Совиновские рассказы (старые годы, деревенский быт, реализм, мистика)

Рассказ пожилого учителя

По словам моей бабушки Марии Ильиничны раньше вокруг Совиново и в самом селе много всяких чудес случалось. То деревенские бабы пойдут по ягоды и лешего увидят, то местного мужика кикимора долго водит по болоту, чуть не до смерти умает.

Или был такой случай, по весне охотник из леса принес уточку-подранка на потеху ребятишкам, выпустил в большую лужу у дома, она там плавала- ныряла и вдруг исчезла. Ни взлетела, ни утонула - а на глазах у толпы народа была и нету.

Здорово куражилась нечистая сила.

— Почему сейчас ничего не чудится, не мерещится? - с долей недоверия спрашивал я, оторвавшись от учебников.

Бабушка серьезно отвечала:

— Сейчас люди стали другие, много ругаются матом, в бога не верят, сами меж собой злые. Чудеса глубже в леса и землю ушли. До поры зреют.

Но все- таки один загадочный случай произошел на моих глазах и до седых волос помнится отлично.

Тогда мне было лет четырнадцать или чуть больше, страна переживала сытые шестидесятые.

Масло растительное нерафинированное стояло в бочках, продавали на разлив - откручивали пробку, прицепляли насос и цедили в бидоны или трехлитровые банки, сахар и крупы привозили в мешках, а жителям отвешивали в бумажных кульках.

Конфеты шоколадные «Белочка», «А, ну-ка отними!», самые дорогие «Каракум», если попроще, с белой начинкой - «Пилот», «Ромашка», разные подушечки, где внутри повидло. Много плиточного шоколада, коробки с какао. Всегда на полках пряники и печенье.

Свежими фруктами не баловали, помню, что апельсины и мандарины были в продаже только под Новогодние праздники. Зато всегда в совиновском магазине имелось яблочное и сливовое повидло в плоских металлических банках по 8 литров - его тоже продавали на развес, резали ножом.

Помню, на маёвку (праздничные дни) или в июньские выходные после посевной мать мне давала рубль - я покупал газ-воду «Крем сода», конфеты-карамель и печенье. Еще друзей угощал.

Собирались на гулянья в лесу, заранее строили из горбыля (дешевые доски) прилавки для продажи алкоголя и сладостей. Сельповские машины завозили продукты, люди накрывали столы, садились кружком по родству или рабочими коллективами, отмечали удачное окончание посевной, отдыхали, пели песни, играли на гармони.

Всегда случались драки, за которыми с любопытством наблюдала толпа. Пьяных много было, стыдили их, стращали милицией, но те не шибко боялись.

Колбасу в магазине видели редко, стоила она примерно 2 р. 20 коп. за килограмм. Для сравнения цен и зарплат - мать работала кассиром в колхозе, получала 90 рублей в месяц, пенсия бабушки 12 рублей. На все необходимое хватало, народ после войны не был избалован.

Часто завозили мороженую рыбу: морской окунь, камбала, хек. Брали помногу, рыба недорогая. Зимой на саночках увозили по домам целыми брикетами. Изобилие консервов: из частиковых рыб, фрикадельки, щука в масле и другие, всех не вспомнишь.

Конечно, выручал свой огород и подсобное хозяйство: куры, свиньи, корова-кормилица, а значит, всегда свежие яйца, молоко, сметана и творог.

Наша Дочка давала по десять-двенадцать литров молока в сутки, излишек сдавали на молокозавод. Озеро исправно снабжало карасями, леса - ягодами, грибами и дичью. Босых и голодных не было в наших краях.

Насчет культурной жизни тоже все хорошо было, интересно. Активно работал Совиновский клуб, где часто устраивались концерты и мини-спектакли.

Школьный педагогический коллектив был молодой, задорный - на каждый праздник (Новый год, 23 февраля, 8 марта и день Победы 9 мая) совместными усилиями учителей и ребят готовилось масштабное выступление - песни хором и сольно, чтение стихов, веселые или серьезные сценки в зависимости от повода, яркие танцевальные номера.

Телевизоров в селе тогда еще не было, зато радиоточки в каждом доме, слушали новости, музыкальные передачи, спектакли по хорошим книгам советских и зарубежных авторов, например по рассказам Джека Лондона. Как сейчас помню радио марки «Север», мать моя любила концерты слушать, сама хорошо пела.

И все же детство наше больше проходило на улице, - зимой - горки, санки да лыжи, летом лес, речка, озеро, луга, тайком совершали набеги на гороховые колхозные поля.

Горох, конечно, охраняли, специальный объездчик следил – нет ли потравы, записывал, чьи гуси зашли в зеленя, потом предъявлял выговор хозяевам птиц.

Ребятишки караулили колхозного сторожа, обманывали, старались заходить со стороны леса, чтобы удобнее сбегать, на дереве сидели наши дозорные, зорко смотрели, когда покажется бричка со старичком в красной шапочке.

В Совиново тогда еще не было фонарей, гуляли мы до темноты, проверяли себя на смелость, кто пойдет на кладбище, дотронется до креста, посидит на лавочке для поминок. Пугали друг дружку страшными историями.

Однажды наша ватага возвращалась с полей, и вдруг темноту неба разрезал неожиданно яркий лучик - над черной избой Варлачевых поднялась узкая огненная полоска сантиметров тридцать длиной.

Будто раскаленная пластинка железа вылетела из печной трубы и ярко светилась во мраке. Мы остолбенели, пытаясь найти объяснение странному происшествию.

Переглядываемся, а сказать ничего не можем - в это время полоска перешла из вертикального положения в горизонтальное, согнулась в кольцо, снова разогнулась - и давай таким способом перемещаться по небу в сторону озера. Концы тела как крылья, сложила кверху, разогнула книзу - и еще раз и еще... вверх-вниз, все дальше и дальше.

Помню, у меня в голове мысли закопошились - раз двигается, значит, что-то живое. Вероятно, с собственным чудным разумом, целями и поступками. Может быть опасно. По лицам ребят увидел, что обсуждать «змейку» никто не готов. Притихли, наскоро распрощались и бегом по домам.

Когда я заскочил в сени и торопливо накинул крючок на железную петельку, бабушка привычно стала ругаться:

— Где тебя носит? Чего шатаешься по ночам?

Тут меня как прорвало. Давясь словами, начал ей рассказывать про живую горящую полоску над старым домом.

Бабушка ничуть не удивилась.

— Так это же летающая змейка!

— А что это такое?

— Ложись, утром расскажу! - смеется, хитренькая.

Знает, что не успокоюсь, пока не узнаю очередную побасенку. Нет, быличку. Бабушка истово верила во все, что мне сказывала в тот вечер.

— Из петушиного яйца с хвостиком «знаткие» люди выпаривают змееныша, потом он им деньги таскает. Спи!

Какой тут сон… Пока не рассказала все до донышка, не отстал. Припомнил, из какого дома вылетела змейка, и бабушка поцокала языком.

— Не иначе, Дуська Варлачиха опять парит.

— А как парят змейку?

— Носят за пазухой.

— Я тоже хочу. А как ее добыть? Чем кормить?

— Молочка давай, хлебушка мягкого покроши. Да тебе с ней не сладить, еще и слова надо знать.

— А где она спит?

— Змейка любит тепло, на шестке у печки или в чулане, - поясняет бабушка.

— А зачем вообще змейка нужна?

— Что прикажешь, то и выполнит, любую просьбу исполнит. Но чаще всего ее ради богатства парят - это ей проще добыть.

— А если кормить не будешь? - рассуждаю я.

— Злой станет, может сжечь дом, - проворчала бабушка с нотками раздражения.

Я понял, что до поры надо заканчивать разговор и забираться под одеяло.

После того случая, я стал внимательно приглядываться к нашему петуху и самолично проверять яйца. Года через два нашел в гнезде яйцо без скорлупы в тонкой пленочке с хвостиком, но таскать его полмесяца за пазухой не решился. Сейчас иногда думаю (полушутя), что проворонил свой шанс познакомиться с таинственным существом.

Но в то памятное лето мы с ребятами видели змейку еще один раз, только уже издалека. В августе ходили мы в лес печь в золе молодую картошку. Лакомое деревенское блюдо. Возвращались за полночь. Кто-то из нашей компании крикнул:

— Гляньте, опять эта фиговина летит!

Мы задрали головы вверх. Сейчас мне за семьдесят, но прикрываю веки и как в юности четко вижу сверкающую ленту в пасмурном небе. То же характерное движение, похожее на игры комариных личинок в стоячей воду - концы тела как крылья, сложила кверху, разогнула книзу - и еще раз и еще... вверх-вниз, и все дальше, дальше за озеро.

Для нас пацанов – чудо, для бабушки – обычное дело.

— Дуська Варлачева - знаткая бабка. Она с нечистью ладит.

Я уже в комсомол вступил, уже в армию собирался, а Варлачеву так и звали за глаза ведьмой. Впрочем, без злобы, скорее с уважительной опаской.

Прожила она сто четыре года, умирала трудно и одиноко. Дом ее - жуткий, почерневший от времени сруб, совиновский народ стороной обходил, никто не захотел в нем селиться. Так и сгнил себе потихоньку, растащили на дрова, на заборы.