Советская больница

Сознание вернулось ко мне не через плавное погружение в реальность, а через оглушительный удар по барабанным перепонкам. Резкий, пронзительный звук сирены, от которого кровь стынет в жилах. Но это была не моя сирена. Не низкое, технологичное гудение «Скорой» 2025 года, а визгливый, металлический вой, будто из старого военного фильма.

Я резко села на койке, сердце колотилось где-то в горле. Койка? Я же заснула на своем врачебном кресле в ординаторской, уткнувшись лицом в клавиатуру компьютера, пока ждала результатов анализа. Вместо знакомого кресла с отпечатком тела подо мной был жесткий, прогибающийся матрац, накрытый колючим серым одеялом.

Комната была маленькой, с голыми стенами цвета выцветшей яичной скорлупы. В углу стоял умывальник с одной ржавой каплей, замершей на кончике крана. Воздух пах не привычной смесью антисептика и озона от кондиционеров, а чем-то густым и знакомым до тошноты: карболовой кислотой, влажным сукном и старым деревом. Дезинфекция моего детства.

Сирена ревела за стеной. Автоматизм, выточенный сотнями ночных дежурств, подбросил меня с койки. На мне была моя собственная, привычная медицинская форма — темно-синие штаны и туника, но поверх нее висел чужой, грубый и слегка пахнущий чужим потом халат из колючей бязи.

Я выскочила в коридор. И мир перевернулся.

Длинный, слабо освещенный коридор с кафельным полом, потертым до дыр. Стены украшали не плазменные панели с графиками и снимками, а стенды с пожелтевшими вырезками из газет и лозунгами: «Да здравствует мир во всем мире!» и «Слава КПСС!». Из динамика, висевшего под потолком, лилась негромкая, патриотическая маршевая музыка, заглушаемая той самой сиреной.

Мимо меня, грохоча каблуками, пробежала медсестра в белом халате и накрахмаленной шапочке с красным крестом. Ее испуганный взгляд скользнул по мне, задержался на моем современном стетоскопе с электронным усилителем, висевшем на шее, и в ее глазах читалось чистое недоумение.

— Анна Петровна, вы где? Срочно в третий пост! Поступление! — крикнула она, не останавливаясь.

Анна Петровна? Меня зовут Анна, но отчества у меня нет, я доктор Сергеева, и точка. А третий пост… Это же реанимация.

Я побежала за ней, ноги сами несли меня по скользкому кафелю. Двери в реанимацию были не автоматическими стеклянными, а тяжелыми деревянными створками с матовым стеклом. Я втолкнула их плечом.

И попала в ад. Не в ад хаоса, а в ад архаики.

Пахло потом, кровью и спиртом. Вместо мониторов с мерцающими цифрами у каждой койки стояли громоздкие аппараты для измерения давления с ртутными столбиками и самописные кардиографы, щелкающие иглой по бумажной ленте. Воздух был густым и спертым. В центре, на каталке, лежал мужчина в расстегнутой гимнастерке, без сознания. Лицо землистое, дыхание хриплое, прерывистое. Один врач в очках с толстыми линзами слушал его старым деревянным фонендоскопом, а второй готовил какой-то шприц.

— Коллапс, похоже на внутреннее кровотечение, — бормотал врач в очках. — Давление падает.

Я подошла ближе, действуя на автопилоте. Мозг уже анализировал: бледность, холодный пот, нитевидный пульс, который я нащупала на его запястье. Классическая картина геморрагического шока.

— Нужно срочно катетеризировать центральную вену, запустить инфузию и определить группу крови для переливания, — сказала я твердым, командирским голосом, каким говорю в своем отделении.

Врачи подняли на меня глаза. Молодой, с испуганными глазами, и старший, в очках. Его взгляд был тяжелым, оценивающим.

— Кто вы? — спросил старший.
— Врач-реаниматолог Анна Сергеева. Я… новая, — выпалила я, понимая всю абсурдность ситуации.
— Катетеризация центральной вены? — переспросил он, и в его голосе послышалась насмешка. — Это у вас в институте проходили, товарищ? У нас методика не утверждена, риск пневмоторакса. Периферический доступ, камфора, кофеин.

Камфора? Кофеин? Это же каменный век! Этот человек умрет от гиповолемии, пока они будут вводить ему стимуляторы.

— Он истекает кровью! — голос мой дрогнул от отчаяния и ярости. — Ему нужен объем! Сейчас! Периферические вены спались, вы ничего не попадете!

Я уже не думала, где я и что происходит. Я видела умирающего пациента. Мой стетоскоп был в руках. Я приложила его к груди больного. Электронный усилитель вывел тихие, затрудненные хрипы прямо в мои уши.

— В левом легком ослабленное дыхание, вероятно, гемоторакс, — отчеканила я. — Нужно дренировать плевральную полость. Сейчас.

Врач в очках смотрел на мой стетоскоп, на мои руки, на мое лицо. В его взгляде было не просто недоверие, а что-то враждебное.

— Ваши методы очень… экзотичны, товарищ Сергеева. И ваш аппарат. Мы работаем по утвержденным методикам Минздрава СССР.

В дверях появилась фигура в сером костюме. Невысокий, плотный мужчина с пронзительными, холодными глазами. Он не сказал ни слова, но его молчаливое присутствие будто сжало воздух в комнате. Медсестры засуетились, молодой врач выпрямился.

— В чем задержка, товарищ Орлов? — спросил мужчина тихим, но четким голосом. Его взгляд упал на меня, скользнул по моему халату, по стетоскопу, и в его глубине что-то шевельнулось — острая, хищная любознательность.

— Разбираемся, Петр Иванович, — поспешно сказал врач Орлов. — Новая сотрудница предлагает рискованные методы.

Петр Иванович. Парторг. Слово возникло в сознании само собой, как вспышка интуиции.

Я отступила на шаг. Мое сердце бешено колотилось, но уже не от адреналина спасателя, а от животного страха. Это не сон. Слишком ярко, слишком осязаемо. Шершавая ткань халата на коже, едкий запах карболки в ноздрях, леденящий душу взгляд партийного функционера.

Я обернулась и почти выбежала из реанимации, назад, в тот убогий боковой коридор, где стояла моя койка. Я схватилась за подоконник, стараясь унять дрожь в руках. За мутным стеклом в предрассветной мгле темнели контуры знакомого до боли города, но не того, что я знала. Ни одного высотного здания, ни рекламных билбордов. Только одноэтажные дома, купола церкви и на площади — знакомый по старым фотографиям памятник Ленину.

Где-то там, в 2025-м, должно было всходить солнце над моим ультрасовременным медицинским центром. Там меня ждала квартира, телефон, где можно за секунду найти любую информацию, мир, где я была уважаемым специалистом, а не подозрительной чудачкой.

Здесь пахло совком, страхом и смертью. Смертью, которую здесь не умели properly останавливать.

А в кармане чужого халата мои пальцы нащупали знакомый прямоугольник. Я вытащила его. Мой смартфон. Экран был темным и мертвым. Я зажала кнопку включения. Ничего. Только мое бледное, испуганное отражение в черном стекле.

Последняя нить, связывающая меня с моей жизнью, оборвалась. И в тишине, нарушаемой лишь доносящейся из коридора маршевой музыкой, я впервые по-настоящему осознала весь ужас своего положения.

Я не просто оказалась в прошлом. Я оказалась в ловушке.