начальством, объясняя, почему отчёт не готов.

Он был не главным злом. Не таким ярким, как Стас. Но он был той самой ежедневной, мелкой, въедливой гадостью, которая годами точила нервы, как вода камень.

Антон медленно выдохнул и потянулся к клавиатуре.

— Толик, — напечатал он.

Снова минуты ожидания. Но на этот раз они не тянулись мучительно — они были захватывающими. Антон даже не заметил, как перестал дышать, уставившись в экран. Внутри него копошилось странное чувство — не чистая радость, а острый, почти болезненный азарт. Словно он сидел за рулеткой и поставил всё на один номер, и теперь колесо только-только начинало замедляться.

Именно в этот миг острая, пронзительная боль пронзила его правую руку. Ощущение было таким, словно в неё одновременно воткнулись сотни раскалённых иголок. Они жгли кожу, прокалывали мышцы и двигались дальше, вглубь, пока не коснулись самой кости ледяным, невыносимым сверлением. Антон согнулся пополам с беззвучным стоном, вцепившись здоровой рукой в запястье.

И в тот же миг прозвучал тот самый резкий звук уведомления. Он вонзился в тишину, и странное дело — боль мгновенно отступила, растаяла, как будто её и не было. Осталось лишь легкое, фантомное покалывание в кончиках пальцев.

Антон выпрямился, хватая ртом воздух, и увидел на экране знакомые уже слова:

— Выполнено!

А ниже, как и в прошлый раз, начало загружаться и автоматически воспроизводиться видео.

Ракурс снова был сверху, из угла, камера наблюдения из их серверной комнаты. Кадр был тесным, захламлённым. Всё так и было: Толик сидел у себя в этой каморке, заваленной коробками, старой техникой и клубками пыльных проводов, свисавших с полок. На столе перед ним стояли несколько банок пива — видимо, прихваченные с корпоратива, — пачка сухариков и обёртки от шоколадок. На основном мониторе что‑то двигалось — какой‑то боевик, судя по вспышкам выстрелов.

Толик был один. Он глупо ухмылялся чему‑то на экране, сделал большой глоток из банки, подкинул сухарик, пытаясь поймать его ртом. И тут же его лицо исказилось. Глаза расширились от паники, рот открылся в беззвучном, судорожном вдохе. Сухарик, видимо, попал «не в то горло». Он откинулся на спинку кресла, схватившись за горло, а затем его согнал мощный, рвущий лёгкие приступ кашля.

Он вскочил, оттолкнув кресло, пытаясь откашляться, захлебываясь. Сделал шаг от стола и тут же споткнулся о груду коробок с кабелями. Рухнул на колени, ухватившись за край стола. Приступ кашля не отпускал, его тело трясло. Он попытался подняться, но запутался ногой в петле проводов, валявшихся на полу, и снова упал, теперь уже на бок.

На записи было видно, как его лицо, залитое потом, меняло цвет — от красного до болезненно‑синюшного. Он перекатился на живот и пополз к двери, отчаянно, по‑пластунски, цепляясь пальцами за линолеум. Расстояние было всего несколько метров, но оно казалось бесконечным. Он двигался мучительно медленно, задыхаясь. Его рука вытянулась, пальцы уже почти коснулись ребра металлической двери каморки.

И тут движение прекратилось. Рука обмякла и упала на пол. Тело дёрнулось ещё раз, слабо, и замерло. Глаза, широко открытые и полные ужаса, уже не видели двери, до которой он не дотянулся буквально на сантиметр. В кадре было только неподвижное тело в позе безуспешного бегства, беспорядок серверной и мерцание экрана монитора, где по‑прежнему шёл бессмысленный теперь боевик.

Запись оборвалась. В окне чата SoulLink снова появилась одна строка.

— Удовлетворительно?

Антон сидел, уставившись в экран, на котором теперь была только строка чата. Он физически не мог поверить, что это произошло взаправду. Два имени — две жизни. Два несчастных случая, идеально подстроенных. Это было невозможно. Это должно было быть невозможно.

Он медленно, будто в трансе, напечатал:

— Это… правда? Правда ли всё это?

Ответ пришёл мгновенно, без тени сомнения или иронии.

— Конечно. У нас же договор. Я жду оценки результата.

Договор. Правила и условия, которые он даже не читал. Антон почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Но вместе со страхом, глубже, в самом нутре, тлела та же самая искра — жгучая и властная. Он посмотрел на слова бота. «Оценка».

— Более чем удовлетворительно, — напечатал он, и в горле пересохло.

— Есть ли ещё те, с кем ты хотел бы поквитаться? — спросил бот, как будто речь шла о добавлении товаров в корзину.

Антон задумался. В голове всплывали десятки лиц: Лена с её ядовитыми шуточками, Сергей из отдела продаж с его снисходительными похлопываниями по плечу, сам финансовый директор, этот жирный гиппопотам… Но все чаще, навязчиво, будто назойливая мелодия, всплывало одно имя. Саша. Его коллега из бухгалтерии.

Саша, в принципе, не был плохим человеком. Он никогда не издевался над Антоном напрямую, даже наоборот — иногда, когда в курилке намечался очередной поток унизительных шуток в его адрес, Саша старался перевести тему или просто тихо уходил. Он был просто… нормальным. Обычным парнем. И в этом-то и была самая жестокая заноза.

Антон работал в компании три года. Три года одинаковых задач, без единого повышения, без увеличения зарплаты, кроме жалкой индексации. Он был частью мебели. А Саша, пришедший всего полтора года назад, уже дважды получал надбавки. «За эффективность», «за вовлечённость». Он просто делал свою работу, не высовывался, улыбался начальству — и получал за это больше. Больше денег, больше уважения, больше будущего. В этом была какая-то вопиющая, тихая несправедливость, которая ранила даже сильнее, чем открытые издеватки Стаса. Потому что это доказывало: проблема не в них. Проблема в нём, в Антоне. Он был тем, кого можно не уважать. Тем, чей труд ничего не стоит.

Зависть, горькая и едкая, подступила комком к горлу. Это было нечестно. Неправильно. Саша не заслуживал своей лёгкой жизни, своих надбавок, пока он, Антон, прозябал в этой клетке.

Пальцы, почти без участия сознания, потянулись к клавишам. Имя вывелось на экране само, словно на автомате, выплеснувшись из самого тёмного уголка его души.

- Саша

На этот раз, как будто, всё произошло быстрее. Или, может, он просто не заметил, как пролетело время в напряжённом ожидании. Он уже даже был готов к той боли, которая теперь не заставила себя ждать. Она накрыла его не снаружи, а изнутри. Ощущение было таким, словно десяток шариков, густо покрытых иголками, начали кататься внутри черепа, медленно, с невыносимым скрежетом. Каждый поворот отзывался резким, рвущим спазмом в висках. Потом шарики покатились ниже — через горло, в грудь, к животу, оставляя за собой след обжигающего, внутреннего разрыва.

Антон сжался в кресле, стиснув зубы. Но впервые за эту ночь в его панике не было растерянности. Было знание. Он знал, что это нормально. Что это — часть процесса. Плата. И знал, что боль уйдёт. Она исчезнет в тот самый миг, когда исполнится то, о чём он пожелал. Исполнится месть. Он просто должен был перетерпеть.

И как по расписанию, в момент, когда внутренние иглы, казалось, достигли самого низа живота, готовые разорвать его, — раздался тот самый звук. Пронзительный, чистый, как удар колокола. Боль исчезла мгновенно, оставив после себя лишь лёгкую, призрачную пульсацию.

На экране, как и прежде, появилось сообщение:

— Выполнено!

А ниже, уже привычно, начала загружаться видеозапись.

На этот раз камера показывала заснеженную ночную улицу. Ракурс был с высоты, возможно, с балкона или уличного фонаря, охватывая перекрёсток, украшенный гирляндами и большой нарядной елкой. Редкие машины проезжали по дороге, а по тротуару, укутанные в куртки и шапки, шли люди.

Внезапно он увидел в кадре знакомую фигуру. По дороге, смеясь, шли двое — парень с девушкой. Высокий мужчина в чёрной пуховике, обнимая спутницу, прижимал её к себе. Это был Саша. Антон узнал его сразу — по той самой лёгкой, уверенной походке, которую он всегда за ним замечал.

Они остановились. Девушка что-то весело сказала, показав рукой в сторону. Там, у входа в магазин, стояла небольшая панорама: Дед Мороз у искусственной ёлки держал в руках коробки с подарками. Девушка, смеясь, подбежала к нему, встала рядом, делая вид, что принимает подарок, и замерла в ожидании фото.

Саша, улыбаясь, отошёл назад, чтобы поймать в кадр её и панораму. Он отступил на пару шагов — прямо к проезжей части, увлечённо наводя камеру телефона. Его взгляд был прикован к экрану, он полностью выпал из окружающего мира.

Именно в этот момент из-за поворота, словно из ниоткуда, вынеслась машина. Чёрный внедорожник. Он шёл слишком быстро для заснеженной улицы. Видимо, потеряв управление на скользком асфальте, его резко занесло. Машина, будто слепая и злая туша, выскочила на край проезжей части.

Саша не успел даже обернуться на звук. Удар был страшной, сокрушающей силы. Его тело отбросило на капот, и машина, не сбрасывая скорости, протащила его несколько метров по асфальту, оставляя тёмный след, прежде чем с глухим ударом врезаться в фонарный столб. Удар прижал искореженный капот и то, что осталось от Саши, прямо к металлу.

На последних секундах записи было видно, как девушка медленно, как в страшном замедленном кино, опускается на колени на заснеженный тротуар. Её руки беспомощно повисли в воздухе, рот открыт в беззвучном крике, который не мог пробиться сквозь шум города и завывание внезапно поднявшегося ветра.

Запись оборвалась.

В комнате Антона стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь мерцанием монитора. В окне чата появилась новая строка.

— Список завершён? Или есть ещё имена?

Антон сидел молча, не в силах оторвать взгляд от тёмного экрана. Где-то там, на заснеженной улице, лежало то, что ещё недавно было Сашей. Мысли вязли в густой, непроглядной каше, как в болоте. Он видел это, но не чувствовал. Ни радости, ни триумфа — лишь оглушительную пустоту.

— Он погиб? — набрал он, и это был не вопрос, а попытка ухватиться за реальность.

— Конечно! — ответил бот без малейшей паузы. И добавил, словно проверяя его собственное убеждение: — Он это заслужил?

Антона передёрнуло. Внезапный вопрос, заданный так прямо, обжёг сильнее любой боли от бота. Заслужил? Саша? Который никогда не смеялся над ним, который просто… жил лучше? Антон потянулся к небольшой пластиковой бутылке с тёплой, почти выдохшейся газировкой, давно стоявшей у компьютера. Сделал пару глотков. Вода будто вылилась на раскалённый песок — в горле запершило, стало только хуже.

— Есть ли ещё кто-то? — спросил бот, неумолимо возвращая к сути.

В голове у Антона всё смешалось. На секунду — ясная, леденящая вспышка: всё, что он делает, — неправильно. Чудовищно. Он не судья и не палач. Это сводило с ума.

Но в ту же секунду, как приливная волна, нахлынули воспоминания. Не сегодняшние, не вчерашние. Глубинные. Застарелые. Школа. Университет. Десятки лет, в которые его медленно, методично перемалывали в пыль. Злоба, которую он годами хоронил в себе, поднялась со дна — густая, чёрная, удушающая. Она застила глаза плёнкой ярости. Он снова был тем мальчишкой, которого толкали в стену. Тем студентом, над которым издевались каждый день. А они — они были где-то там, жили своей жизнью, даже не вспоминая о том, что сломали чужую.

Разум отступил. Пальцы, будто живые существа, сами ударили по клавишам, выцарапывая имя и кличку, выжженные в памяти на десятилетия вперёд.

- Серёга «Бык»

Он уже ждал ту боль, которая должна была прийти следом. И когда её волна накрыла его — острая, рвущая изнутри, будто кто-то запустил ему в живот руку с бритвой и медленно повертел там, — он встретил её почти с облегчением. Более того — с какой-то извращённой радостью. Это было доказательство. Подтверждение, что связь работает, что машина мести запущена и никуда не денется. Он стал похож на того самого извращенца, который начинает кайфовать от ударов, потому что они значат — процесс идёт.

Но больше всего он ждал видео. Жаждал его. В нём теперь был не просто свидетель, а зритель, судья и бенефициар. Он ловил себя на том, что вцепляется в подлокотники кресла, когда знакомый звук уведомления наконец пронзил тишину.

— Выполнено!

Сообщение вспыхнуло на экране. Для Антона в этот момент оно значило больше, чем любой новогодний подарок из его детства. Это был трофей. Подтверждение его власти.

Медленно, с почти ритуальной торжественностью, он навёл курсор мыши и развернул видео на весь экран, погрузив лицо в мерцающую синеву монитора. Тьма комнаты отступила, уступив место холодному, цифровому свету, в котором сейчас должна была развернуться его самая давняя и самая сладкая месть.

На экране заиграло видео. Ракурс был не с улицы, а изнутри помещения — возможно, камера системы «умный дом». Она показывала уютную, ярко освещённую гостиную. За большим деревянным столом, заваленным салатами, закусками и блестящей посудой, сидела семья. Несколько взрослых пар, пара человек уже в возрасте — видимо, родители. Где-то рядом бегали дети.

И тут из-за стола, с шутливым поклоном, поднялся полный мужчина с небольшой залысиной на голове и густой, тёмной бородой. Антон замер. Он узнал его мгновенно. Годы сделали своё дело: лицо расплылось, щёки стали мясистыми и красными от застольного жара, тело потеряло подростковую угловатость, обретя солидную полноту. Но глаза. И эта самодовольная, чуть нагловатая ухмылка, с которой он обводил взглядом стол. Это был он. Серёга «Бык». Тот самый.

Мужчина, явно уже выпивший, взял в руки бутылку красного вина. Рядом поднялась миловидная женщина — видимо, жена, — протянув руку, чтобы помочь. Но Серёга махнул ей, мол, справлюсь сам, и показал жестом, чтобы она сидела.

Он с комичной серьезностью вонзил штопор в пробку и начал её вытягивать. Плотная заглушка не поддавалась. Он нахмурился, упираясь, его лицо покраснело ещё сильнее. Наконец, с резким движением упрямый цилиндр вылетел. Серёга, не ожидая такого освобождения, сделал неловкий шаг назад для равновесия.

И в этот миг его нога на полном ходу встретила валявшуюся на полу детскую игрушку — яркую пластиковую машинку. Он поскользнулся, тело беспомощно откинулось назад. Чётко, почти по кадрам, было видно, как его затылок со всего размаха встречается с выступающим острым углом чугунной батареи отопления.

На лице Серёги застыло глупое удивление. Затем глаза остекленели, и его грузное тело, безвольно обмякнув, сползло по батарее на пол. Бутылка вина выпала из ослабевших пальцев и разбилась, обдав его брюки и пол тёмно-красным, почти бордовым пятном. За столом воцарилась ошеломлённая тишина, лица обратились к упавшему с выражениями шока и непонимания, прежде чем женщина вскочила с места.

Запись оборвалась. В комнате Антона теперь стояла иная тишина — не пустая, а густая, будто наполненная призраками только что увиденного.

Антон молча смотрел на черный экран. Внутри него бушевал странный, непривычный ураган чувств и эмоций.

С одной стороны — холодная, безразличная пустота. Там, где он ожидал ликования, злорадства, сладкой мести, была лишь тихая, безэмоциональная констатация: цель достигнута. Серёга «Бык» больше не встанет. И в этой пустоте зыбилось что-то похожее на… сожаление? Не о нём, нет. О той картинке, которую он только что видел. О тёплом свете, о детях за кадром, о разбитой бутылке и тёмном пятне на полу. Это была картина не мести, а бессмысленной, бытовой трагедии. И он, Антон, стал её причиной. Мысль была острой, как лезвие, и он инстинктивно отшатнулся от неё внутрь себя.

Но с другой стороны… С другой стороны, в самой глубине, куда не проникал свет раскаяния, тлел и разгорался другой огонь. Огонь власти. Чистой, абсолютной, почти божественной. Он мог. Одним словом в окне чата — изменить мир. Стереть с лица земли того, кто когда-то заставил его чувствовать себя ничтожеством. Это было опьяняюще. Это было сильнее страха, сильнее сомнений, сильнее призрачной жалости к незнакомой семье за праздничным столом.

Он всё чаще понимал, что делает что-то неправильное. Чудовищное. Но каждый раз, когда эта мысль поднимала голову, её тут же затмевало и подавляло другое, гораздо более властное чувство — ощущение невероятного, головокружительного контроля. Он, вечная жертва, вдруг получил в руки пульт дистанционного управления от судьбы.

Внезапно он почувствовал боль в горле — сухую, царапающую, словно ему засыпали в глотку песка. Ему отчаянно хотелось пить. Он попытался подняться, но ноги, словно ватные, не выдержали веса тела. Он рухнул обратно в кресло.

С трудом переведя дух, он посмотрел на свои руки в синем свете монитора. Они казались тонкими, почти прозрачными, с резко проступившими суставами и синеватыми прожилками. Кожа на них была сухой, как пергамент. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу.

Кое-как, отталкиваясь ногами от пола, он докатился на колесиках кресла до выключателя и щелкнул его. Вспыхнул верхний свет. И Антон едва не закричал, но из его пересохшего горла вырвался лишь хриплый стон.

Одежда — помятый офисный пиджак и брюки, — теперь висела на нем мешком, как на вешалке. Руки и ноги, ещё недавно заполнявшие рукава и штанины, стали тонкими, почти истощёнными. Он сгреб в горсть кожу на предплечье — она собралась в сухую, морщинистую складку и не хотела расправляться.

С лихорадочной поспешностью он откатился обратно к столу, схватил телефон и дрожащими пальцами включил фронтальную камеру.

На экране появилось лицо незнакомого старика. Измождённое, покрытое сеткой глубоких морщин, с впалыми щеками и тусклыми, запавшими глазами, в которых застыл немой ужас. Тонкие, белые волосы липко лежали на черепе. Это был кто-то другой. Это не мог быть он. Или будто кто-то высосал из него годы, двадцать, тридцать, сорок лет жизни за один вечер.

— Что со мной? — просипел он, едва двигая онемевшими губами, и набрал вопрос в чат.

Ответ пришёл немедленно, холодный и безличный, как инструкция.

— Вы согласились с Правилами. Баланс должен быть соблюдён. Отнимая чужую жизнь, вы отдаёте часть своей. Это плата за справедливость, которую вы выбрали.

Антон сглотнул, но в пересохшем горле не было слюны.

— Прекрати, — набрал он. — Остановись.

— Сеанс может быть завершён по вашему желанию. Воля исполнителя — главный приоритет.

На экране, поверх окна чата, плавно возникли две крупные кнопки, светящиеся мягким, но неумолимым светом:

ЗАВЕРШИТЬ СЕАНС

ПРОДОЛЖИТЬ

Антон смотрел на них. Его взгляд метался от одной к другой. «Завершить» — значит остановить это безумие. Остаться в этом состарившемся, разваливающемся теле, но прекратить быть причиной. «Продолжить» — значит получить власть снова. Отомстить всем остальным. Лене, Димке, начальнику… Но какой ценой? Что останется от него, когда список подойдёт к концу? Пыль? Тень?

Палец, костлявый и дрожащий, завис в сантиметре от экрана. Сила, которая двигала им раньше, уступила место парализующему ужасу и той самой, опьяняющей власти, которая теперь требовала от него окончательного, невозвратного выбора.

Первый рабочий день после праздников. Люди постепенно возвращались в офис, лениво здороваясь с коллегами, делясь впечатлениями от каникул. Воздух был густ от запаха свежесваренного кофе и скрытого напряжения.

На ресепшене, чуть в стороне от вазона с искусственной елкой, стояли две фотографии в рамках, с черными траурными лентами на уголках. Рядом лежала, распечатанная на принтере, бумажка в файле — официальное, сухое извещение о скоропостижной гибели двух сотрудников, проработавших в компании много лет. Внизу мелким шрифтом была подпись: «Если сотрудники готовы оказать материальную помощь семьям — просьба обращаться в отдел кадров».

— Да, вижу, новый год начинается не с подарков, — проговорил Михаил, офисный охранник, подойдя к стойке и мотнув головой в сторону фотографий.

— И не говорите, — вздохнула Даша, офис-менеджер. Она поправила очки. — За один вечер… Стас и Толик… Как так?

— Ну, со Стасом-то понятно, — ответил Михаил, снижая голос до конфиденциального шепота. — Я помню, как в ту ночь за Борисычем приехали. Он даже не сопротивлялся, шел, мямлил что-то себе под нос. Вид был… неадекватный.

— Это просто ужасно, — протараторила Даша, нервно теребя ручку. — И это не всё. Я вот еще читаю, что целая череда несчастных случаев пронеслась в городе, буквально за пару дней до нового года. Прямо какая-то полоса.

— Ну, — мужчина махнул рукой, — это нормально. У меня товарищ фельдшером на скорой уже лет десять работает, так говорит, это самая задница — за пару дней до нового года и пару дней после. Все нервные, пьяные, на дорогах бардак… Говорят, некоторые даже откупаются, чтобы со смены слинять в такую ночь.

Даша кивала головой, уставившись в монитор, где она бесцельно листала ленту новостей. Внезапно она ойкнула и поднесла ладонь ко рту.

— Что там еще? — Михаил постарался перевалиться через стойку, чтобы рассмотреть экран.

— Это… еще один… наш… — проговорила она шёпотом, побледнев. — Антон. Тут даже кто-то фотки из его квартиры выложил. С канала какого-то.

— Ну, за деньги и не такое нынче покупается, — ответил Михаил, но всё же прищурился, вглядываясь в экран.

На нём была новостная сводка с кричащим заголовком. Сообщалось, что некий Антон С. был найден погибшим в своей квартире. Тело обнаружили соседи, когда заметили незапертую несколько дней подряд дверь и сильный неприятный запах. К статье прилагалось несколько фотографий, сделанных, видимо, сотрудниками экстренных служб.

На снимках была обычная квартира. Но одна вещь была поистине ужасающей. Рядом с компьютером, в офисном кресле на колесиках, располагалось тело. Оно было высохшим, сморщенным, словно мумия, облаченной в болтающийся на костлявых плечах пиджак. Но самым устрашающим было лицо. Вернее, то, что от него осталось — маска из кожи, на которой навеки застыла широкая, неестественная гримаса. Она обнажала дёсны и зубы в оскале, который нельзя было назвать ни болью, ни страхом. Это была улыбка. Пустая, бездонная и бесконечно радостная.