Советский стартап

*«Смерть — это не конец. Иногда это просто смена офиса.»*

---

## I

Дмитрий Волков никогда не верил в знаки судьбы. Тридцать восемь лет жизни научили его одному: мир принадлежит тем, кто умеет считать быстрее других. Деньги не врут. Контракты не подводят. А интуиция — просто красивое слово для лентяев, которые не удосужились проанализировать данные.

Январское утро 2025 года началось, как и сотни других. Чёрный BMW X7 плавно скользил по Кутузовскому проспекту, рассекая серую московскую слякоть. За тонированными стёклами — кожаный салон с подогревом, аромат дорогого кофе и монотонный голос водителя Славы, докладывающего о пробках.

— ...на Садовом встали намертво, Дмитрий Сергеевич. Предлагаю через Третье кольцо.

Волков не ответил. Его взгляд был прикован к экрану MacBook, где в трёх окнах одновременно мелькали цифры: биржевые котировки, отчёт по продажам сети магазинов «ВолковМарт» и прогнозы аналитиков по недавно запущенному IT-стартапу. Три бизнеса, триста сотрудников, тридцать миллионов долларов активов — и ни одного человека, которому он мог бы полностью доверять.

Впрочем, доверие — роскошь для слабых. Дмитрий доверял цифрам.

Телефон на приборной панели завибрировал. На экране высветилось: «Мама».

Волков скосил глаза на часы. 8:47. У него через тринадцать минут совещание с инвесторами, где он собирался выбить дополнительное финансирование для масштабирования стартапа. Каждая минута стоила денег.

Он нажал сброс.

— Слава, давай быстрее. Опаздываем.

Водитель кивнул и прибавил газу. BMW вырвался на эстакаду Третьего кольца, обгоняя застрявший в пробке поток.

Дмитрий вернулся к экрану. Совещание с инвесторами требовало особой подготовки. Люди из венчурного фонда «Сапфир Капитал» были известны жёсткими переговорщиками. Но Волков не боялся. Он провёл сотни таких встреч. Он знал, как манипулировать цифрами, как играть на страхах и жадности, как заставить людей подписать то, что ему нужно.

Это было искусство. И он был мастером.

— Дмитрий Сергеевич, — голос Славы прервал его размышления.

— Что?

— Там впереди... странно как-то. Фура вроде занесло.

Волков поднял взгляд от экрана.

Всё произошло за долю секунды.

Огромный грузовик — серебристый рефрижератор с надписью «Свежие продукты» — вылетел с соседней полосы, его кабина уже была смята от предыдущего столкновения. Прицеп, потеряв сцепление на мокром асфальте, разворачивался поперёк дороги, словно гигантский хлыст.

Слава вдавил педаль тормоза. Шины завизжали. BMW пошёл юзом.

Дмитрий успел подумать только одно: «Я опоздаю на совещание...»

А потом мир превратился в грохот металла, визг стекла и ослепительную белизну подушки безопасности.

---

## II

Последнее, что запомнил Дмитрий Волков из своей прежней жизни — это странное ощущение полёта. Не страх. Не боль. Просто... невесомость. Будто он соскользнул с реальности, как капля воды с гладкого стекла.

Темнота обняла его мягко, почти ласково. В ней не было ничего — ни мыслей, ни воспоминаний, ни времени. Только бесконечная чернота и странный покой, которого он не испытывал с детства.

А потом — холод.

Дикий, пронизывающий до костей холод, от которого сводило зубы и ломило суставы.

И запах. Тошнотворный запах гнили, плесени и чего-то ещё — кислого, животного, нечистотного.

Дмитрий открыл глаза.

Темнота. Почти полная, только где-то вверху, сквозь щели, пробивались слабые лучи серого света. Он лежал на чём-то жёстком и влажном — то ли на досках, то ли на голой земле. Тело ломило так, будто его пропустили через мясорубку.

«Авария, — мелькнула мысль. — Меня достали из машины. Это... больница? Подвал?»

Он попытался пошевелиться и обнаружил, что руки его свободны. Никаких бинтов, никаких капельниц. Просто — холод и темнота.

Дмитрий сел, опираясь на непослушные руки, и тут же замер.

Руки были не его.

Маленькие. Тонкие. Детские. С грязными ногтями и ссадинами на костяшках.

«Что за...»

Он поднёс руки к лицу и попытался разглядеть их в полутьме. Пальцы дрожали — от холода или от шока, он не понимал. Ладони были покрыты мозолями и въевшейся грязью. Это были руки ребёнка. Мальчишки-беспризорника.

Паника накатила волной.

Дмитрий вскочил на ноги — и тут же пошатнулся, хватаясь за что-то в темноте. Голова кружилась. Ноги были слабыми, непривычно короткими. Всё тело ощущалось... неправильным. Лёгким. Маленьким.

«Сон. Это сон. Кома. Галлюцинации от травмы...»

Он сделал несколько шагов вперёд и почувствовал, как под ботинками — нет, под какими-то тряпками, обмотанными вокруг ног — хрустит мусор. Вокруг угадывались очертания подвального помещения: низкий потолок, кирпичные стены с осыпавшейся штукатуркой, какие-то бочки и ящики.

И люди. Вернее — силуэты людей. Маленькие, скрюченные фигуры, лежащие вповалку на грязном полу.

Дети.

Один из силуэтов шевельнулся. Раздался хриплый кашель, потом — сонный голос:

— Митька, ты чё? Куда?

Дмитрий замер.

«Митька»? Его назвали «Митькой»?

— А? — он услышал свой голос и ужаснулся. Высокий. Детский. Ломающийся.

— Ссать пошёл, что ли? — голос из темноты зевнул. — Давай быстрее, дверь закрой, а то выстудишь.

Дмитрий не ответил. Он стоял неподвижно, чувствуя, как сердце колотится в рёбрах — маленьких, хрупких рёбрах чужого тела.

«Это не может быть реальностью. Это невозможно. Так не бывает...»

Но холод был реальным. И запах. И голоса этих детей. И это тело — худое, голодное, замёрзшее.

Всё было реальным.

---

## III

Первые лучи рассвета пробились сквозь щели в подвальных окнах, и Дмитрий наконец смог разглядеть место, где оказался.

Это был подвал старого дома — вероятно, бывшего купеческого особняка. Кирпичные стены, сводчатый потолок, ржавые трубы под потолком. На полу — солома, тряпьё, какие-то мешки. И дети. Около десятка детей разного возраста, от совсем маленьких — лет шести-семи — до подростков.

Все они были одеты в лохмотья. Грязные, оборванные, с лицами, покрытыми копотью и язвами.

Беспризорники.

Это слово всплыло в памяти Дмитрия откуда-то из школьных уроков истории. Беспризорники — дети, оставшиеся без родителей после войн и революций. Миллионы детей, живших на улицах, воровавших, умиравших от голода и болезней.

«Какой сейчас год?»

Мысль была безумной, но Дмитрий уже не мог отрицать очевидное. Он осторожно выбрался из подвала — никто из спящих детей не обратил на него внимания — и оказался во дворе-колодце.

Москва.

Он узнал её не сразу. Это была другая Москва — без неоновых вывесок, без пластиковых окон, без припаркованных машин. Обшарпанные стены домов с облупившейся краской. Деревянные заборы. Вывески с ятями и ерами. Запах конского навоза и дыма.

На улице — люди. Странно одетые люди. Мужчины в картузах и потёртых пиджаках. Женщины в платках и длинных юбках. Дети в обносках.

Дмитрий прижался к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

На заборе напротив висел плакат. Красный, с чёрными буквами:

«ПОМОГИ ГОЛОДАЮЩИМ ПОВОЛЖЬЯ! КАЖДЫЙ РУБЛЬ — ЭТО СПАСЁННАЯ ЖИЗНЬ!»

А ниже — дата: «Январь 1922 года».

---

## IV

Первые часы Дмитрий провёл в состоянии, близком к помешательству.

Он бродил по незнакомым улицам, не замечая холода, не отвечая на окрики прохожих, пытаясь найти хоть какое-то объяснение происходящему. Может, это съёмочная площадка? Исторический фестиваль? Грандиозный розыгрыш?

Но не было ни камер, ни операторов, ни людей с рациями. Только серое небо, заснеженные улицы и толпы людей с голодными лицами.

Он прошёл мимо церкви с сорванными крестами. Мимо магазина с пустыми витринами и табличкой «Закрыто по случаю отсутствия товаров». Мимо очереди за хлебом — сотни людей, стоящих на морозе с жестяными бидонами и холщовыми сумками.

На углу Тверской — нет, теперь её, кажется, называли иначе — он увидел газетный киоск. Продавец в овчинном тулупе торговал «Правдой» и «Известиями».

Дмитрий подошёл ближе и впился глазами в заголовки.

«Голод отступает! Советская власть спасает детей Поволжья!»

«НЭП открывает новые возможности для трудящихся!»

«Товарищ Ленин о задачах партии...»

1922 год. НЭП. Ленин ещё жив.

Это было невозможно. Абсолютно, физически, логически невозможно.

И всё же — это было реальностью.

— Эй, мелкий! — грубый голос вырвал его из оцепенения. — Чего уставился? Деньги есть — покупай, нет — проваливай!

Дмитрий обернулся. Продавец газет смотрел на него с раздражением.

— Беспризорник, что ли? — продавец сплюнул. — Пошёл отсюда, пока милицию не позвал!

Милиция. В 1922 году это слово имело совсем другой вес.

Дмитрий отступил, чувствуя, как внутри что-то переключается. Паника начала отступать, уступая место чему-то другому. Чему-то знакомому.

Прагматизму.

«Ладно, — сказал он себе. — Допустим, это реальность. Допустим, я действительно в 1922 году, в теле какого-то мальчишки-беспризорника. Вопрос не в том, как это произошло. Вопрос в том — что делать дальше?»

Он огляделся уже другими глазами. Не глазами испуганного человека, потерявшего всё. Глазами бизнесмена, оценивающего новый рынок.

Москва 1922 года. Начало НЭПа. Разрешена частная торговля. Экономика в руинах после Гражданской войны. Спрос превышает предложение практически на всё.

Дефицит. Хаос. Возможности.

Дмитрий почувствовал, как на губах появляется улыбка — первая за этот безумный день.

«Они ещё не знают, что такое маркетинг. Они ещё не слышали о бережливом производстве. Они понятия не имеют о франчайзинге, логистических цепочках, Customer Relationship Management...»

Он стоял на углу замёрзшей московской улицы, четырнадцатилетний беспризорник в лохмотьях, с грязным лицом и пустым желудком.

Но внутри этого мальчишки было сознание человека, который управлял миллионами. Который знал будущее на сто лет вперёд. Который понимал экономику лучше, чем все нэпманы и партийные экономисты этой эпохи вместе взятые.

«Они дали мне второй шанс, — подумал Дмитрий. — Кто бы "они" ни были. И я не собираюсь его упустить.»

Но сначала — нужно было выжить.

---

## V

Выживание оказалось сложнее, чем предполагал Дмитрий.

В его прошлой жизни деньги решали всё. Нужна еда? Закажи доставку. Нужна одежда? Курьер привезёт. Нужна информация? Google в кармане.

Здесь не было ничего.

Телефона — нет. Банковских карт — нет. Знакомых — нет. Денег — ни копейки.

Зато было маленькое, слабое, голодное тело, которое требовало еды прямо сейчас. Желудок скручивало от голода так, что темнело в глазах. Дмитрий понял, что этот Митька, чьё тело он занял, не ел минимум сутки.

«Думай, — приказал он себе. — Ты управлял компанией с оборотом в десятки миллионов. Неужели не можешь добыть кусок хлеба?»

Он оглядел улицу. Рынок. Ему нужен рынок.

Спросив дорогу у какой-то старушки — та шарахнулась от него, как от прокажённого — Дмитрий добрался до Сухаревки.

Сухаревский рынок в 1922 году был похож на муравейник. Тысячи людей толкались между рядами, продавая и покупая всё — от хлеба до подержанных сапог, от керосиновых ламп до старинных икон. Крики торговцев, ругань покупателей, плач детей — всё сливалось в оглушительный гул.

Дмитрий остановился на краю площади, оценивая обстановку.

Беспризорники здесь были повсюду. Мальчишки и девчонки в лохмотьях шныряли между рядами, воруя с прилавков, выпрашивая подаяние, предлагая мелкие услуги — поднести сумку, посторожить товар, передать записку.

«Конкуренция высокая, — отметил Дмитрий профессионально. — Но дифференциация отсутствует. Все делают одно и то же.»

Его первая попытка украсть хлеб с прилавка закончилась провалом. Торговец — здоровенный мужик с красным лицом — заметил его издалека и замахнулся кулаком:

— Пошёл вон, щенок! Ещё раз увижу — прибью!

Дмитрий отступил, потирая ушибленное плечо. Воровство — не его метод. Слишком рискованно, слишком неэффективно.

«Нужен другой подход.»

Он начал наблюдать.

Два часа он бродил по рынку, изучая его структуру. Где стоят торговцы продуктами? Где — старьёвщики? Кто покупает, кто продаёт? Какие товары в дефиците? Какие цены?

И постепенно он начал видеть то, чего не видели другие.

Неэффективность. Рынок был чудовищно неэффективен. Покупатели бродили между рядами часами, не зная, где найти нужный товар. Продавцы сидели без дела, пока клиенты проходили мимо. Информация не циркулировала. Связи не выстраивались.

«Посредничество, — понял Дмитрий. — Элементарное посредничество.»

Он подошёл к женщине, которая уже полчаса безуспешно искала детские ботинки.

— Тётенька, — сказал он, стараясь говорить как можно убедительнее, — ботинки ищете?

Женщина посмотрела на него с подозрением:

— Ну, ищу. Тебе-то что?

— Я знаю, у кого есть. В третьем ряду от колокольни, дядька в синем картузе. У него вчера завезли партию из Тулы. Хорошие, кожаные. Могу проводить.

Женщина нахмурилась:

— И чего ты хочешь?

— Пять копеек, — Дмитрий назвал минимальную сумму, которую слышал на рынке. — Или... кусочек хлеба.

Женщина помедлила, потом полезла в сумку и вытащила горбушку чёрного хлеба.

— На. Веди.

Дмитрий довёл её до нужного прилавка — он действительно видел там ботинки, когда бродил по рынку — и получил свой хлеб. Первая еда за двое суток.

Он съел её прямо там, на морозе, давясь и едва не плача от облегчения. Чёрный хлеб — жёсткий, кислый, с привкусом отрубей — казался вкуснее любого стейка из мишленовского ресторана.

«Первая сделка, — подумал Дмитрий, вытирая крошки с губ. — Не последняя.»

---

## VI

К вечеру он заработал ещё три куска хлеба и горсть медных монет.

Схема была простой. Он бродил по рынку, запоминал, кто что продаёт и по какой цене. Потом находил покупателей, которые искали эти товары, и сводил их с продавцами за небольшую комиссию.

Информация — вот что было его товаром.

В двадцать первом веке это называлось бы «маркетплейсом» или «реферальной программой». В 1922-м — просто хитростью.

Другие беспризорники смотрели на него с недоумением. Мальчишка, который не ворует, не попрошайничает, а... разговаривает с людьми? Странный.

Когда солнце начало садиться, Дмитрий понял, что нужно возвращаться в подвал. Ночевать на улице в январе — верная смерть.

Он брёл по тёмным переулкам, сжимая в кармане свой скромный заработок, когда услышал голоса впереди.

— ...говорю тебе, это наша территория!

— Да пошёл ты! Мы тут первые были!

Дмитрий остановился, прячась за углом. В тусклом свете керосинового фонаря он увидел группу подростков — человек пять или шесть. Они окружили двоих — мальчишку постарше, крепкого, но явно уступающего числом, и девчонку лет тринадцати, худую, с растрёпанными косами.

— Слышь, Семён, — сказал главарь банды, коренастый парень с неприятной ухмылкой, — последний раз говорю. Это территория Косого. Ещё раз увижу здесь — пожалеешь.

— Сам пожалеешь, — огрызнулся тот, кого назвали Семёном. Но голос его дрогнул.

Девчонка прижималась к его спине, испуганно озираясь.

Дмитрий понимал, что должен уйти. Это не его дело. Он только что попал в этот мир, у него нет ни сил, ни ресурсов, ни союзников. Вмешиваться в разборки уличных банд — глупость.

И всё же...

«Команда, — мелькнула мысль. — Мне нужна команда.»

Он вышел из-за угла.

— Эй! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Косой! Это ты?

Парни обернулись. Главарь нахмурился:

— Чего? Кто такой?

— Меня Фома послал, — Дмитрий назвал первое имя, пришедшее в голову. — Сказал — Косой срочно нужен. На Хитровке облава, милиция всех гребёт.

— Чего?! — главарь побледнел. — Какая облава?

— Откуда я знаю? Говорю что слышал. Фома велел всем валить.

Секунду парни колебались. Потом главарь выругался и махнул рукой своим:

— Уходим! После разберёмся!

Банда бросилась бежать, скрываясь в темноте переулков.

Дмитрий выдохнул. Сработало. Простейший блеф, основанный на информационной асимметрии — они не знали, что он врёт, и предпочли не рисковать.

Семён и девчонка смотрели на него с недоверием.

— Ты кто такой? — спросил Семён. Теперь, вблизи, Дмитрий разглядел его лучше: высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и острым, оценивающим взглядом. Лет пятнадцать, может шестнадцать.

— Митька, — сказал Дмитрий. — Из того подвала на Маросейке.

— Не знаю такого.

— Я недавно пришёл.

Девчонка — Дмитрий заметил, что она красивая, несмотря на грязь и лохмотья, с большими серыми глазами — дёрнула Семёна за рукав:

— Сёма, идём. Может, он правду сказал, про облаву?

— Нет никакой облавы, — спокойно сказал Дмитрий. — Я соврал.

Семён напрягся:

— Чего?

— Соврал, чтобы они свалили. Пятеро на двоих — плохие шансы. Шестеро на пятерых — ещё хуже. А вот трое против никого — самое то.

Семён моргнул, переваривая логику. Потом усмехнулся:

— Ты чё, умный, что ли?

— Бывает, — Дмитрий пожал плечами. — Слушайте, я вижу, у вас проблемы с Косым. У меня тоже... скажем так, нет крыши. Может, договоримся? Вместе проще.

Девчонка посмотрела на него долгим, испытующим взглядом:

— С чего нам тебе верить?

— Ни с чего. Но я только что спас вам шкуры. Это должно что-то стоить.

Семён и девчонка переглянулись.

— Меня Катя зовут, — сказала девчонка наконец. — Это Семён. Мы... мы подумаем.

— Подумайте, — кивнул Дмитрий. — Я буду на Сухаревке завтра с утра. Если надумаете — найдёте.

Он повернулся и пошёл прочь, чувствуя на спине их взгляды.

Первый контакт установлен. Первые потенциальные союзники найдены.

«Бизнес строится на людях, — вспомнил он слова какого-то гуру менеджмента. — Хороший лидер не тот, кто делает всё сам. Хороший лидер — тот, кто собирает правильную команду.»

Дмитрий шёл по тёмным московским улицам, дрожа от холода в своих лохмотьях, с горстью медяков в кармане и куском хлеба в желудке.

И впервые за этот безумный день он чувствовал что-то похожее на надежду.

---

## VII

Подвал встретил его знакомым запахом гнили и храпом спящих детей.

Дмитрий пробрался на своё место — угол у стены, где было чуть теплее из-за проходящей рядом трубы — и свернулся калачиком, пытаясь согреться.

Сон не шёл.

В темноте, окружённый чужими детьми в чужом времени, он лежал и думал.

О своей прежней жизни. О BMW, разбитом на Третьем кольце. О матери, чей звонок он сбросил за несколько минут до смерти. О бизнесе, который теперь достанется кому-то другому. О квартире в Москва-Сити, о счетах в банках, о всём том, что составляло его жизнь — и что теперь не имело никакого значения.

Странно, но он не чувствовал горя. Только... пустоту. И какое-то странное облегчение.

«Я потратил тридцать восемь лет на погоню за деньгами, — думал он. — И в конце — что? Пустая квартира. Сброшенные звонки. Ни семьи, ни друзей. Только цифры на счетах.»

А теперь у него не было ничего. Даже собственного тела.

Но зато у него было то, чего не было ни у кого в этом времени — знания. Сто лет экономического, технологического, социального развития, спрессованные в одном сознании.

«1922 год, — размышлял он. — НЭП продлится до 1928-29 года. Потом — индустриализация, коллективизация, репрессии. Великая Отечественная война. Холодная война. Перестройка. Развал СССР...»

Он знал будущее. Каждый поворот истории, каждый кризис, каждую возможность.

Остальные здесь двигались вслепую. А у него была карта.

«Только вопрос — что с этим делать?»

Часть его — та, старая, циничная — говорила: использовать. Разбогатеть. Получить власть, влияние, безопасность. Это то, что он делал всю жизнь, и он был в этом хорош.

Но другая часть — та, которую он давно заглушил погоней за прибылью — шептала что-то иное.

«Второй шанс. Тебе дали второй шанс. На что ты его потратишь?»

Дмитрий закрыл глаза.

За стеной кто-то из детей заплакал во сне. Тихо, надрывно — так плачут те, кто уже не верит, что кто-то придёт на помощь.

Он вспомнил статистику, которую читал когда-то в университете. Беспризорники 1920-х. Миллионы детей. Голод, болезни, преступность. Большинство не доживёт до тридцати.

Этот мальчик, чьё тело он занял — Митька — был одним из них. Без его вмешательства он, скорее всего, умер бы в ближайшие год-два. От голода, от болезни, от ножа в подворотне.

«Но теперь в этом теле — я.»

Дмитрий повернулся на бок, чувствуя, как усталость наконец берёт своё.

Последняя мысль перед сном была неожиданно ясной:

«Завтра. Завтра начну строить. Не просто выживать — строить. Бизнес, команду, будущее. Не знаю пока, куда это приведёт. Но я не для того получил второй шанс, чтобы потратить его зря.»

Снаружи, за стенами подвала, над спящей Москвой 1922 года занималась заря нового дня.

И где-то в глубине грязного подвала, среди десятка беспризорных детей, спал мальчишка, в чьей голове рождались планы, которые изменят не только его судьбу.