Совершенный баланс

Фобии бывают разные. От самых часто встречающихся и понятных, таких как боязнь пауков, высоты или замкнутого пространства, до редких и даже экзотических, вроде страха перед зеркалами, клоунами, а то и перед тиканьем часов.

Вениамин Стеклов, сорокатрёхлетний старший бухгалтер отдела по отчёту с подрядчиками крупного агрохолдинга, завидовал этим людям. Потому что их страхи были пусты. Пауки и клоуны не преследовали тех, кто их боялся, а замкнутых пространств и зеркал можно было по возможности избегать. Страх же Вениамина был, во-первых, смешным и постыдным, одним из тех, о которых никому не расскажешь, а во-вторых, исключить из своей жизни его источник не получилось бы при всём желании.

Туалеты.

Вениамин Петрович, которого родные звали Веней, а ехидные завидущие коллеги нередко окликали Веником, боялся туалетов. Любой поход туда для него превращался в пытку. И дома, где стандартную крышку унитаза Вениамин снабдил небольшим внешним засовом, который запирал на ночь, а двери, наоборот, избавил от любой возможности быть запертыми изнутри. И на работе, где в соседней кабинке частенько журчал или пыхтел кто-то из его же сотрудников, что немного успокаивало старшего бухгалтера тем, что он не один с глазу на глаз со своими страхами. И в общественных санузлах в кафе или в аэропорту, где он всегда проводил предварительный осмотр сантехники на предмет сколов или трещин.

Вениамин был бы счастлив, позволь ему жизнь справлять нужду на природе, где-нибудь в душистых кустах акации или сирени, под пение птиц и стрёкот кузнечиков, но, увы, существование в грохочущем мегаполисе, переполненном людьми, как улей пчёлами, под сотнями всевидящих глаз видеокамер, такой возможности его лишило. Да и пристало ли взрослому уважаемому человеку оправляться где попало? Вениамин носил рубашки с запонками и очки в тонкой оправе, был невысок и тучен, часто краснел, а говорил тихим спотыкающимся голосом. Представить себя стоящим с расстёгнутыми штанами в подворотне или того хуже — заседающим в позе орла где-нибудь за гаражами, он не мог и не хотел. Поэтому продолжал страдать.

Страдания эти усугублялись тем, что для него — человека строгих цифр и точных расчётов, чей мир упорядочен, как таблица Excel, человека, который мог удержать в голове больше данных, чем иной сервер, — быть жертвой совершенно иррационального, но при этом непобедимого страха было особенно унизительно.

Унизительно ещё и потому, что страх его не объяснялся той же боязнью замкнутого пространства или внезапной темноты, которая может наступить, если вдруг по какой-то причине в маленьком помещении без окон, коим в большинстве своём являются туалеты, погаснет свет. Нет, всё было гораздо глубже, причём как в переносном, так и в самом что ни на есть прямом смысле.

Потому что Вениамин боялся не тесной кабинки.

Не темноты.

Не оказаться запертым кем-то снаружи.

И даже не унитаза, чьё название, если прочитать его задом наперёд, звучит угрожающим «Затину!», а того, что находится под ним. Того, что скрывается за гладкой фарфоровой кромкой, за слоем воды, за изгибом сифона — там, где заканчивается привычный, человеческий мир и начинается другой.

Мир труб. Мир влажной темноты, удушливой вони, омерзительного бульканья, нечистот и слизи. Мир, существующий рядом с людьми и вокруг них, но о котором почему-то никто не думает. Никто, кроме него, Вениамина. Да и он задумался совершенно случайно.

Было ему тогда лет пять, и он играл пластмассовыми солдатиками. А поскольку обитала их семья из мамы, папы, бабушки, самого Вениамина и его тогда ещё не вышедшего из младенческого возраста младшего брата в тесной двухкомнатной хрущёвке, то уединиться он мог только в туалете. А уединиться было необходимо, ведь его солдатики как раз захватили в плен вражеского командира и намеревались его расстрелять. Расстрел был осуществлён на стульчаке унитаза, с которого казнённый и рухнул вниз, прямо в стоячую воду. Терять солдатика Вениамин не хотел и уже собирался вытащить его, чтобы вернуть в строй на этот раз рядовым бойцом, но тут в туалет ворвалась бабушка, неся в руках свёрнутый подгузник с «детской неожиданностью» младшего братца. И прежде чем Вениамин успел открыть рот, «неожиданность» отправилась в унитаз и была смыта в нём вместе с несчастным солдатиком.

Будущий старший бухгалтер не заплакал. Он просто онемел, глядя на бурление воды в белой фаянсовой чаше и внутренним взором своего яркого детского воображения продолжая видеть солдатика. Маленького, тёмно-зелёного, с поднятым автоматом, застывшего в вечной атаке. Солдатик падал в чёрную глубину, и его пластмассовый рот был разорван в беззвучном крике. Сквозь повороты труб, сквозь их ржавые колена, мимо осклизлых стенок, он падал и падал — туда, где нет ни света, ни воздуха, ни дна.

В тот момент и осознал маленький Вениамин на всю свою последующую жизнь, что беспечные люди собственными руками открыли в своих жилищах порталы, ведущие в совсем иной мир. В мир, где не действуют привычные законы, где нет правил, куда никогда не заглядывает солнечный свет и где может скрываться что угодно и кто угодно.

Трубы были повсюду. В стенах, под полом, над потолком, дома, на работе и на улице. Жуткий тёмный мир соседствовал с миром человеческим, и самым страшным казалось то, что никто, кроме Вениамина, этого словно и не замечал! Не понимал опасности. Не чувствовал, как трубы ползут под землёй, меняя конфигурацию своего бесконечного лабиринта, не прислушивался к их зловещему шёпоту, звучащему в батареях. А вот Вениамин замечал. И чувствовал. И слышал. Он даже научился с этим жить, при этом ежечасно сканируя уровень угрозы и пытаясь по возможности бороться со своими страхами, узнавая врага в лицо.

Он гуглил про возможные диаметры труб, про их углы и наклоны, про насосные станции и очистные сооружения. Он изучал информацию об устройстве городской канализации, её чертежи и схемы, но это лишь добавляло старшему бухгалтеру новых страхов.

Так, например, он узнал о существовании жирбергов. Фотографии этих хтонических чудовищ современного мегаполиса выглядели как кадры из фильмов ужасов. Многотонные, многометровые глыбы застывшего жира из остатков прокисшей еды, перемешанных с использованной туалетной бумагой, волосами, ватными дисками и влажными салфетками, годами копились в кишечнике города, превращаясь в белёсые, зловонные и твёрдые как камень опухоли. Жирберги не просто блокировали канализационные стоки и целые коллекторы; они жили, пульсировали, впитывали в себя новые порции отходов человеческой жизнедеятельности и выделяли ядовитые газы, способные разъедать даже бетон. Вениамину они казались злокачественными метастазами, пожирающими город изнутри. Он отчётливо представлял и даже чувствовал, как прямо сейчас, где-то глубоко под его ногами зреет такая же тварь — слепая, жирная, неподвижная, но неуклонно растущая и набирающаяся сил для того, чтобы однажды подняться вверх по трубам прямо в обманчивый уют и чистоту жилых квартир.

Прочитал Вениамин и про «гидравлический удар» — явление, при котором мгновенное изменение скорости потока воды в канализации создаёт волну чудовищно разрушительной силы. Он стал прислушиваться к гулу в батареях отопления, боясь услышать в нём отголоски этого грозного, но, как правило, никем не замеченного события, словно раскаты грома ещё далёкой, но неотвратимо надвигающейся грозы.

Городские легенды об аллигаторах в канализации, которые так веселили большинство обывателей, Вениамину смешными вовсе не казались. Он нашёл отчёты зоологов о том, как домашние питомцы — от красноухих черепах до экзотических змей — попадая в унитазы и вентиляции, а уже из них — в глубинные сточные воды, вполне способны выживать в этой тёплой, богатой питательными веществами среде, постепенно мутируя и превращаясь в нечто, лишённое зрения, но наделённое обостренным чутьём и вечным голодом.

Не менее страшны были обычные серые крысы. Вениамин нашёл видео на YouTube, в котором было наглядно показано, как легко эти вездесущие грызуны преодолевают гидрозатвор унитаза. Как гибкое, лишённое ключиц тело зверька просачивается сквозь S-образный изгиб сифона, как острые коготки умудряются цепляться за гладкий фаянс и как хищная мордочка с чёрными бусинами глаз выныривает в том месте, которому человек привык доверять свою наготу в самые уязвимые моменты.

Да что там аллигаторы и крысы! Вениамина до холодного пота пугала сама география этого скрытого от глаз омерзительного мира. Десятки тысяч километров труб — расстояние, равное длине экватора! Весь город со своими проспектами, музеями, парками и сияющими небоскрёбами, по сути, являлся лишь тонкой коркой на гигантском, гниющем, вонючем пироге.

И ведь находились же те, кто спускался в эту клоаку по доброй воле! Вениамин, леденея, читал форум анонимных сумасшедших, называющих себя диггерами, и натыкался на темы, в которых рассказывалось о вещах, не поддающихся никакой логике. Исследователи городских глубин рассказывали про «белые тени» — существ, когда-то, возможно, бывших людьми, скорее всего, бездомными, заблудившимися в кромешной тьме коллекторов и утративших не только зрение, но и саму костную структуру, превратившихся в нечто гибкое, бледное и скользкое, способное просочиться сквозь самую узкую вентиляционную решётку.

Кто-то клялся, а другие подтверждали, что в заброшенных ветках сталинского метростроя, где старые чугунные тюбинги поросли жирным слоем чёрной плесени, можно услышать «смех тоннеля» — низкочастотный гул, вызывающий у человека безотчётный, парализующий ужас и желание слепо бежать прочь, не разбирая дороги.

Ещё диггеры любили рассказывать о «пространственных петлях». Это когда идеально прямая бетонная труба современного коллектора внезапно приводит в сводчатый кирпичный зал времён Екатерины II, не отмеченный ни на одном плане, или того хуже — в карстовую пещеру, спускающуюся в совсем уж немыслимые подземные глубины.

Вениамин, как человек логики и цифр, пытался найти всему этому рациональное объяснение: галлюцинации от избытка метана, инфразвук, порождённый перепадами высот и давления, банальный испуг и суеверия свидетелей... но его собственное нутро кричало об ином.

Страдающий второй степенью ожирения старший бухгалтер смотрел на унитаз, смотрел на чёрный зрачок стока ванной и видел в этом не совершенство бытового благоустройства, а зловещие порталы в изнаночный мир, который однажды может ворваться в его собственный — чистый, упорядоченный, математически выверенный. Конечно, он пытался просчитать вероятность такого события, и полученные доли процента были ничтожно малы, но это не спасло от фобии. Потому что расчёты были плоскими, а страх Вениамина — объёмным.

Он заработал себе хронические запоры, игнорируя сигналы организма, до последнего откладывая поход в туалет и с грустью приходя к выводу, что именно этому обязан своим лишним весом. Но ничего не мог с собой поделать. Каждый раз, садясь на унитаз, он чувствовал, что его тело повисает над чёрной бездной, и знал, что любой звук — всплеск или бульканье — может выдать его местоположение тому самому, что обитает в бесконечном зловонном лабиринте.

К психологу или, боже упаси, к психотерапевту со своей проблемой Вениамин никогда не обращался. Было безумно стыдно за то, что он — взрослый мужик с высшим образованием, математическим складом ума и блестящей карьерой — оказался невротиком, подверженным иррациональным детским страхам. Что, если ему припишут острый психоз, паранойю или шизофрению, а затем назначат тяжёлые препараты? Для человека, чья карьера и самоуважение держатся на безупречной ясности ума, от чьих отчётов зависят решения акционеров, зарплаты сотен сотрудников и результаты налоговых проверок, потерять фокус из-за таблеток было бы профессиональной смертью. Цифры не терпят тумана в голове!

Поэтому Вениамин предпочитал бороться со своим страхом один на один или по возможности игнорировать его. Но и то, и другое получалось из рук вон плохо. Ему снился пластмассовый солдатик. Он до сих пор падал в зловонную тьму, потому что она была бесконечна. Бесконечна и замкнута сама на себя. Для того, кто туда попал, больше не существовало ни времени, ни расстояния, ни спасения. Это было чистилище. И Вениамин тихонько плакал во сне, вымаливая у солдатика прощения. После таких снов он просыпался разбитым и по клавишам рабочего компьютера стучал с особым ожесточением, пытаясь безупречной логикой цифр хоть на какое-то время изгнать постыдный, но неистребимый ужас, свернувшийся кольцами где-то внутри его выпирающего из-под ремня брюк живота.

Пожалуй, именно работа и была тем единственным, что хоть как-то могло отвлечь старшего бухгалтера от его страхов. Он любил свою работу. Не за то, что его там ценили, не за приличную даже по меркам столицы зарплату, не за регулярные премии и ДМС, включающий в себя стоматологию, а за желанное забвение, за погружение в стерильный мир математической неизбежности, в архитектуру сводных таблиц, где не существовало слепых зон, ржавых колен и непредсказуемых водоворотов. Когда пухлые пальцы Вениамина начинали порхать по цифровому блоку клавиатуры, выбивая сухой ритм, зловещий гул водопровода в стенах отступал. Цифры выстраивались в ровные, послушные колонны — не чета тем грязным, хаотичным потокам, что бурлили в трубах и под землёй. И это дарило старшему бухгалтеру кратковременную, но спасительную иллюзию абсолютного контроля над жизнью.

Поэтому он никогда не отказывался от того, чтобы задержаться на работе в дни аврала, когда остальные сотрудники, торопливо выключая свои компьютеры, спешили раствориться в вечерних сумерках мегаполиса.

Не отказался и в тот день. Коридоры офисного здания уже погрузились в блаженную тишину, в очках Вениамина отражалась строгая таблица сведения счетов, столбцы цифр в ней стояли ровными шеренгами, послушные и предсказуемые, а дебет сходился с кредитом.

И именно в этот безмятежный час идеальной гармонии с миром живот Вениамина предательски скрутило.

Острый спазм заставил старшего бухгалтера побледнеть и вцепиться пальцами в подлокотники офисного кресла. Купленный и съеденный в столовой, возможно, не самый свежий салат вкупе с тарелкой солянки оказались роковой комбинацией. Примитивная физиология, как и всегда, грубо наплевала на все попытки Вениамина контролировать свою жизнь.

Он поднялся со стонущим вздохом. На лбу выступила испарина, под накрахмаленным воротничком рубашки стало жарко и влажно, очки съехали на самый кончик вспотевшего носа. Торопливым семенящим шагом старший бухгалтер заспешил в конец коридора к неприметной белой двери с табличкой «WC».

В туалете было пусто. Первая кабинка, ближайшая к выходу и умывальникам, всегда казалась Вениамину наименее опасной. Он юркнул в неё, щёлкнул замком. Поднял крышку унитаза и, стараясь не смотреть на поблёскивающую в холодном свете люминесцентных ламп воду, застелил стульчак толстым слоем туалетной бумаги — обязательный ритуал, дающий иллюзорное чувство преграды между уязвимым телом и холодной бездной. Осторожно опустился на него и завёл в уме привычную мантру, помогающую абстрагироваться от окружающего:

«Шестьсот сорок умножить на сто восемнадцать…»

И тут в унитазе под ним что-то отчётливо булькнуло.

Старший бухгалтер замер, перестав дышать. Стройные ряды цифр перед его внутренним взором рассыпались в пыль, реальность навалилась — безжалостная, неопровержимая…

Бульк!

И теперь это был не просто звук. Вениамин почувствовал холодные брызги воды на своей мгновенно покрывшейся мурашками голой коже.

Он подскочил так резко, что ударился плечом о стенку кабинки и чуть не упал, запутавшись в спущенных штанах. Судорожно вцепившись в расстёгнутый ремень, уставился на влажную белизну фаянса и почувствовал, как в его горле, за сжатыми в судороге челюстями, рождается и бьётся сдавленный вопль.

Вода в унитазе больше не была прозрачной. Она потемнела, налилась густой, маслянистой чернотой и… медленно поднималась вверх. Вопреки законам физики, без нажатия на кнопку слива. Запах лимонного освежителя, до этого царящий в кабинке, умер в одну секунду, сметённый тяжёлой, удушливой, первобытной вонью застоявшегося ила, перегнивших испражнений и чего-то древнего, десятилетиями не видевшего света.

На поверхности этой омерзительной жижи торжественно вздулся маслянистый пузырь, лопнул с тошнотворным чавканьем. А следом в медленно вращающемся водовороте на поверхность вынырнуло нечто маленькое, тёмно-зелёное…

Вениамин беззвучно завизжал, вжимаясь спиной в дверь кабинки, напрочь забыв о том, что её можно открыть.

Пластмассовый солдатик покачивался на поверхности грязной воды совсем как тогда, много лет назад. Он почти не изменился, только краска поблекла да дуло крошечного автомата обломалось где-то там, в бесконечном лабиринте труб, по которым его носило все эти годы. И всё-таки маленький воин, верный присяге, вернулся к своему генералиссимусу, готовый и дальше нести нелёгкую службу, несмотря на то давнее предательство, обрекшее его на мучительные скитания в зловонной тьме.

Ужас схлынул так же быстро, как и накатил. Вместо него Вениамина затопила волна вины и нежности. Больше не замечая царящего вокруг смрада, он наклонился и достал солдатика из густой маслянистой жижи, всё продолжающей и продолжающей прибывать, заполняющей фаянсовую чашу до краёв.

— Всё хорошо! — шепнул старший бухгалтер своему верному рядовому, прижимая его к безупречно выглаженной рубашке, пачкая белую ткань фрагментами нечистот, но не замечая этого. — Теперь всё будет хорошо! Я тебя никогда больше не брошу.

Вода, тяжёлая и мутная, перелилась за край унитаза и потекла по его внешним стенкам — лениво, медленно, словно загустевшая кровь. Первые струйки поползли по полу, коснулись начищенных туфель Вениамина, и этот контакт стал детонатором.

В груди старшего бухгалтера что-то коротко и злобно хрустнуло, будто глубоко под рёбрами чья-то жестокая рука резко провернула ржавый ключ, раздирая им ткани и сосуды. Яркая ослепляющая боль вспыхнула в левом плече, метнулась под лопатку, под ключицу, сжалась в кулаках. Воздух вдруг стал густым, как клейстер. Вениамин попытался вдохнуть, но вместо живительного кислорода в лёгкие хлынули тяжёлые метановые миазмы канализации.

Мир качнулся. Белые квадраты кафельной плитки сместились, деформировались, превращаясь в строгую таблицу Excel, а где-то далеко внизу, под полом, под фундаментом многоэтажного офисного здания, зазвучало тяжёлое биение гигантского сердца, перекачивающего чёрную кровь города по железным жилам труб.

Вениамин пошатнулся и рухнул на колени. Дорогие брюки с тщательно наглаженными стрелками мгновенно пропитались вонючей жижей, продолжающей стекать из унитаза, но он этого уже не чувствовал. Только ослепляющую, трансцендентную боль, которая разъедала его изнутри, как кислота.

— Прости… — прохрипел бухгалтер, роняя голову на грудь. Тонкая оправа его очков звякнула о кафель и скрылась под наступающим слоем мутной воды. Из последних сил он сжал кулак, чувствуя, как острые края пластмассовой фигурки впиваются в ладонь. Солдатик снова был с ним — единственное реальное существо в рушащемся мире. И теперь Вениамин чувствовал себя таким же маленьким, лёгким, беспечно скользящим по течению, наконец-то свободным от любых страхов и обязанностей…

— …Сердце, похоже, — коротко бросил врач скорой помощи, выпрямляясь над неподвижным Вениамином. — Обширный инфаркт. Видимо, испугался сильно. Бывает. Лишний вес, слабые сосуды.

В туалете уже вовсю распоряжался сантехник в синей спецовке и резиновых сапогах. Он брезгливо натягивал перчатки, поглядывая на залитый тошнотворной жижей пол и бурча себе под нос:

— Говорил же я завхозу, что в подвале обратный клапан сдох. В городском коллекторе засор, вот дерьмо и попёрло вверх по стояку. Давлением вышибло. Коммуникации-то с советских времён не менялись…

Испуганный охранник, прибежавший с пропускного пункта, прищурился.

— А это что ещё? Вон там, рядом с рукой…

Сантехник шагнул к неподвижному Вениамину, наклонился и поднял с пола маленький тёмно-зелёный предмет.

— А вот из-за такой дряни всё и летит, — с мрачным удовлетворением подытожил он, отбрасывая в сторону обломанный колпачок от дешёвого освежителя воздуха. — Уроды смывают в унитазы что попало, оно там годами копится, а потом — бац! Засор! А мы возись…

Врач, широко шагая и хлюпая по грязной воде, двинулся к дверям, бросив через плечо:

— Смерть я диагностировал, окончательное заключение будет после вскрытия. Весело тут у вас…

Охранник вернулся на пропускной пункт.

Сантехник отправился в подвал чинить обратный клапан.

В стенах, за слоями гипсокартона и бетона, продолжала шептаться вода, послушная законам физики и гидравлики, не ведающая о том, что для кого-то она стала водами Стикса.

А старший бухгалтер Вениамин Стеклов смотрел остановившимся взглядом в холодное сияние ламп дневного света и уже не мог рассказать, что в последнюю секунду перед тем, как этот свет погас для него навсегда, он успел закрыть самый сложный расчёт в своей жизни, сделать глобальный и безупречный вывод: иррациональных страхов не существует! То, что мы принимаем за глупые детские фобии, — лишь эхо неизбежного финала, пришедшее к нам из далёкого будущего. С ним можно бороться, его можно игнорировать, но в конечном итоге дебет всё равно будет сведён с кредитом в точке пересечения предчувствия и судьбы. И тогда у тебя не останется ни единого аргумента для того, чтобы оспорить этот совершенный баланс.