Совесть

С неба падала вода. Хлестала наотмашь по рекламным баннерам, прибивала к земле мусор, гудела в водостоках. Был понедельник: хмурый, ветреный, перечёркнутый штрихами дождя и раскрытыми зонтами. Я сидел у окна в баре, набивал окурками пепельницу и опустошал бутылку водки. За спиной жужжали голоса посетителей. Конечно же, обсуждали убийство Геныча и предстоящий суд. В последнее время куда не придёшь, только об этом и трындят. Ненавижу маленькие городки вроде нашего: все всё про тебя знают и помнят, как ты облажался в лохматом году. Всегда хотел уехать в мегаполис, где никому ни до кого нет дела. Теперь уж точно уеду — сразу, как суд пройдёт. Свалил бы раньше, очень уж мне наш город в последнее время опротивел, но нельзя: я важный свидетель.

Чёрт, и надо же мне было так вляпаться! Ведь собирался в тот вечер прийти с работы домой и лечь спать пораньше. Но потом меня взяла обычная хандра, и я решил пошататься по улицам; на замок, которым наш город славится, посмотреть. Сказать по правде, больше-то у нас смотреть не на что. А замок практически из любой точки города видно: белый, с высокой восьмигранной башней и мощной каменной стеной. Его забубенили в тринадцатом веке шведы, которые тогда в здешних местах хозяйничали. Для своего преклонного возраста замок прекрасно сохранился. По-прежнему, как и восемьсот лет назад, он возвышается посередине города, равнодушно взирая на копошащихся вокруг людишек.

Я вдруг подумал, что меньше чем через неделю мне придётся рассказывать всё это в суде: о своей серой жизни, о днях, унылой чередой сменяющих друг друга, и о том, как, гуляя одним холодным ветреным вечером вокруг замка, я увидел, как со стены сбросили Геныча.

Он приземлился с глухим стуком неподалеку от меня. В первый момент показалось, будто упал не человек, а мешок с цементом. Посмотрев наверх, я увидел на стене тех двоих. Мы когда-то учились вместе в школе, и уже тогда их все боялись. Теперь тоже боятся и, глядя на Геныча, вокруг головы которого растекалась тёмно-красная лужа, я понимал, что не зря. Самое хреновое — меня они тоже увидели. Так я и стоял на мощёной камнем мостовой, думая, что появился в самое неудачное время и в самом неудачном месте.

Ко мне направилась официантка Галя. В детстве нас водили в один детский сад, Галя была маленькой и тощей, как червяк. Сейчас у нее за плечами неудачный брак и двое детей, а вес приближается к восьмидесяти килограммам, но она до сих пор игриво припоминает, как мы ходили за руки вокруг песочницы, и все называли нас женихом и невестой.

Подойдя ко мне, официантка облокотилась полными белыми руками на стол и, заглянув в глаза, задушевно спросила:

— Максимка, что же ты одну водку хлещешь? Давай закусочку принесу. У нас сегодня стейк хороший.

Я отрицательно покачал головой и, посмотрев на почти пустую бутылку, сказал:

— Ещё одну давай.

Официантка помрачнела. Желая сделать ей приятное, я добавил:

— И стейк давай.

Она слабо улыбнулась, помолчала и произнесла:

— Суд скоро.

— Угу.

— Ты как?

Я бросил на неё косой взгляд:

— Нормально. А что со мной может быть?

— Ну… не знаю… — смутилась Галя. — Всё-таки суд… Волнительно…

«Волнительно», — мысленно повторил я, глядя мимо неё на потоки дождя за окном.

Те двое встретили меня возле дома на следующее утро. Спросили, не рассказал ли я кому-нибудь, что видел их на стене. Я ответил, что нет. Они недоверчиво переглянулись, тот, который повыше, протянул:

— А чё так?

— Всё равно отмажетесь, — криво усмехнулся я. — А мне ещё жить здесь.

— Молодец, сечёшь. Но не до конца, — щербато улыбнулся высокий.

— Что значит не до конца? — переспросил я.

— Он забыл? — с наигранным удивлением спросил высокий у друга.

— Похоже, — пожал друг плечами.

— Надо напомнить, — усмехнулся высокий и вновь повернулся ко мне: — Значит, вспоминай — на стене ты видел Юрку Долженкова. И видел, как он столкнул Гену вниз.

— Знаешь, я не представляю, как Юрик мог Геныча убить, — заявила, тем временем, Галя. — Бывает лежу ночью, дети уже спят, а я всё думаю: как Юрик мог?! Он, конечно, всегда любил кулаки распускать, но убить? Да ещё из-за кого?! В Маринке же ни малинки, ни клубнички!

Она прямо задохнулась от негодования. Я перевёл взгляд на её вздымающуюся напротив моих глаз внушительную грудь. Волнительно ей…

— Давай уже водки, — сказал я. — Тогда и поговорим.

Она вынужденно рассмеялась и, повернувшись ко мне широкой кормой, направилась к барной стойке.

Я закурил очередную сигарету. На душе было гадко. Не только Галя не могла спать ночами. Я сам не помнил, когда спал нормально. Лишь глаза закрою, так вижу одно и то же: как Геныч со стены летит. И падает с глухим стуком. И опять летит. И вновь падает. Тук. Тук. Тук… Потом понимаю, что это моё сердце колотится.

За окном появилась юная девушка в белом, облепившем худенькую фигуру платье и широкополой шляпе с большим пером. Перо намокло и понуро покачивалось при каждом шаге незнакомки. Среди укрывшихся под зонтами прохожих она выглядела нелепо и сиротливо, напоминая заблудившегося гусёнка.

Неожиданно девушка остановилась напротив окна и посмотрела на меня сквозь струи дождя. Я огляделся по сторонам, думая, что она смотрит на кого-то другого. Однако никто не махнул ей рукой и не поднялся, чтобы встретить. Я вновь повернулся к окну. Девушки в шляпе не было.

«Чудачка», — подумал я.

Дверь открылась, и девушка вошла в бар. Не глядя по сторонам, она направилась прямиком ко мне. Мокрое платье облепило её тело, со шляпы стекала вода. Приблизившись, незнакомка села напротив, положив руки себе на колени. Уставилась на меня строго и осуждающе. Что ей от меня надо? Не помню, чтобы мы встречались прежде. Разве что, шляпа знакомая… Только откуда?

Незнакомку нельзя было назвать красивой: широко расставленные серые глаза, тонкие губы, длинный и острый подбородок. К тому же она оказалась не настолько юной, как мне показалось сначала. Моя ровесница, возможно на пару лет моложе. Капли воды со стуком падали на столешницу; платье облепило грудь, так, что выделялись соски, но девушку это совершенно не смущало. Она сидела прямая и неподвижная, точно статуя в парке и хранила загадочное молчание. Что же, помолчим. Я закурил и откинулся на спинку стула. Любопытно, насколько её хватит? Мои бывшие не могли выдержать больше пяти минут. Потом им позарез надо было позвонить подружке или маме.

Неожиданно я вспомнил, где прежде видел шляпу. Точно такая же была когда-то у моей матери. С широкими полями и огромным изумрудным пером, она хранилась в перевязанной красной атласной лентой коробке. Мама ни разу не выходила в ней на улицу, но, бывало, по вечерам, когда затихал дом, открывала коробку, доставала шляпу, надевала её и, сев на пуфик перед зеркалом, смотрела на своё отражение. Смотрела и беззвучно плакала, уродливо кривя губы.

Несколько раз я был свидетелем скандалов, когда бабушка грозила маме выкинуть шляпу.

— Настоящей жизнью надо жить! — кричала бабушка. — А не мусолить воспоминания! Нашла о ком грустить! Он уже и думать о тебе забыл! Залётный! У него семья, дети. А тебе надо о себе думать! Ты ещё молодая, найди нормального мужика. И Максимке отец будет…

Мама ничего не отвечала. Снимала шляпу, убирала в коробку, медленно и бережно, точно исполняла ритуал, завязывала атласную ленту.

Я люто ненавидел шляпу, заставляющую маму плакать. Однажды, когда никого не было дома, я добрался до шляпы и как следует над ней поиздевался. Для начала оторвал зелёное перо, потом взял ножницы и искромсал поля. С чувством выполненного долга я положил шляпу на трюмо и долго вышагивал взад-вперёд. Теперь мама всегда будет улыбаться, ведь ей не придётся надевать плаксивую шляпу. И бабушка перестанет злиться и кричать. Я чувствовал себя героем, победившим злое чудовище. Но в тот момент, когда в замке заскрежетал ключ, испугался собственной смелости и бросил шляпу вместе с коробкой за диван, где дрых наш пёс Гам.

Первой шляпу увидела бабушка. Каково же быломоё изумление, когда она, вместо того, чтобы обрадоваться, расстроилась. Трясущимися руками бабушка подняла шляпу, повертела так и сяк, а потом на бедного Гама обрушилась лавина гнева.

— Ах ты паршивец! — кричала она и тыкала пса мордой в обрывки. — Какую вещь испортил! Выкину тебя из дома! На помойке будешь жить, ирод проклятый!

Изумлённый, ничего не понимающий спросонья, Гам скулил, горбился, поджимал хвост и, часто моргая, смотрел на меня. Это были самые страшные минуты детства. Помню, как стоял, прижавшись к стене и хотел признаться, что Гам не виноват. Закричать: «Это я, только я!»

Но так ничего и не сказал.

С тех пор прошло больше двадцати лет. Гам давно умер, похоронен на даче за домом, и на его могиле посажен куст шиповника. А я до сих пор, как наяву, вижу его глаза и не могу никуда деться от молчаливого собачьего вопроса.

…

У меня разболелась голова. Хотелось поскорее вернуться домой, ещ немного догнаться и забыться. Завтра будет новый день и всё пройдёт.

— Не пройдёт, — сказала девушка.

Я поперхнулся сигаретным дымом и вскинул на неё глаза. Она сидела, как и прежде: прямая и строгая, серые глаза смотрели мне в душу. И тогда я внезапно понял, что за столик ко мне подсела моя совесть.

— Допился, — пробормотал я.

— Огурчиком закуси, — посоветовала совесть.

Я потянулся было за лежащим на тарелке огурцом, но с подозрением уточнил:

— И ты после огурца сразу уйдешь?

— Нет, конечно.

— И какой тогда смысл? — озадачился я.

Она пожала плечами. Помолчали.

— Что мне делать? — спросил я у совести. — Я опять собираюсь оболгать невиновного.

— Расскажи правду.

— Шутишь?! Я жить хочу!

Я заметил, что люди за соседними столиками с удивлением поглядывают в мою сторону и переговариваются. Надо держать себя под контролем… А, впрочем, плевать! Я затушил сигарету, тут же закурил следующую и вновь перевёл взгляд на совесть.

— Значит, советуешь сказать правду? — возобновил я разговор.

Она кивнула.

— Поздняк. Всё зашло слишком далеко… Как ты себе это представляешь? Уважаемый судья, господа присяжные и прочие! Простите, до сих пор я наговаривал на Юрия. На стене я видел не его, а вон тех двоих. Ты представляешь, что тогда начнётся?!

— Представляю, — ответила совесть, глядя на меня ясными глазами. — Скажи, что тебе угрожали. Тебе и твоей матери. Ведь угрожали?

— Да, — кивнул я.

— Ну вот.

— Всё одно, поздно, — уныло сказал я, глядя на стекающие по стеклу струи дождя.

— Пока не вынесен приговор, ничего не поздно! — перебила совесть с неожиданным пылом.

Я посмотрел на неё с изумлением. Она переменилась: глаза горели, руки на столе сжаты в кулаки. Того и гляди драться кинется. Быть побитым совестью — каково, а?

— Ладно, валяй, — заявил я. — Переубеди меня.

— Сейчас обвинение строится на твоих показаниях, — начала совесть.

— Не только! — возразил я. — Накануне Юрка вот здесь, в этом самом баре крепко поругался из-за Маринки. Куча народа слышала, как Юрка угрожал закопать Геныча.

— Брось! — отмахнулась совесть. — Эта же куча народа знает, что Юрка ещё тот придурок и болтун. Если бы он закапывал всех, к кому ревновал Маринку, в городе из мужиков остался бы один дед Васильич.

Хорошо быть совестью — всегда считаешь себя правой.

Я допил водку и подался вперед, к совести:

— Эх, девочка, надо познакомить тебя с мальчиком страхом. Любопытно будет послушать, до чего вы с этим ссыкуном договоритесь.

— Мы уже договорились, — лукаво улыбнулась она.

— Да ну, — недоверчиво протянул я.

— Ну да. Он не устоял против моих аргументов.

Дела-а-а! Где-то я читал, что человек, это комната, наполненная чучелами эмоций, но увидеть их воочию… За это надо выпить. Я огляделся по сторонам в поисках Гали со второй бутылкой.

Встречаясь со мной глазами, соседи отворачивались. Я почувствовал острую потребность высказаться. Встал, но пол поехал под ногами, и я снова сел. Постучал по столу тарелкой, привлекая внимания. Но это было лишнее, все и так смотрели только на меня.

— Слушайте все! — заявил я. — Приходите все в суд! Я такое скажу, вы все обалдеете!

Почувствовав приступ тошноты, я замолчал.

К столу подошла Галя — с пустыми руками и встревоженным лицом.

— А… где? — спросил я, кивнув на её руки.

— Максимка, хватит тебе уже, — произнесла Галя и вдруг начала двоиться, будто мистер Смит из «Матрицы».

— Галь, а пойдем, прогуляемся, — предложил я. — На замок наш замечательный посмотрим, детство вспомним.

Она неуверенно переступила с ноги на ногу:

— Не могу, я на работе…

— Во сколько у тебя смена заканчивается?

— В час ночи.

Я бросил взгляд на часы: циферблат тоже двоился, а стрелок вообще было чёрт те сколько.

— Тогда я тебя подожду, — сказал я. — На улице… До… пока не выйдешь, буду ждать.

Она вздохнула:

— Хорошо, я отпрошусь пораньше.

Я достал из кармана пачку денег, хотел отсчитать сколько нужно, но потом решил, что это мелочно и положил всю пачку между пустой бутылкой и переполненной пепельницей. Повернулся к совести, спросил:

— Довольна?

— Это не моя зона ответственности. Спроси у щедрости, — серьезно ответила она.

Я погрозил ей пальцем: ай, хитрая шельма!

Перевернув по пути несколько стульев, я вывалился на улицу. В лицо дохнуло прохладой и сыростью. За спиной хлопнула дверь. Я немного постоял и побрёл, куда глядели глаза. На улицах было пустынно, мощёная камнем дорога то поднималась, то опускалась, ветхие серые дома жались друг к другу боками, точно бродяжки. Вода стекала по моему лицу, одежда прилипла к телу, в ботинках хлюпало. Совесть шла рядом и молчала. Через некоторое время над крышами, сквозь дождь, проступили очертания замка. Сегодня он показался мне особенно древним и величественным.

Сложив руки рупором, я крикнул:

— Здравствуй, замок!

Ответом был стук капель по жестяным карнизам.

— Эй, замок! — крикнул я. — Наверное я скоро уеду. И больше не вернусь. Ты тоже уезжай. Договорились?

Тишина, чернота в узких бойницах на башне.

— Ну, как хочешь, — пробормотал я, чувствуя новый приступ тошноты.

Когда отпустило, развернулся и побрёл домой. Дойдя до подъезда, вспомнил, что обещал подождать Галю… Эх, некрасиво вышло. Но не возвращаться же. Хотелось домой, где сухо и тепло…

В дверях подъезда я столкнулся с парнем в серой ветровке. Невысокий, коренастый, с низко опущенной головой. Большая часть лица была скрыта большим капюшоном. Парень прислонился к двери, вежливо пропуская меня внутрь.

— Спасибо, — пробормотал я.

Неожиданно из дождя выскочил Гам. Прыгнул передними лапами на грудь парня и тут же умчался прочь. Парень пошатнулся, взмахнул рукой с зажатым в ней ножом, и уже в следующую минуту скрылся в темноте. Я почувствовал острую боль в животе. Ноги подогнулись, и чёрно-белая плитка пола приблизилась. Я понял, что лежу на полу. Прижав руку к животу, почувствовал горячее и липкое. Кровь? Как же так? Я должен на суде все рассказать…

Из темноты раздался голос Гали:

— О, Господи, кто ж все лампочки выкрутил? Не видно ни зги.

— Галя, — позвал я.

Хотел предупредить, чтобы она не запнулась об меня, но она уже запнулась…

Потом мы ехали в скорой сквозь спящий город. И только замок стоял в карауле будто вечный часовой. А я смотрел на Галю и думал, что в следующий обязательно её дождусь.