Союз-2224: Лагерь на берегу моря

Данная книга пишется в соавторстве. Но поскольку соавтор является эксклюзивным автором на другой площадке, то светиться тут он не хочет :)

Ну то есть, не совсем в классическом соавторстве, просто я, как обычно, получил в подарок очередную идею и черновик, который мой друг решил не дописывать. Только в этот раз к черновику прилагались еще и куски чистового текста, а потому это уже ну почти соавторство и я стал на одну ступеньку ближе к тому моменту, когда меня наконец-то сочтут достойным для межавторского цикла :)

Прекрасное далеко,

не будь ко мне жестоко…

Холодно…

Я вижу свет, яркие огни, вспышки. Свет, яркий свет и грохот, дрожит земля… Огни тоже дрожат и колеблются, слово свечи на ветру, или это меня трясет от холода. Длится все это, к счастью, недолго: я просыпаюсь.

Вроде бы, звонка на побудку еще не было… Можно еще немного поспать… Хотя спать не хочется. Странно, ведь я не высыпаюсь, как правило: осталось два года.

Я дико ненавижу Ивана Анатольича, нашего воспитателя, но одно он до меня донес доходчиво: когда мне стукнет восемнадцать, меня выкинут из школы-интерната в большой и неласковый мир... Ха, он говорит это так, как будто здесь, в интернате, царит тепло и уют… А мир не ждет меня с распростертыми объятиями, я там никому не буду нужен. Бабушка умерла – будь она жива, не попал бы я в интернат – а моим биологическим родителям до меня дела нет. Я смогу рассчитывать только на себя, и если не хочу со старта оказаться на дне, с которого не выплыть – надо иметь какую-то профессию, которая не даст загнуться с голоду. Или, как вариант, настолько хорошо знать школьный курс, чтобы пройти конкурс в институт… Правда, на стипендию перебиться все равно будет непросто, это Иван Анатольич мне тоже расписал в красках. В общем, у меня два года на то, чтобы стать кому-то нужным, освоить хотя бы азы любого ремесла, хотя бы в теории, а лучше двух-трех…

…И я продолжаю покачиваться.

Открываю глаза…

Я в автобусе, за окном проносятся деревья лесопосадки. Вот оно, значит, откуда покачивание. Заснул, благо сиденье с откидной спинкой вполне удобное…

…Только я не помню, как садился в автобус. Вчера вечером я закрыл глаза, улегшись в привычно жестковатую кровать… а открыл сейчас и здесь. Момент посадки не помню, и вообще понятия не имею, куда это я еду.

- Проснулся? – услышал я голос над ухом.

Поворачиваю голову. Рядом со мной сидит парень моего возраста, лет шестнадцати, белобрысый, худощавый, в светлой рубашке с коротким рукавом. Еще и в красном галстуке типа пионерского.

Он смотрит на меня. Я – на него.

- А ты кто такой? – спрашиваю я.

- Опять?

- Что – опять?! Я тебя первый раз в жизни вижу вообще!

- Опять, - вздохнул он и позвал: - Аристарх Павлыч, Владислав снова все забыл.

Тут на нас начали обращать внимание другие пассажиры – тоже все пятнадцати-шестнадцати лет, преимущественно в пионерской форме.

- Я вроде бы амнезией не страдаю, - огрызнулся я.

В этот момент в просвет между двумя спинками сидений впереди меня показался краешек лица и часть белого банта.

- Ты не волнуйся, - сказала девочка, - сейчас тебе все объяснят. С тобой это уже не первый раз.

- Амнезия – классная штука! – донесся сзади бодрый голос. – Ничего не болит и каждый день новости!

- Элик, уймись! – осадила его девочка. – Владиславу сейчас не до твоих шуток!

- Возражения имею! Шутка – лучший способ донести до окружающих, что ничего серьезного не случилось и все в порядке, - возразил тот, кого назвали Эликом.

И тут в проходе между креслами появился взрослый парень, лет двадцати пяти или двадцати восьми, худощавый, с высоким лбом, глубоко посаженными глазами и тоже в красном галстуке.

- Здравствуй, Владислав, - сказал он и обратился к моему соседу: - Петр, пересядь, пожалуйста, к Мише.

Как только Петр освободил кресло, парень садиться не стал, только оперся на подлокотник.

- Меня зовут Аристарх Павлович, я старший пионервожатый лагеря «Поющие сосны», куда мы сейчас и едем. Начну с самого главного: все в порядке, и то, что ты ничего не помнишь – неприятность, по большому счету, незначительная.

- Как я тут очутился?!

- Я объясню все по порядку, хорошо? Твоя амнезия – последствие того, через что тебе пришлось пройти. Владислав, ты был подвергнут криогенной заморозке в начале двадцать первого века и разморожен почти двести двадцать лет спустя.

Я ничего не сказал, по крайней мере вслух, но мой взгляд, наверное, был достаточно красноречив. Это какая-то шутка или кто-то тут рехнулся.

- Это не шутки, и все, включая тебя, в здравом уме, - сказал сзади Элик.

- Ты мысли мои читаешь?!! – опешил я и обернулся.

- Нет. Просто этот разговор происходит в третий раз, и первые два раза ты сказал что-то вроде «это шутка или вы рехнулись?». Я предположил, что в третий раз ты скажешь то же самое.

Элик – довольно симпатичный парень с короткой стрижкой и слегка несимметричным лицом. Как и все, одет в пионерскую форму.

- Хм… Прям с языка снял… Так а с какой стати меня заморозили?

- Ты был неизлечимо болен. Теперь, разумеется, совершенно здоров.

- Чем?

- Не имеет значения. Ты уже здоров, и болезнь не вернется. В двадцать третьем веке неизлечимых недугов уже почти не осталось.

Что-то они скрывают.

- А почему вы не хотите сказать мне?..

Тут вмешался Аристарх Палыч:

- Потому что сейчас тебе надо мыслить в позитивном ключе. Пойми правильно: от тебя не скрывают прошлое, которое ты забыл, захочешь – узнаешь. Но в данный момент тебе не надо думать о плохом, оно осталось позади, нужно осваиваться в настоящем, а покопаться в прошлом ты еще успеешь.

Я хмыкнул. Вся их теория шита белыми нитками, она разбивается одним-единственным доводом: кто станет заморачиваться ради неизлечимо больного сироты? Я пробыл в детдоме пока только два года, но мне этого хватило, чтобы понять: я живу в бесчеловечном государстве, которому нет дела до своих граждан. Разве что эксперимент… но вряд ли. Я не помню, чтобы в начале двадцать первого века велись реальные работы в этом направлении, особенно у нас.

- Вот как… И кто же так ради меня расстарался, что сдал на хранение в морозильник на такой срок?

- Твои родители, ясное дело.

Я заржал, как конь.

- Врите больше! Моим родителям на меня совершенно наплевать, иначе я не оказался бы в детдоме!

Аристарха Палыча мое заявление не обескуражило, но он все же погрустнел.

- Видишь ли, Владислав, вот тут мы подходим к единственной по-настоящему неприятной штуке… Дело в том, что у примерно сорока процентов размороженных наблюдается так называемый «эс-эл-пэ-эл»… Синдром ложной памяти и личности, другими словами. То, что ты помнишь о себе, во многом не соответствует действительности…

Я скорчил откровенно скептическую мину: ага, щас, уже поверил. Двадцать третий век? Не вяжется это с пионерами и обычным автобусом. Я бы скорее в перенос обратно во времени поверить мог.

- Бред, Аристарх Павлович, откровенный бред. Вы все еще бы средневековыми арлекинами нарядились и втирали мне про будущее. Не верю. Ваш розыгрыш не удался, и у меня к вам серьезные претензии насчет моей амнезии, ясно же, что вы к этому причастны.

Тут Элик встал со своего места, протиснулся возле Аристарха Палыча и плюхнулся возле меня.

- Полагаю, твои претензии и недоверие развеются, если я докажу тебе, что ты в двадцать третьем веке?

Я снова хмыкнул.

- Чем докажешь? Поддельным календарем?

- Если я покажу тебе высокотехнологичную вещь, которой в твоем времени еще не могло быть – ты поверишь. Собственно, первые два раза тебе именно так и доказывали.

- Ну валяй, показывай.

Он взялся за свою рубашку на боку и вытащил ее из шорт, затем ткнул себе пальцем в бок – и я утратил дар речи, когда часть кожи повернулась на шарнире, словно дверца, открывая маленький квадратный паз в теле. Элик же сунул в этот паз два пальца и вынул тонкий кабель. Послышалась шуршание разматываемого барабанчика. Из кармана рубашки на свет появилась обычная штепсельная вилка, кабель со щелчком входит в штепсель – и вот у Элика в руке электрический кабель. Торчащий, черт возьми, у него из бока.

- Фигасе!! Ты робот?!! – вытаращил я глаза.

- Кибер. Электроник Евгеньевич Велтистов, к твоим услугам и рад знакомству… повторно. С хорошим человеком не жаль и десять раз знакомиться.

Я кое-как вернул челюсть на место и сказал, просто чтобы выиграть время на размышления:

- Ты не похож на Электроника…

- Естественно, что я не похож на мальчика из двадцатого века, который сыграл этого героя в фильме, перед моими создателями цель сделать копию не ставилась. Просто когда мне придумывали имя – решили назвать Электроником, а отчество и фамилию я получил в честь писателя-фантаста, который предвидел создание человекоподобных киберов вроде меня. Но ты можешь звать меня Эликом, все так зовут. - Он отсоединил кабель от вилки и отпустил, тот сразу же втянулся в паз, лючок закрылся. - Аристарх Палыч, давайте я дальше объясню?

- Давай, - согласился старший пионервожатый.

Элик снова повернулся ко мне.

- Дела обстоят таким образом. Ты был одним из первых замороженных, и заморожен был, мягко говоря, варварски, по очень примитивной технологии. Тебя накачали транквилизаторами и сунули в жидкий азот, образно выражаясь. По сути, такая заморозка практически не отличается от убийства при помощи сверхнизкой температуры, и ты прошел через физическую смерть в буквальном смысле слова. Тебя заморозили, не имея даже рабочей технологии разморозки, в надежде, что в будущем тебя можно будет вернуть к жизни. Что и случилось.

- А что там насчет этого синдрома?

- Процесс восстановления мозговых тканей после условно необратимой заморозки – дело очень сложное. Именно потому тебя разморозили одним из последних, когда появилась техническая возможность вернуть тебя к жизни. Далее ты перенес процедуру реанимации, которая включала в себя восстановление мозга. Вначале мозг, разрушенный заморозкой, восстанавливается на предмет целостности на клеточном уровне. Затем его «запускают», при помощи электрических импульсов, которые бегут по нейронам и восстанавливают связи. Но в результате произошла, говоря научным языком, рекомбинация нейронных связей. Это обычное дело даже для замороженных по более совершенной технологии, а у тебя – один из самых тяжелых случаев. Суть рекомбинации нейронных связей в том, что твой мозг восстановил память не в том виде, в каком она была, другими словами, ты помнишь то, чего на самом деле не было.

- Вот как…

- Именно. Надо понимать, что это не амнезия как таковая. Повторяющаяся амнезия с откатом до постреанимационного состояния, так называемый «обвал» – всего лишь побочное последствие. Тут как калейдоскоп: чуть повернул, и элементы перестроились. Совсем другая картинка. В твоей голове не появилось ничего нового и ничего не пропало, но все твои воспоминания разбиты и пересобраны, причем местами неправильно. Например, по архивным документам известно, что у тебя была нормальная семья с любящими родителями, ты никогда не жил в детдоме и детство у тебя тоже было вполне безоблачным.

- А почему тогда моя память рекомбинировалась в такую жуткую картину?!

Элик сделал неопределенный жест.

- Существует прямая зависимость между тем, с какими мыслями пациент подвергался заморозке, и общей картиной рекомбинированной памяти. Люди, верящие в то, что для них настанет новый светлый день, а криогенная заморозка – временная мера, реже страдают от синдрома ЛПЛ, а сама рекомбинация носит нейтральный или позитивный характер. Например, один пациент путал лица людей, в том числе известных. Другой был убежден, что наша планета называется Марс, а всего планет солнечной системы три. В общем, ерундовые последствия. А вот люди, которые шли на процедуру, как на эшафот… Их память, как правило, перерисована в очень мрачных тонах.

- Это навсегда?

- Почти наверняка. Ремиссионная обратная рекомбинация, то есть возврат памяти к исходному состоянию, в каком она была до заморозки, случается часто, но обычно сразу после первого или второго «обвала». Ну то есть после амнезии с откатом. А у тебя уже случился третий обвал. Частичная нормализация памяти все еще не исключена, но только частичная, и я бы на это не рассчитывал особо. Скорей всего, тебе придется учиться жить дальше с этой ложной памятью.

- Могут быть новые обвалы памяти?

- Предельно маловероятно. Обычно случается один или два обвала, случаи с тремя, даже у тяжелейших пациентов – единичны. Четыре обвала никогда ни у кого не наблюдалось.

Я вздохнул. Все это полнейшая чушь, да только главный козырь Электроника – то есть сам факт существования андроида, неотличимого от человека – мне бить нечем. В мое время самая точная копия человека – японский робот-гиноид, который умел, ну или умела, довольно связно говорить, узнавать людей в лицо и правильно реагировать на нежные или грубые касания. Однако ходить он все еще толком не умел, не говоря уже об естественно выглядящих движениях. Робот, неотличимый от человека, в мое время существовать не мог даже теоретически в силу технологических ограничений, да и честно пройти тест Тьюринга искусственный интеллект не был способен. Отдельные программы обманывали судей, допуская грубые грамматические ошибки и заставляя их думать, что они говорят с маленьким мальчиком. Однако Электроник прошел тест Тьюринга полностью и по расширенной программе, включая речь, голос, жесты… Да я бы ни за что не поверил, что он робот, если б не лючок в боку.

Я собрался с мыслями.

- Слушай, а почему моя разбитая память сложилась в настолько достоверную картинку? Я помню последние двенадцать лет своей жизни, причем с деталями, подробностями и красками, и не нахожу там никаких нестыковок…

- Потому что память пересобирается не случайным образом, а по цепочкам. Стоит поменять всего два элемента мозаики – и мозг выстраивает от них целые цепочки. Вот тебе пример, который еще хуже твоего случая: один пациент не выносил пауков и уважал евреев. Культурологом он был. Знал их обычаи, традиции, фольклор, был для них все равно что своим. После разморозки рекомбинация поменяла отношение к паукам и евреям местами, и в результате человек стал убежденным нацистом, защищающим взгляды Адольфа Гитлера и держащим дома в террариумах кучу пауков… Так что на этом фоне твой собственный случай с развалом СССР на кучку капиталистических государств – так, ерунда, просто кошмар, который ты скоро забудешь. Ну или не забудешь, но вспоминать будешь с улыбкой, просто как кошмар.

- Чего?!! – мои глаза, надо думать, полезли на лоб.

- Да-да. В реальной истории СССР в конце двадцатого века пережил тяжелейший кризис, но выстоял, победил в холодной войне, слетал к Проксиме Центавра… Ты родился и вырос в СССР, на самом деле.

- Ну и дела… - присвистнул я. – И какой он, Советский Союз образца двадцать третьего века?

- Хм… Опишу тебе несколькими символическими моментами… Справедливость, равенство, достаток. Голода нет, нищеты нет, денег тоже нет – они больше не нужны. От каждого по способностям, каждому по потребностям. И человек человеку брат, ясное дело, ведь совершенный мир могут построить только совершенные люди. В общем, тебе понравится, да, Аристарх Палыч?

Старший пионервожатый кивнул.

- Я тебе больше скажу, Владислав. Ты говорил, еще когда лежал на лечении в лаборатории НИИ «Криогеники», что любишь книги вроде «Туманности Андромеды» Ефремова или «Сто лет тому вперед» Булычева. Так вот, эти писатели во многом очень точно предвидели, каким будет светлый мир будущего и какими будут люди этого мира. Очень скоро ты убедишься в этом сам, а пока – наберись чуточку терпения. Или можешь смело поверить мне на слово: врать у нас не принято.

- Офигеть… - пробормотал я.

- Понимаю, я бы на твоем месте тоже… офигел. Ладно, я пойду вперед к водителю, а ты знакомься с ребятами заново, раз уж на тебя в третий раз обвал свалился.

В проем между спинками передних кресел снова заглянула девочка с бантом.

- Видишь, я же говорила, что волноваться не о чем. Я Лена, а это Вика. Еще раз добро пожаловать в прекрасное далеко, Владик.

Я улыбнулся Лене и понадеялся, что моя улыбка выглядит естественно, потому что на самом деле мне было не очень весело.

Моя ложная личность не желает признавать себя ложной, вот в чем беда…

…А еще она уже давно не верит в добрые сказки.

Я заново перезнакомился с ближайшими соседями и узнал, что наш сводный пионерский отряд состоит из ребят из самых разных уголков страны. Хм… Интересная практика, в принципе.

Что я имею в сухом остатке? Я еду в пионерский лагерь – роскошь, прежде мне недоступная, и меня окружают люди, на первый взгляд совершенно не такие, с которыми я привык иметь дело в детдоме. Уже два плюса. Я в светлом будущем, так мне сказали – вроде бы, тоже плюс… Интересно, как они решили проблему денег? Достаток и изобилие – не повод отказаться от денег, так что, скорее всего, нет только бумажных денег, но имеется их аналог вроде лицевого счета, карточки и так далее, потому что формула «от каждого по способности, каждому по потребности», мягко говоря, вызывает смутные опасения…

Сам факт существования Союза – это еще как посмотреть. Все, что я о нем знаю – ладно, все, что о нем помнит моя ложная личность – это рассказы бабушки о времени, когда у людей была вера в светлое будущее и в то, что именно они его построят. Бабушкина «стройка» закончилась скудной пенсией, впрочем, а я четко усвоил, что вера – это тупо. И неважно, во что верить, в бородатого дедка на небе или светлое будущее – обе религии одинаково глупы. Вера, не подкрепленная аргументами – удел идиотов... А если быть точным – то вера никогда не бывает подкрепленной чем-либо, потому что любой, самый дохлый аргумент превращает слепую веру в предположение, имеющее отличную от нуля вероятность.

Ладно, как говаривала бабушка, будут бить – будем плакать. А пока можно расслабиться, и…

Хотя «они», скорее всего, этого от меня и ждут. Любой фильм ужасов всегда начинается нейтрально или хорошо: вот идут себе веселые туристы к древней пирамиде, солнышко светит, все замечательно… пока из пирамиды не выползет плотоядное растение или там мумия. Так что я пока не знаю, кто такие «они» и что мне уготовили – но буду начеку.

И да, насчет Электроника… элементарный реквизит. Накладка на бок, в которой скрыт барабанчик с проводом – и я тоже стану «кибером», ага.

Я обернулся и посмотрел на этого подозрительного типа сквозь просвет между спинками.

- Слушай, Элик… А что, нынче уже киберам тоже положены каникулы?

Он посмотрел на меня с легкой укоризной:

- Я проработал два года в детской больнице, два года летчиком-испытателем и четыре года провел в полете на Марс и обратно. Не считая мелких проектов и экспериментов. Разве я не заслужил каникулы впервые за шестнадцать лет?

- Вау, Элик, ты летал на Марс?!! – воскликнули сразу несколько голосов, включая моего соседа Петра. – Когда?!!

- Так год назад же, - невозмутимо ответил Электроник. – Проект «Беспосадочный полет-3».

- Так «беспосадки» с первой по третью – все беспилотные полеты, разве нет? – удивился смуглый паренек по имени Марик.

- Он и был беспилотный. В смысле – без пилота-человека. Я ведь кибер.

- Точно, - поскреб затылок Марик, - я это упустил из виду.

- И как там, на Марсе? – спросила Лена, став коленями на свое кресло и глядя на Элика поверх спинки.

- Красно, сухо, пыльно, перепады температуры и в три раза меньшая, чем на Земле, гравитация. Тихо и скучно, одним словом, ничего такого, чего вы по телевизору не видели.

- Круто, - зевнул я, - и такой заслуженный… кибер внезапно оказывается в нашем отряде, который не примечателен ничем, кроме неандертальца из позапрошлого века… На каникулах, ага.

- Ты это о чем? – не понял мой демарш Петр.

Зато Электроник, видимо, понял: киберы, судя по всему, сообразительнее людей… где-то я такое уже видел.

- Ты подозреваешь, что случайности не случайны, да? – улыбнулся мне кибер.

- Типа того.

- И правильно. Что я еду в «Поющие сосны» - действительно не случайность. Проект, венцом которого в конечном итоге стал я, начался шестнадцать лет назад в кружке программирования «Поющих сосен» как конкурсная разработка троих пионеров-энтузиастов. Так что я, по сути, возвращаюсь к своим истокам – и это, к слову, очередной эксперимент. Такие вот дела.

Хм… Три любителя положили начало разработке настолько совершенной машины? Хотя Стив Джобс тоже свои первые компьютеры в гараже собирал, не закончив университет. Многие действительно большие прорывы сделаны энтузиастами-любителями.

- А где вообще находится этот лагерь?

- На побережье Черного моря. Сорок километров от Варны.

- Варна… постой, мы в Болгарию едем? Варшавский Договор, значит, все еще актуален?

Элик покачал головой – такой типично человеческий жест.

- Уже почти двести лет как в прошлом. А мы сейчас колесим по Болгарской Социалистической Республике.

Оп-па.

- Это что, Болгария теперь республика Союза? – удивился я.

- Вот уже сорок лет, как и многие другие республики, в начале двадцать первого века бывшие отдельными странами. Союз Социалистических Республик ныне насчитывает оных шестьдесят восемь штук и занимает четверть земной суши.

- Фигасе… Эк куда нас партия-то завела…

- Партия тут ни при чем, - продолжил сухо сообщать мне факты Электроник, - она самоупразднилась пятьдесят три года назад за ненадобностью, как пережиток прошлого.

- Советский Союз да без партии?! Серьезно?!

- Не Советский. Просто Союз Социалистических Республик. За упразднением советов как таковых за ненадобностью.

Тушите свет, приплыли…

***

Дорога, по которой мы катили, была не особо оживленной, но пару раз нас обгоняли легковушки, вызвавшие у меня чувство сильного морального дискомфорта одним своим внешним видом.

Есть такое понятие, как ретрофутуризм, обозначающее то, как видели и изображали будущее жители прошлого. Основателем ретрофутуризма считается писатель и карикатурист Альбер Робида, который предсказал танки, авиацию, линкоры, видеотелефоны, небоскребы, гипсокартон, дистанционные покупки, реалити-шоу, ядерное, химическое и биологическое оружие и еще очень много всего. Будучи очень популярным до Первой мировой, Робида после начала войны испугался своих ужасных пророчеств и прекратил писать и рисовать, дабы не напророчить еще чего похуже… но было уже поздно. Накаркал, в общем.

Однако Робида предсказал суть вещей, но не их реализацию. Так, видеотелефон у него выглядел как комбинация обычного допотопного телефона и зеркалообразного экрана. При этом, выходит, он и экраны предсказал, ведь в девятнадцатом веке ничего подобного не было вообще.

Или же немецкие карточки из цикла «Германия в двухтысячном году», выпущенные на сто лет раньше: тут и колоссальный тучеразгонитель на паровой тяге – да-да, на паровой тяге в двухтысячном году – там же пароход-паровоз, выезжающий из моря по рельсам…

Одним словом, ключевая особенность ретрофутуризма – это наличие в будущем технических решений прошлого и устаревшего дизайна, потому что ретрофутуристы напророчить техническое решение могли, но напророчить еще и его дизайн – нет.

И вот эти легковушки живо напомнили мне о ретрофутуризме: шутка ли, я вроде как в двадцать третьем веке, а по дороге мимо меня едет… «копейка»! Нет, я, конечно, вижу, что это более продвинутое транспортное средство, нежели «жигуль» середины двадцатого века… Тут и более рациональные обводы, и несвойственная «копейке» резвость, и отсутствие выхлопной трубы. Но дизайн! Все та же прямоугольно-чемоданистая форма, все те же круглые фары – да, вот так художник середины двадцатого века мог бы нарисовать «жигуль» будущего, какую-нибудь «пятидесятую модель». Но на фоне, скажем, заграничного автопрома тысяча девятьсот восьмидесятых это уже выглядит анахронизмом, даже «восьмерка» и «девятка» выглядят более продвинуто в плане дизайна.

В общем, дело нечисто. Потому что образы высокотехнологичных автомобилей из моей «ложной» памяти не могут быть плодом рекомбинации: «разбитые» фрагменты мозг собирает в цепочки сам. Но я-то знаю, что не обладаю ни малейшим талантом к дизайну или рисованию. Совсем. Вообще.

Имитируя дремоту, лихорадочно осмысливаю происходящее, но безрезультатно: я без понятия, что делать, потому что ничего не понимаю. Если бы я хоть примерно понимал, каким образом попал из своей кровати в детдоме в этот автобус – это была бы зацепка. Да только увы – я не понимаю. Как, где, когда – и главное, зачем?! Увы, ответов нет. Эксперимент? Реалити-шоу? Хорошо, если так, потому что рано или поздно появится дядька, который покажет пальцем в сторону и скажет «улыбнитесь, вас снимала скрытая камера». Если эксперимент – тоже куда ни шло, тем более, что мне за участие должно что-то перепасть в материальном плане…

Да только оснований надеяться на лучшее у меня нет: в жизни имеет место быть очень жестокий аналог «бритвы Оккама». Оккам утверждал, что из нескольких возможных объяснений самым вероятным будет самое простое...

Ну а в жизни из нескольких возможных сценариев самым вероятным будет самый плохой. Как говаривал один еврей из бородатого анекдота, либо свистков не хватит, либо акула попадется глухая.

Что делать дальше? Отличный вопрос. Правильный и своевременный… Только без ответа. Я не понимаю сути происходящего, не знаю, где нахожусь – соответственно, без понятия, что делать или куда бежать. Ладно, буду выжидать, чай, не в газвагене сижу… по крайней мере пока.

Будут бить – будем плакать, или сдачи давать, по ситуации. А сейчас еще вроде бы не бьют.

Я бросил очередной взгляд в зеркало заднего обзора, висящее над лобовыми стеклами: в него мне виден край лица водителя, затененного козырьком форменной фуражки. И я пока не заметил, чтобы он хотя бы разок в это зеркало взглянул. Да что там зеркало, он даже не вертит головой. Ни влево, ни вправо, ни на приборную доску…

Тут мы подъехали к железнодорожному переезду – и, будь я проклят, чертов водила даже не притормозил, он даже не посмотрел ни влево, ни вправо! Господи, а он хотя бы моргать умеет?

Почти сразу после переезда автобус притормозил, свернул с дороги и остановился. Петр – или, точнее, Петруха, так его называли все остальные – потормошил меня.

- Просыпайся, - сказал он, - а то обед проспишь.

Обед? Вовремя, между прочим. Я потянулся к выходу за всеми и, проходя мимо водителя, изрядно удивился увиденному.

Водителей на первый взгляд было двое, и второй располагался в кресле по центру, как это бывает в автобусах дальнего следования. Но, задержав на них взгляд чуть дольше, я понял, что на самом деле водитель только один.

А тот, который сидел за баранкой… Ну, строго говоря, он-то тоже водитель, но вблизи я заметил то, чего не видел в зеркало издали: резиновую кожу и кабель, идущий от ящика позади кресла к его затылку. И руки, лежащие на руле, напоминают человеческие только цветом. Суставы шарнирные, покрытие – пластик или что-то в том же духе. Робот. Весьма достоверно копирующий человека, издали не отличишь, но вблизи ясно, что это машина.

- Эм-м-м… Простите, - сказал я водителю-человеку, обычному сорокалетнему дядьке, - а ваш… напарник по сторонам совсем не смотрит, когда рулит?

Тот немного удивленно на меня взглянул, словно я что-то не то сказал, но тут меня выручила Вика, идущая следом.

- Владика только недавно разморозили, он еще не видел киберов-водителей.

- А-а-а, - улыбнулся водитель, - тогда понятно, отчего ты беспокоишься. Видишь ли, у Руперта круговой обзор. Вот этим проводом он подключен к камерам видеонаблюдения, ему не надо крутить головой, чтобы видеть все сразу на триста шестьдесят градусов.

- Рыцарь газа и баранки вечно бдителен, - отозвался Руперт добродушным голосом с металлическим тембром.

- Круто, - одобрил я, просто чтобы что-то сказать, и вышел из автобуса.

У двери снаружи стоял Аристарх Палыч и считал выходящих. Последним вышел Электроник и сообщил, что больше в автобусе никого не осталось.

Я, оказавшись снаружи, посмотрел на автобус. Ну, размеры и форма как у «икаруса», плюс задние колеса упрятаны под борт. Ни решетки радиатора, ни выхлопной трубы.

- Он электрический? – спросил я у Электроника.

- Как и любой другой наземный транспорт. «Коптелки» остались только у капов, так как переход на электромобили их экономике не по плечу.

- Капы?..

- Капиталисты. Собирательное название всех стран, не входящих в Союз.

Хм… А я-то думал, рыночная экономика является оптимальной… Мне, возможно, многое недоговаривают, но со временем как-нибудь разберусь, хоть и не уверен, что это моя приоритетная проблема.

Наша остановка – что-то вроде придорожной закусочной, заправки и парковки. На моих глазах водитель вынул из борта автобуса кабель и подключил к небольшой будочке два на два на два метра. Точка подзарядки, значит.

Кроме нас, тут стоял еще только одна дальнобойная фура с прицепом. Проходя мимо нее, я увидел рядом с ней дальнобойщиков. Заняты они были довольно необычным для дальнобойщиков занятием: один, крупный и плечистый, поднимал гирю, поочередно меняя руку, а второй, высокий, но потоньше, стоял с секундомером и считал.

- Четиридесет и седем, четиридесет и осем, четиридесет и девет, петдесет. Минута и четиридесет и две. Той счупи рекорд си за една секунда и половина[1].

Ясно, болгарин.

- Твой ред[2], - сказал «качок» и бросил гирю напарнику непринужденным жестом.

Я думал, тут-то доходяге и хана – но тот гирю поймал, и довольно уверенно. Однако же, странные тут дальнобойщики.

Мы организованно зашли в закусочную и выстроились в очередь к витринам и прилавку. Очередь двигалась быстро, потому что с той стороны прилавка никого не было, а витрины-холодильники открывались с двух сторон. Берешь что хочешь, ставишь на поднос и идешь дальше.

Пока вся толпа – человек двадцать пять – проходила мимо прилавка, я успел оглянуться. На стене стенд с надписями на двух языках – русском и болгарском – и портретами, судя по тому, что я успел выхватить мельком, работниц заведения. Под портретами – приписка, что фирменным блюдом здесь является каварма.

Я отыскал среди выставленных за стеклом тарелок те, возле которых стоял ярлычок «каварма» и взял себе одну. Заценим-с.

За столиком мы устроились вчетвером: я, Петруха, Миша и сосед Миши по имени Саша. Я думал осторожно повыспросить то да се, что могло бы дать мне зацепки, но пища к разговорам не располагала: слишком она оказалась хороша. Каварма – мясо, запеченное с луком и специями, поверх которого, прямо на мясе, лежит яичница, там же и зажаренная. Вкусно – пальчики оближешь, особенно если учесть, что порция в моей тарелке примерно перекрывает двухнедельный мясной рацион в детдоме, причем, ясен пень, качество и мяса, и готовки – по меркам детдома запредельное. Я просто не помню, когда в последний раз ел что-то такое же вкусное.

Блюдо, надо думать, рассчитано на кого-то вроде того дальнобойщика с гирей, так как я наелся, когда в тарелке оставалась еще треть, потому немного притормозил, но не остановился. Голод – настолько чудовищное потрясение для человеческой психики, что многие пережившие его меняются навсегда. Всю жизнь хранить в квартире запас сухарей и консервов – обычное явление для ленинградских блокадников, и я очень хорошо их понимаю: мое детство тоже трудно назвать сытым.

И вот прямо сейчас я сижу над еще не пустой тарелкой, чувствую, что уже наелся, но при этом борюсь с искушением снова пойти к витрине и чего-нибудь набрать про запас. Если бесплатно – то почему бы и нет? Останавливает меня только мысль, что окружающие будут смотреть на это с удивлением: у них-то благодать и достаток. Они не поймут, что мое полуголодное существование в детдоме для них – история двухвековой давности, но из-за обвала памяти для меня все это было только вчера. И сейчас я – тот же недоедающий блокадник, вот только объяснять это в ответ на удивленные взгляды будет унизительно. В детдоме я лишился иллюзий и веры, но не собственного достоинства.

Так, ладно, хватит себя жалеть. Чуток посидеть, дать съеденному устроиться в желудке, потом чинно доесть остаток – и надеяться, что впредь будет не хуже.

Я скосил глаза на Электроника – он сидит у стены возле розетки и, кроме шуток, заряжается. Однако же.

Тем временем некоторые уже успели расправиться с обедом и понесли подносы с пустой посудой к специальному окошку. Там, в этом окошке, располагалась какая-то автоматика, которая с жужжанием принимала грязные тарелки и куда-то отправляла.

- Хорошие штуки кибернетика, электроника, автоматика и робототехника, - заметил я, - и посуду примет, и помоет, надо полагать, а может, и еду стряпает…

- Еду готовят люди, - сказал, проглотив кусок запеканки, Петруха.

- Странно. Вроде, роботам эта задача должна быть по плечу.

- Тут не в простоте вопрос. Киберы не делают за людей их работу.

- Почему?

- Потому что если киберы будут готовить еду, сеять хлеб, строить дома, шить одежду и плавить сталь, - ответил мне новый женский голос с небольшим акцентом, - то что тогда будешь делать ты? Человека из обезьяны сделал труд, как ты думаешь, младеж[3], что будет, если люди перестанут трудиться?

Я повернул голову и увидел упитанную тетку лет сорока, которая выкатила из внутренних помещений тележку с тарелками и принялась расставлять в витрине новые блюда. В процессе она успевала пару раз бросить на меня вопросительный взгляд, сопровождавшийся едва заметной улыбкой.

А вот мне улыбаться не хотелось.

Судя по всему – она одна из тех, чей портрет на стенде. Типичная такая сельская тетка, не толстая, но упитанная, краснощекая, не красавица, не уродина, лицо добродушное. Типичная крестьянка, ни отнять, ни прибавить. И эта сельская тетка, на секундочку, роняет глубокомысленные реплики на высокие философские темы? Серьезно?! Засуньте меня обратно в холодильник…

В принципе, я бы мог ответить, что помимо труда есть еще науки, творчество и спорт, которые сами по себе труд, но решил промолчать. Двум вещам в детдоме я научился очень-очень быстро: драться и следить за языком. Есть у меня подозрение, что мой ответ может оказаться… неверным, по мнению окружающих, а раз так – лучше придержать его при себе.

Тут мне на помощь пришел Аристарх Палыч, который, к слову, поел быстрее всех:

- Румяна Марковна, Владислава только недавно разморозили, он больше двухсот лет пролежал в жидком азоте, так что не удивляйтесь, еще не освоился.

Интересно, он ее знает в лицо или просто прочитал на стенде?

- Ах вот оно что, - сочувственно сказала повариха, - ну что ж, младеж, осваивайся – и с прибытием тебя.

- Спасибо, - поблагодарил я, - стараюсь.

Когда все поели и пошли садиться в автобус, мне в спину уперся чей-то палец.

- Не говори слово «робот», - негромко сказала Лена, - так не принято. Их правильно называть киберами.

- Спасибо, постараюсь запомнить, - ответил я.

- Это надо не запомнить, а понять.

- Как – понять?

- Разницу понять, - сказал догнавший меня Электроник, - в Союзе роботов нет. Есть киберы. А роботы – у капов.

- А в чем разница между кибером и роботом? Я просто думал, что это одно и то же…

- С технической точки зрения, так и есть. Термины «кибер» и «робот» обозначают принципиально разное отношение к одному и тому же предмету. Это глубоко идеологическая разница. «Робот» значит «рабочий». Робот работает вместо человека, так у капов. Кибер – это помощник. Он помогает человеку, но не работает вместо него, ибо труд – долг и привилегия человека. Труд – двигатель прогресса и эволюции, социальной и биологической. А если я стану работать вместо тебя – ты деградируешь обратно в обезьяну. Понимаешь, о чем я?

- Необычная точка зрения, - заметил я.

- Но она позволила построить совершенное общество, решить многие социальные проблемы, высадиться на Марсе и добраться до ближайшей звезды. В то время как капиталисты топчутся примерно там же, где топтались в твоем столетии. Так что – не говори «робот», это слово вышло из употребления. Сказать «робот» или напялить звериную шкуру – примерно один и тот же результат будет. На тебя посмотрят, как на неандертальца.

- Усек, спасибо, - кивнул я.

…Нет, я точно сплю… Дальнобойщики, увлекающиеся гирей, сельская тетка, философствующая почище Шопенгауэра, обычная девочка Лена, пытавшаяся прочесть лекцию на идеологическую тему, пока не влез Элик… Что не так со всеми этими людьми?

Бесплатная еда, медицина, достаток, электромобили и киберы, полеты к звездам… в чем тут подвох? Точнее, подвох тут во всем, вот только какое место в этом слащавом «раю» отведено мне?

***

К вечеру мы, наконец, добрались до лагеря. Автобус съехал с шоссе, два километра по узкой асфальтированной дороге – и приехали.

Первое, что я заметил еще из окна автобуса – двухметровая ограда. Метровая бетонная стена и на ней метровая сеточная ограда. Хм, а это точно пионерский лагерь?

На остановке нас уже поджидал крепкий плечистый парень в точно такой же форме, как у нас, при галстуке и с папкой в руке.

- Знакомьтесь, - сказал нам Аристарх Палыч, - это ваш пионервожатый Аскольд. И добро пожаловать в «Поющие сосны».

Аскольд собрал нас вокруг себя и начал с нами знакомиться, зачитывая имена из списка в папке, а я тем временем его хорошенько рассмотрел.

На вид – лет двадцать, может, двадцать два, блондин, аккуратная короткая бородка и волосы, схваченные на затылке в конский хвост. Черты лица нордические, в принципе, ему бы шлем, кольчугу и топор – сошел бы за викинга. И да, бицепсы, выглядывающие из-под коротких рукавов рубашки, весьма впечатляют.

Дошла тем временем очередь и до меня.

- Владислав Данков?

- Я, - сказал я и сразу спросил: - а вас, простите, по отчеству как?

- Прощаю, - добродушно ответил Аскольд, - вообще-то Эрикович, только я старше тебя лет на пять всего лишь, это если биологический возраст считать, а если астрономический – то ты сам постарше будешь, раз где-то в десять. Так что просто Аскольд, ага?

- Ага, - согласился я и спросил: - а что, теперь, я так понял, из пионеров в комсомол переходят не в шестнадцать лет и, видимо, даже не в двадцать?

- Э-э-э… куда? – удивился Аскольд.

На помощь ему сразу же пришел Электроник.

- Коммунистический союз молодежи упразднен еще до самороспуска коммунистической партии, - сообщил он, - в связи с чем пионерское движение официально распространяется на молодежь до двадцати лет. Участники движения старше двадцати лет, включая нашего пионервожатого и старшего пионервожатого, являются старшими пионерами.

- Хм… а почему тогда и пионерию не упразднили вслед за партией и комсомолом?

- Пионерское движение носит общесоциальный, а не политический характер.

Я почесал затылок:

- Понятно.

Аскольд пробежался до конца списка и сказал:

- Отряд, внимание. В нашем лагере действуют специальные правила, которые необходимо неукоснительно соблюдать. Первое правило – правило правой руки. Если пионервожатый или старший пионервожатый поднимает руку, необходимо установить тишину и внимательно его слушать. Второе правило – правило выхода. Ворота, у которых мы стоим – единственный выход с территории лагеря, которым разрешено пользоваться. Третье правило – правило закрытой двери. Входя и выходя через эти ворота, необходимо обязательно их закрывать. Четвертое правило – правило свистка. Идемте за мной.

Мы прошли через ворота на территорию лагеря и Аскольд показал нам на металлический сейф у выхода:

- Тут лежат ультразвуковые свистки, отпугивающие собак. Выходить за пределы ограды разрешено только со свистком. Свисток необходимо проверить на предмет работоспособности, а по возвращении – положить на место.

- Тут есть собаки? – спросила Марина, невысокая девочка с косичкой и в очках.

- В степи иногда можно встретить диких собак, которые, в теории, могут быть опасны. Потому всегда надо носить с собой свисток, от которого они бегут в ужасе. К слову, свисток действует и на змей. Между прочим, правило закрытой двери необходимо для того, чтобы через открытые ворота на территорию не попали змеи или собаки…

- Так вот почему тут ограда бетонная, - догадался я.

- Именно. От змей. Правило пятое – правило скалы. У пляжа есть скалы – к ним нельзя подходить близко, там есть специальная ограда. Ни при каких обстоятельствах. Правило шесть – правило воды. Купание в море разрешается только в присутствии пионервожатого, меня или любого другого. В нашем случае есть одно исключение: ведь у нас есть Электроник, который может заменить меня в вопросах безопасности. Ага?

- Всегда готов, - отозвался Элик.

- Правило семь - правило буйков. Запрещено заплывать за буйки любым способом, включая плавсредства. Правило восемь – правило акваланга. Запрещено плавать с аквалангом иначе, чем в паре с пионервожатым. Исключение – тренировка в специально огороженном мелком месте считается купанием и подпадает под правило… какое?

- Шестое! – отозвалось сразу несколько ребят.

- Правильно. А теперь – дружно выволакиваем из багажного отделения свои пожитки, складываем их вот тут до вечера и строем идем в столовую, мыть руки и ужинать! И еще раз добро пожаловать в наш лагерь!

Тут меня кто-то похлопал по плечу. Я обернулся и увидел Аристарха Палыча.

- Вон то здание правее столовой – медпункт с этой стороны, а мой кабинет – с противоположной, и обычно я там. Будут любые вопросы или затруднения – заходи.

- Спасибо, Аристарх Палыч, - поблагодарил я.

При разгрузке багажа я поначалу стоял в стороне, пока на меня не обратил внимание Элик, выволокший из багажного отсека пару тяжелых сумок с изображениями веселых котиков и мишек.

- Владислав, а где твой багаж?

Я пожал плечами:

- А он у меня есть?

- Ах, я забыл, что ты забыл, - картинно вздохнул Элик и обратился к Марине и Вике, которые шли за ним, неся маленькие сумочки: - погодите, девочки, я сейчас.

Он вернулся к автобусу и вынул из багажного отсека сумку спортивного типа.

- Вот это твоя сумка… только что-то она у тебя слишком легкая.

- А ты уверен, что она моя?

- Я видел, как ты с ней пришел к автобусу. Любишь путешествовать налегке?

Я развел руками:

- Я вообще не люблю путешествовать. В том смысле, что никогда не путешествовал, потому не знаю, как я люблю. И почему сумка легкая – тоже не знаю. Я вчера вечером закрыл глаза в детдоме двадцать первого века и сегодня в обед открыл в автобусе, понимаешь? Все, что произошло между этими моментами, для меня не существует.

- Понимаю, - кивнул Электроник.

Я заглянул в сумку. Какая-то одежка, белье. Больше там ничего нет, но если вдуматься – мне ведь неоткуда взять что-то еще.

Вещи мы сложили на улице прямо у столовой и организованно прошли к рукомойникам. В лагере я заметил несколько человек своего возраста, идущих туда и сюда, но наш отряд, видимо, совершенно не опасается за сохранность своего добра. А я вот опасался бы немного, будь в моей сумке что-то ценное…

И тут я впервые почувствовал себя анахронизмом.

Первая кормежка в лагере была, в общем-то, не хуже, чем в той придорожной столовой. Правда, почти никакого выбора блюд: гречневая каша, насыпанная в продолговатую металлическую тарелку от души, справа горка салата из помидоров, огурцов и капусты. В принципе, никаких изысков, простая здоровая пища, бесхитростно приготовленная. Однако мое мнение в корне изменилось, когда я, поставив тарелку на поднос, прошел дальше: на выбор куриные котлеты на пару, говяжьи жареные или порция, состоящая из того и другого пополам. На десерт – пирожки с грибами и компот. В общем, на высококлассной готовке тут, может быть, и экономят, но на порциях – точно нет. По сравнению с кормежкой в детдоме – царский ужин.

В конце прилавка я заметил на стене за ним крупный плакат: «Пионер, тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу!». Хм, странно, такой призыв был бы уместен в стране, испытывающей нехватку продовольствия, но судя по размерам порций – ничего подобного нет и в помине. Правда, плакат выглядит изрядно выцветшим, он тут висит, надо думать, много лет.

Поели мы все с отменным аппетитом, включая Аскольда, я тем временем осмотрелся по сторонам и в окно. Кроме нас и повара – невысокий, улыбающийся худой дядька с огромным грузинским носом и эпическими усами – больше никого не было, так как время ужина по распорядку уже миновало: ужинают тут в семь, а сейчас уже почти восемь.

- А когда тут отбой? – поинтересовался я между делом у вожатого.

- Первый в девять, второй в десять.

- Два отбоя? – удивился я. – Это вообще как?

- Это значит, что все желающие ложатся спать в девять, шум в лагере после девяти запрещен. Но кто за день не умаялся до упаду – может заниматься своими делами и тихими играми до десяти.

После этого Аскольд сообщил, что будет нас заселять в домики по четыре человека, посему мы должны разбиться на четверки по своему усмотрению, с соблюдением совершенно закономерного условия, что мальчики и девочки проживают раздельно. Тут выяснилось, что если не считать Электроника, то парней в отряде – семнадцать. И совершенно неудивительно, что одиночкой остался я.

- Елки-палки, - почесал затылок Аскольд, - я как-то не учел, что тридцать два – это не обязательно равное число парней и девчонок. Ладно, сейчас решим.

Он связался по рации, вынутой из кармана, с другим вожатым и спросил, не против ли он, чтобы меня подселили к парню из четвертого отряда, который тоже занимал домик в одиночестве. Оказалось – не против.

- Двадцать четвертый домик, - сказал мне Аскольд, - идешь вот по этой дорожке и смотришь направо. А мы – остальной отряд, в смысле – будем от двадцать четвертого домика как раз через дорожку и за углом.

Я взял свою сумку и пошел в указанном направлении. Вокруг – домики, дорожки, зеленые насаждения, цикады стрекочут… Красота. Откуда-то издали доносится чей-то веселый смех…

…А может, с этим местом все в полном порядке, а не в порядке – я? Может быть, хитрый эксперимент и все мои подозрения – лишь плод моего воображения?

Я повернул голову направо, чтобы посмотреть на номера, и тут мне в область левого виска кто-то звезданул, причем так, что в глазах и правда вспыхнули звезды, и я каким-то образом успел выставить руку навстречу несущемуся на меня бетону дорожки.

Пока я моргал, лежа на боку и пытаясь решить, надо вскочить и готовиться к драке или прикинуться вырубленным и застать нападающего врасплох, как послышались шаги.

- Данка, ну погляди, что ты натворила! – завопил кто-то. – Я же столько раз говорил тебе, мы в футбол играем, а не в казнь через расстрел мячом!!

Я сел и огляделся. Ко мне подходит какой-то незнакомый парень в футболке и шортах, озадаченно почесывая макушку, в стороне лежит футбольный мяч. Ну ни хрена себе у этой Данки подача.

- Ну а что такого? – раздался из-за кустов звонкий девичий голос, - я просто гол забить пыталась, как ты учил! Подумаешь, промахнулась…

- В том-то и беда, что не промахнулась, - вздохнул парень и обратился ко мне: - вот же угораздило… крепко?

Я поднялся, отряхнул шорты и рубашку и потрогал голову: вроде цела, мяч – не нога.

- Да ничего. Подумаешь, мяч. Но это было неожиданно, скажем так.

Тут в проходе между кустами появилась и сама Данка, а за ней еще двое ребят.

- И куда я попала?

- В него, - сказал парень.

- Ой, какая жалость, - ответила она голосом, в котором эта самая жалость напрочь отсутствовала, - ну немножко мимо ворот пульнула…

Данка выделялась из всех виденных мною в последнее время людей своей прической, а точнее – ее цветом. Ее короткие, не очень ровно подстриженные «ежиком» волосы были выкрашены полосами цвета воронова крыла и арктического ослепительно-белого снега. В зебру, одним словом. А еще она на полголовы выше Эдика, и, пожалуй, не ниже меня.

Я потер висок и заметил:

- Просто между прочим, забивать мяч в ворота надо мимо вратаря, а не вместе с вратарем.

- Ну-у-у-у-у, - протянула «зебра», - вот об этой тонкости Эдик-то как раз и не казах… Не говорил, в смысле.

Эдик издал короткий смешок.

- А тебя как зовут?

- Владислав.

- Ты, значит, играешь футбол?

- Немножко.

- Вот здорово, - обрадовался он, - а то на весь лагерь любителей футбола и десяти человек не набрать…

- Все так печально? – удивился я. – У нас-то футбол чуть ли не игра номер один… был.

- А ты откуда?

- Из двадцать первого века, скажем так.

Тут у всех слегка округлились глаза.

- Ты из этих, замороженных?

- Ага. А что, в двадцать третьем веке футбол уже не популярен?

Эдик развел руками:

- Увы. Самая распространенная игра теперь волейбол. Волейбол, если говорить объективно, лучше футбола, потому что задействует не только ноги, но и руки, но вот чего в нем нет – так это маневра и тактики. Прорывы по флангам, обманные маневры, подвижность и динамика – этого в волейболе нет. Ну, в любом случае встретить футболиста – большая удача. Ты из какого отряда?

- Третий. Только приехал, иду вот, ищу двадцать четвертый домик.

- А мы из четвертого. Двадцать четвертый – вон он, уголок за кустом видишь? Там один из наших живет, Олеко Ковач.

Я кивнул.

- Ну ладно, пойду заселяться – а мяч еще погоняем. Покажу вам мастер-класс. Только это – вратарем против Данки не играю, учтите.

Все засмеялись, они вернулись на площадку, а я пошел дальше по аллее к указанному домику.

…Все же, какая должна быть подача, чтобы мяч пролетел сквозь плотные кусты и сбил меня с ног?

Вот и домик номер двадцать четыре. Я постучал и толкнул дверь.

Домик как домик. Кровати, тумбочки, шкаф, окно. Все просто и по-спартански.

На койке у окна лежит и читает книжку коротко стриженый парень в зеленых футболке и шортах, и мне сразу бросились в глаза перебинтованная нога и пара костылей, прислоненных к стене.

- Привет, - сказал я, - я Владислав из третьего отряда, меня к тебе подселили.

Парень принял сидячее положение и протянул мне руку:

- Олеко.

- Очень приятно.

Хотя приятно мне было недолго: его рукопожатие оказалось просто железным, словно руку в тиски сунул. Крепкий парень, однако, под кожей не то чтоб стальные канаты, но… тросики будь здоров.

- А что с ногой? – спросил я скорее чтобы развить беседу, нежели из реального интереса.

- Да загремел с ракетной площадки, три метра. Вот и сломал, - спокойно ответил он.

Вот теперь мне уже стало интересно.

- С ракетной площадки? Ты что, космонавт?

- Нет, какой космонавт в семнадцать лет? Военный я. Кадет, точнее.

- Ракетчик?

- Войска «три-пэ» защиты.

- М-м-м… это как?

- Противоракетная, противовоздушная, противокосмическая.

- Круто…

- Да ничего крутого. Сидишь в пункте управления и управляешь. Автоматика сама все делает, за человеком обычно только окончательное решение. Ну и периодически тренировки по обслуживанию ракетных комплексов. Вот во время одной из них мой напарник нарушил процедуру и полез кабеля отсоединять до того, как их обесточили. Так его на них и «замкнуло». Я его за шиворот – и рванул на себя, а площадка узкая. Оба и полетели. Он до сих пор в госпитале – а я вот уже тут долечиваюсь.

Я вздохнул.

- Печально. Сидишь тут в одиночестве, когда другие мяч гоняют.

Олеко добродушно улыбнулся:

- Мяч я в учебке нагонялся под завязку. Мы, если что, обычно в противогазах играем, так что при виде мяча у меня не самые приятные ассоциации возникают. Военная академия хороша всем, кроме одного: отбивает любовь к подвижным играм, ибо то, что для тебя игра – для меня тренировка с очень жесткими правилами. Мне нравится сидеть в тишине и читать книжки: в учебке с этим напряженка. Я тут для себя открыл пару древних писателей… Этот вот написал про подводную лодку лет, наверное, четыреста назад, когда подводок еще даже не было…

- Жюль Верн?

- Ага, точно. Видно, ты тоже книгочей?

Я кивнул.

- Да, есть такое. Книга – лучший друг. Как минимум в том понимании, что никогда не предаст.

Я осмотрелся в домике, сунул свою сумку, не разбирая, под кровать – успеется – затем нашел в шкафу три комплекта постельного белья и взял себе один. Ладно, можно сказать, заселился.

Снял кроссовки – кстати, на вид и по удобству как хорошие фирменные из двадцать первого века – растянулся на кровати поверх одеяла. Не то, чтоб с дороги устал – но в тишине неплохо бы с мыслями собраться.

Правда, чего-то шибко умного я не придумал. Вариантов, в общем-то, всего два: первый – что я действительно в светлом будущем, второй – что моя «ложная» личность на самом деле не ложная и что сказка слишком хороша, чтобы быть правдой. Однако теория заговора-обмана-эксперимента на данный момент не имеет ни единого доказательства в свою пользу, кроме того, что я просто не верю в двадцать третий век и выстоявший Союз, который теперь уже даже не Советский. Партия самоупразднилась? Свежо предание, да верится с трудом.

Точнее – совсем не верится, увы.

Но делать нечего, все, что я могу сейчас – это держать ушки на макушке и при случае найти во всех этих декорациях шитые белыми нитками швы. И только тогда я смогу понять, что к чему и что делать. А пока – только гадать.

В принципе, у меня есть один мощный аргумент против своей паранойи: если все вокруг ненастоящее, то тогда остальные ребята в лагере – подставные. Мне ситуацию объяснили ложной личностью и памятью, а как тогда объяснили другим? Они воспринимают окружающую действительность как обыденную, это значит, что либо все вокруг – подставные, вводящие меня в заблуждение, либо я действительно пролежал в холодильнике двести лет. И по уму, последнее более вероятно, чем теория обмана, потому что сколь-нибудь вменяемой версии, кому и для чего меня обманывать в таких масштабах, задействовав десятки и сотни актеров, я не придумал.

Немного передохнув, я сел, снова напялил кроссовки и пошел осмотреться. Ноги сами понесли меня к морю, которого я никогда воочию не видел.

Зрелище – хотя куда. От края до края – синева сверху, синева снизу, трудно разобрать, где именно море переходит в небосвод, только далеко-далеко на горизонте – черная полосочка крупного корабля, идущего то ли в Варну, то ли из Варны.

Говорят, смотреть на море можно так же долго, как и на огонь. Я убедился в этом тот же час, стоило мне впервые увидеть море.

Кроме меня, на пляже было малолюдно. Поодаль на покрывале сидели кружком три девочки и то ли в карты играли, то ли во что-то еще, у самой воды стояли двое парней, но я обратил на них внимание только тогда, когда они начали тянуть за канат, до этого лежавший на песке. Невод вытаскивают, что ли?

Я подошел чуть поближе, посмотреть, и тут один из них увидел меня.

- Эй, товарищ, не поможешь ли? – помахал он мне рукой.

- Да легко, - сказал я, подходя, - а что это вы тащите?

- Вытащим – увидишь!

Хм, делов-то. Я взялся за канат и мы стали тащить его втроем. Ощущения – словно якорь вытаскиваем. Интересно, интересно.

Возле наших ног образовалась довольно солидная бухта, когда из воды показался продолговатый, приплюснутый сверху черный эллипсоид длиной где-то в полтора метра.

- Что это? – удивился я.

- А то не видишь? Подводная лодка!

- А зачем мы ее канатом тащили?

- Да потому, что утонула, окаянная! Спасибо, что помог.

Эллипсоид действительно оказался подводным аппаратом, с винтами, рулями и телекамерой. Управлялся он по кабелю, который шел внутри каната, с небольшого пульта, похожего на игрушечный, но при более близком рассмотрении я понял, что это далеко не игрушка: военка или полувоенка. Больно уж солидно сработан пульт, на нем, помимо рычажков, куча разъемов и индикаторов, ничего мне не говорящих.

- Давай обратно визир, - сказал тем временем первый второму, и тот достал из сумки устройство, похожее на очки виртуальной реальности.

Визир подсоединили к пульту, первый чего-то пощелкал и изрек:

- Ноль по фазе, дело не в блоке управления. «И-цэ-пэ» снова сдох. Сдается мне, тут тепловодом на корпус не обойдется. Или ставить электронику попроще, или делать водяное охлаждение, иначе наша «Нимфа» только в Северном Ледовитом плавать сможет…

- Да кому она сдалась без нормальной электроники? – задал риторический вопрос второй.

- Вот и я о том же. Эх-х-х, если окажется, что накрылся не «и-цэ-пэ» - мы будем два дня сдохший блок искать…

Они собрали свое барахло, взяли аппарат под мышки – один сзади, другой спереди – и понесли в сторону лагеря, а я пошел з ними, заинтересованный.

- Это вы сами сконструировали? – поинтересовался я.

- Ну вроде того… Не совсем сами, конечно, корпус – не наша заслуга, его для нас оптимально рассчитали и сделали… Но блин, кто ж мог подумать, что военные микросхемы греются, как взбесившаяся электроплитка!

- А ты хотел высокую мощность – и без нагрева? – резонно заметил второй.

- Ну не до такой же степени?!!

Возмущаясь по поводу военных интегральных микросхем или чего-то в этом роде, они дошли до домиков и скрылись между кустами аллеи.

Хм… Что там Электроник говорил про свои истоки? Видимо, в этом лагере не только в футбол гоняют.

***

Ночь прошла на удивление спокойно. Я, оказавшись в ином времени, иной стране, даже можно сказать, что почти на другой планете – спал без задних ног и замечательно отдохнул.

Правда, под утро мне начались сниться вспышки и холод, как днем раньше в автобусе, так что по пробуждении меня ждали очень неприятные двадцать секунд: мне только четвертого обвала не хватало до кучи. И лишь проморгавшись и прогнав сонливость, я сообразил, что если бы случился очередной обвал памяти, я не помнил бы о предыдущих.

На всякий случай я прокрутил в уме события двух последних дней: позавчера я лег спать в детдоме двадцать первого века под Минском, вчера проснулся в автобусе где-то под Варной двадцать третьего столетия и приехал в пионерский лагерь. И вот сегодня я просыпаюсь в этом самом лагере… Впору, конечно, думать, что все это мне приснилось – но домик реален, сосны за окном реальны, и сербский паренек-курсант по имени Олеко, спящий на соседней кровати – тоже реален.

…Правда, моя «ложная» личность все равно не верит в происходящее, но я уже начинаю привыкать к этому: и к происходящему, и к недоверию. Да, дискомфорт душевный есть, от него никуда не деться, но человеку, который выбрался из двухвековой заморозки в жидком азоте с настолько маленькими последствиями, жаловаться просто грех. Как-нибудь переживу, приспособлюсь, привыкну.

Мелькнула мысль: а может, у меня просто паранойя? Это бы все объяснило и даже упростило, паранойю преспокойно лечили нейролептиками даже двести лет назад, а сейчас, вероятно, есть способы и получше… Правда, я сразу же отбросил эту догадку: раз подозреваю у себя паранойю, значит, ее у меня нет. Параноику невозможно доказать, что он болен.

И тут заиграл горн на побудку. Точнее, не совсем горн, скорее – динамик, и сама мелодия на горн походила мало – просто бодрая и жизнерадостная мелодия.

Я сел на кровати, пожелал доброго утра Олеко и понадеялся, что оно будет добрым и для меня.

Мы с ним быстро оделись, и тут он внезапно спросил:

- Слушай, Владиславо, а где твой галстук?

Вопрос на миг вогнал меня в ступор. И правда, у меня его ведь не было.

- Наверно потому, что я не пионер, - ответил я. – Видишь ли, меня не так давно из жидкого азота вынули, так что записаться в пионеры я попросту не успел еще.

- Ого! – удивился он. – И давно тебя заморозили?

- В начале двадцать первого века.

- Ни фига себе! А ты сам откуда?

- Из Минска. Ну почти.

Олеко пару секунд подумал и сказал:

- Но если ты из республики Беларусь – то ты, вероятно, должен был быть пионером еще до того, как тебя заморозили, разве нет?

В этот момент очень кстати раздался стук в дверь: у меня появилась лишняя секунда на раздумья.

В домик заглянул Электроник:

- Утречка, ребята!

- Утречка! – обрадовался я. – Элик, ты случайно не знаешь, я был пионером до того, как меня заморозили, или нет?

- Прямого указания на это в архивных документах нет, - ответил он, - но с вероятностью девяносто два и семь десятых ты был пионером.

- Хм… Откуда такая точность до десятых?

- В две тысячи восемнадцатом почти девяносто три процента подростков твоего возраста были пионерами. В принципе, эту вероятность можно немного повысить, потому что никакие обстоятельства, по которым ты мог бы быть не принят в пионеры, в документах не упоминаются.

- А ты сам не помнишь? – удивился Олеко.

- Не-а. Для меня в плане разморозки не все гладко прошло, хотя жаловаться грех. Но мое прошлое для меня – сплошное белое пятно.

- Сочувствую, - вздохнул он.

- Да ладно, - с показной беззаботностью отмахнулся я, - как сказал Элик, амнезия – замечательная штука. Ничего не болит, а впереди меня ждет масса интересных открытий…

- Ну теперь-то я хотя бы понял, почему ты одеваешься не в спортивную форму.

- Э-э… зато я не понял. Элик?

- Зарядка, Владислав, зарядка.

Я полез в «свою» сумку, нашел там спортивные шорты и футболку и переоделся.

Мы втроем пошли на зарядку, Олеко шел только с тростью, видимо, костыли ему уже не нужны, скорее всего, просто за компанию.

- А ты тоже из третьего отряда? – спросил он у Электроника, - а то мы не знакомы.

- Ну, можно сказать, что из третьего, хоть и не совсем, - ответил тот. – Я Электроник.

- Тот самый? – удивился Олеко.

- Ну да.

- То-то же я думаю, что где-то тебя видел. Ты вроде как… хм… гид Владислава?

- Это одна из моих функций здесь, - согласился Элик, - все-таки, за двести с гаком лет мир сильно изменился...

- Слабо сказано, - хмыкнул я.

На зарядку собралось добрых три сотни человек, все сплошь подростки тринадцати-шестнадцати лет, вместе со своими вожатыми. При этом с края площади я заметил и Аристарха Палыча, и с ним еще около десяти человек взрослых, мужчин и женщин, включая усатого повара, который, несмотря на хилый рост, вполне мог бы похвастаться не только джигитскими усами, но и ничуть не менее джигитскими мышцами. Взрослые делали зарядку в своем, так сказать, кругу, и каждый по своей программе. В частности, повар отжимался на одной руке и одной ноге, а какая-то девица лет двадцати с небольшим весьма зрелищно крутила на турнике «солнце».

Я поздоровался с ребятами, затем мы с Эликом пристроились в заднем ряду и я у него тихо спросил:

- А что, у нас тут строгий распорядок и зарядка обязательна?

- Зарядка уже давно такая же норма жизни любого современного человека, как чистка зубов и умывание, - ответил он, - и на людей, ее не делающих, смотрят с… непониманием.

- Вопросов нет, - ответил я и принялся повторять упражнения, которые показывал нам Аскольд.

Однако же, приучить миллионы людей делать зарядку… Нет, зарядка это хорошо и правильно, но ее тотальное внедрение – специфический звоночек. Вот прямо сейчас мы – триста человек – собрались в одном месте и делаем зарядку, и я поневоле вспоминаю Китай с его массовыми выступлениями, когда соберутся на площади тысячи, а то и десятки тысяч человек и давай в унисон поднимать вверх то белые листы, то красные. А с высоты все это выглядит, словно белое табло, на котором меняются красные патриотические и идейные надписи… Выглядит зрелищно, если понимать, что каждый «пиксель» этого табло – живой человек, действующий слаженно с остальными… Только вот Китай – это не та страна, где процветает свобода личности, для меня он всегда был страной тоталитарного режима с более-менее «человеческим лицом». Как, впрочем, и Советский Союз. И, надо думать, новый Союз – тот же тоталитарный режим. Территория в четверть земной суши и солдаты, тренируемые с пеленок, вроде Олеко… Взаимосвязь налицо, и мне это не нравится.

Но с другой стороны… Я вспомнил свое детство в типа демократической или не очень стране, сравнил с тем, что вижу сейчас… Сравнение все же пока что в пользу Союза.

И вообще, а чего это я удивляюсь?! Если тут уже давно обходятся без денег, если люди сознательно берут ровно столько, сколько им надо, хотя могут взять лишку – то тотальная привычка делать зарядку уже не выглядит чем-то особенным.

Разумеется, я подозреваю, что на самом деле все не совсем так, как сейчас кажется мне, более того, я просто-таки железно уверен, что Союз образца двадцать третьего века – совсем не такой, каким выглядит для человека из прошлого, который тут провел пока еще меньше суток, с учетом обвала…

Ладно, вне зависимости от моих дурных предчувствий, я пока просто не могу делать какие-либо выводы. Восемнадцать часов – слишком маленький срок для сколь-нибудь объективного понимания ситуации. Я пока просто буду вести себя как все, не выделяясь из толпы – и смотреть вокруг, мотая себе на ус. Как говорится, кто предупрежден – тот вооружен. И мучающие меня подозрения, вне зависимости от того, насколько я прав – это хорошо, ибо подозрительный ум – здоровый ум. А если мои наихудшие подозрения не оправдаются – так я буду только рад.

На завтрак нас кормили овсяной кашей с сосисками и свежими огурцами. Овсянка – далеко не самое любимое мое блюдо, но, во-первых, жизнь меня приучила не перебирать, во-вторых, «джигит», как я мысленно прозвал повара, приготовил ее очень даже неплохо. Сразу видно – спец. Вот гречку или плов готовить много ума не надо: они вкуснее овсянки, как ты их ни вари. А чтобы овсянка пошла легко и непринужденно – тут уже мастерство нужно. Хотя с сосиской и овсянка - плов.

Правда, мое отношение к овсяной каше разделяли не все. Когда мы расселись, за соседними столами начал рассаживаться четвертый отряд, и до моих ушей долетел знакомый голос, полный недовольства.

- Мразя овесена каша![4]

Нелюбительницей овсянки оказалась вчерашняя знакомая, Данка.

- Овсяная каша полезна для здоровья, особенно для растущего организма, - поучительно заметил один из пионервожатых, надо думать, вожатый четвертого отряда. У него светлая бородка и очки, не такой амбал, как наш Аскольд, но тоже явно дружит с железом.

- Да я и так здоровее некуда, даже слишком! – возразила Данка. – Вон его лучше овсянкой кормите, чтобы не падал от попадания мяча!

Конечно же, показывала она на меня. В зале раздались редкие негромкие смешки, но не ехидные. А я, надо думать, уже и тут обзавелся персональным врагом... Мне знаком такой типаж, причем гораздо ближе, чем хотелось бы. В детдоме я решал эту проблему кулаками, а потом и более жестким способом, но тут подобные методы неприемлемы, к тому же агрессор – внезапно девчонка. С другой стороны, если я молча схаваю ее выпад...

- А я овсянку ем и не жалуюсь, - весело отозвался я, - мне тоже хочется вырасти такой каланчой, как ты.

Мой ответный ход ненадолго поставил ее в тупик, а вместе с тем и всех остальных, кроме Аскольда.

- Каланча?..

- Пожарная башня, - сказал наш вожатый. - В старину на них сидел дозорный и наблюдал, нет ли в городе пожара.

Ситуация на этом внезапно сама себя исчерпала: снова негромкие смешки, теперь уже про девочку-каланчу, а сама Данка со вздохом сунула ложку в тарелку, какой-либо реакции на мою реплику не последовало. Кажется, мне надо срочно завязывать с детдомовским мышлением, тут явно не детдомовский социум, и моя привычка принимать любой вызов в штыки может сыграть со мной злую шутку, особенно если я буду видеть агрессию там, где ее на самом деле нет.

Аскольд, к слову, дал нам всем изрядную фору в плане поедания каши, затем взял себе добавки и умял ее быстрее, чем я добил свою порцию. В принципе, оно и неудивительно, без правильного здорового питания фиг накачаешь себе такую раму и бицепсы.

- Третий отряд, - сказал он, разобравшись с овсянкой, - доедайте, и собираемся на площадке возле столовой.

На выходе меня перехватил Электроник.

- Владислав, - сказал он, вынимая свою вилку из розетки, от которой заряжался, - какие твои цели, устремления и планы на отдых в лагере и на дальнейшую жизнь вообще? То есть, я и так их знаю, с тобой на эту тему беседовали еще когда ты в лаборатории «Криогеники» долечивался, вопрос в том, успел ли ты заново на эту тему подумать после обвала памяти?

Я почесал макушку.

- Ну, я так думаю, что мне надо немного освоиться, привыкнуть, разобраться с настоящей историей и с тем, что было, пока я купался в азоте, как-то договориться со своей ложной памятью… Ну и отдохнуть. Я, знаешь ли, никогда на море не бывал… Ну, точнее, не помню такого. А насчет дальнейших планов – даже не знаю… Мне, наверное, нужна какая-то профессия попроще, потому что ВУЗ двадцать третьего века мне точно не светит…

- Почему ты так думаешь? – приподнял брови Элик. – У тебя коэффициент интеллекта сто шестьдесят, между прочим. Здесь и сейчас это не так много, как в двадцать первом веке, но все равно более чем достаточно. Школьная программа, если что, сегодня мало отличается от той, что была двести лет назад.

- По правде говоря, я не готовился к поступлению, - признался я, - ставка моя была на какую-то профессию, которая была бы относительно простой и позволила бы не нищенствовать и не надрываться… Я думал либо насчет сварщика, либо электронщика, либо мастера по починке бытовых приборов…

- Вот насчет работы тебе точно преждевременно париться не стоит. Давай я обрисую тебе ситуацию с рынком труда, так сказать… Нынче принято работать, но не очень важно, где именно, потому что академик и сварщик берут еду, одежду и прочие вещи первой необходимости на одном и том же складе. И из-за этого на первое место выходит фактор личных предпочтений. Если ты мечтал ходить в море – идешь в морское училище. Если любишь работать своими руками, что-то создавать – хоть на фарфоровый завод, хоть сварщиком. А если хочешь открывать тайны вселенной – ВУЗ и любой НИИ на выбор. Параметр доходности работы канул в лету, потому каждый выбирает себе занятие по душе.

- Хм… А как тогда быть с непопулярными профессиями? Улицы кто метет? Киберы?

Элик покачал головой.

- Все куда проще. Непопулярные профессии на самом деле часто выбирают люди, увлеченные чем-то помимо работы. Например, один известный художник работает в каменоломне. Знаешь, почему он выбрал такой труд?

Я развел руками:

- Даже не представляю.

- Потому что смена в каменоломне два часа и при этом вполне годится в качестве альтернативы спортзалу. Куча времени на картины, понимаешь? Нынче принято быть многогранным и разноплановым человеком. Работа, хобби и спорт – три вещи, практически обязательные для каждого. Человек без хобби, будь то игра на скрипке или любительская радиоэлектроника – в глазах общества выглядит таким же неполноценным, как неработающий. То же самое касается спорта. У человека три обязанности перед обществом: труд, личностное развитие и физическое развитие. Это абсолютная норма, а любое отклонение – ненормально. Я как бы в курсе, что у тебя нет хобби…

- У меня на него не было времени, - признался я.

- Знаю, ты говорил. На самом деле, оно у тебя, может быть, и было, равно как и подготовка к поступлению в ВУЗ. Другой вопрос, что ты это забыл, но, может быть, тебе помогут вспомнить.

Тут на выход мимо нас потянулись позавтракавшие, мы пошли следом и Элик добавил:

- В общем, с кружками я тебя после ознакомлю – может, выберешь себе чего.

На утренней «летучке» Аскольд зачитал нам план на сегодняшний день: прямо сейчас у нас по расписанию пляж, занятия по плаванию, подвижные игры, солнце, воздух и вода, после обеда – кружки и свободное время. Лично я – обеими руками «за», полностью одобряю.

***

Всего одного раза на морском берегу вполне достаточно, чтобы влюбиться в море навсегда. Мне, по правде говоря, хватило пятнадцати минут, за которые я успел нахлебаться соленой воды, но такая малость была не в силах испортить первое впечатление.

Очень быстро выяснилось, что я не умею плавать, потому Аскольд взялся меня научить. Точнее, вначале это попытался сделать Марик, он даже показал мне, как плавать по-собачьи, но вожатый это сходу просек и прекратил.

- Нечего учиться фигне, - сказал Аскольд, - плавание по-собачьи – это самый худший стиль. Самый энергозатратный. Если учиться – то сразу правильно, нет ничего на свете хуже, чем вначале научиться неправильному, а потом переучиваться.

Где-то через час я вымотался до предела, но зато уже мог с гордостью сказать, что умею плавать брассом. Правда, пока что до того момента, как я начинаю хлебать воду, мне удается проплыть метров пятнадцать, но лиха беда начало.

Затем все, основательно накупавшись, разбились на четыре команды и принялись играть в волейбол на двух ближайших площадках, а самые уставшие, включая меня, поплелись под зонтики в тенек.

Тут я заметил в двадцати шагах Олеко, который тоже сидел под зонтиком и читал, в то время как четвертый отряд резвился в море и на бережке: их вожатый, судя по всему, устроил соревнования по плаванию на скорость.

- Здорово тут, - сказал я, садясь на соседний лежак, - так-то я первый раз на море, но мне здесь уже нравится.

- Ага, - согласился Олеко, переворачивая страницу, - правда, я привычный, каждое лето на море бываю, но все равно, море… это море.

- Печально, в этот раз тебе приходится сидеть в одиночестве, - посочувствовал я, - так бы ты показал тут всем, как надо плавать… Вас там, по идее, учат?

- Так я и показал, - усмехнулся Олеко, - не далее как позавчера. Выиграл на стометровке полкорпуса у Эдика, он в нашем отряде пловец номер два… Мне повязка плавать не мешает, а что нога… так в плане плавания оно даже к лучшему вышло: хотя бы напряженная борьба была.

- Фигасе ты пловец, - удивился я.

- Ну а что ты хотел? Нормальные люди занимаются спортом три-четыре раза в неделю, любители спорта – каждый день, а у нас знаешь какой распорядок? Подъем, тренировка, завтрак, занятия, тренировка, обед, занятия, тренировка, ужин, свободное время.

- Ох и жесть, однако!

- Ну это в вахты. Между вахтами мы живем как все. Но, как говорил Суворов, трудно в учении – легко на службе!

- Легко в бою, так он говорил.

- Знаю, только какие там бои? Мы последний раз воевали девяносто лет назад, если не считать австрийскую кампанию…

- Что за кампания?

- Да это шуточное название… Двадцать лет назад австрийцы вперлись в Чешскую Республику. Проломили Железную Стену танками, обстреляли холостыми выстрелами ближайший городок, а затем побросали свои машины и побежали обратно.

- Это как так?! – удивился я.

- Ну вот так. Через четверть часа подоспели штурмовики-конвертопланы – а танковый корпус, целых четыреста машин, просто стоит себе, люки открыты, и ни одного человека поблизости.

- Ну и нафига они это сделали?!

- А чтобы войну начать. Австрию тогда, вроде бы, лихорадило от экономического кризиса, к власти пришли не самые умные люди… Они надеялись, что мы нанесем ответный удар, захватим Австрию и сделаем из нее Австрийскую Республику… И они таким образом попадут в Союз без очереди, ага. Так что, сам понимаешь, этот цирк на войну не тянет. Не пострадал ни один человек, если не считать паники в городе, когда посреди ночи танки бабахать начали…

- Хм… и чем кончилось?

- Ну как чем… Пожгли мы их танки, потом раздолбали военные базы по всей Австрии. Не то что ни одного танка или самолета не оставили – двух кирпичей друг на дружке не осталось. Но базы были заранее покинуты, так как нашу тактику выбивать места дислокации все знают. Ну а потом мы ушли и оставили австрийцев в дураках и без армии, по сути. Танки остолопам не игрушки.

- А зачем было танки-то жечь? Можно же было себе оставить…

Олеко хмыкнул:

- И на кой нам их старье? У капов нет современных танков, понимаешь? У них нет ничего современного, что у них новейшее, то у нас давно пошло на слом. Мы обогнали их в военном отношении лет на сорок-пятьдесят минимум. И я уже молчу, что у нас тех же танков, самолетов и вертолетов больше, чем у всех капов, вместе взятых. Свои танки девать некуда. Шестьдесят тысяч танков, из которых пятьдесят тысяч на консервации, потому что танкистов на весь Союз – двадцать тысяч с чем-то. Прошла эпоха танков, да и с вертолетами та же история… Войны – в прошлом, нам воевать уже не с кем даже теоретически.

Я с трудом удержался от подозрительно-скептической гримасы: ага, ага, войны в прошлом, воевать не с кем, то-то же нынче у военных по три тренировки в день.

Тут мой взгляд случайно прошел мимо Олеко и упал на девочку, сидящую десятью лежаками дальше, тоже с книжкой.

Упал, да так и остался лежать.

Изящный профиль, хрупкая фигура, стройные ножки, точеная шея, густые волосы, собранные в хвост на затылке…

В общем, я спохватился, только когда Олеко негромко сказал:

- Это Кира из нашего отряда. Художница. Любит настольный теннис и не любит шумных, болтливых людей.

- Зачем ты все это рассказываешь? Мне-то какая разница? – я с незначительным успехом попытался оправдаться.

- Ты смотрел на нее двадцать секунд, молча и не отрываясь. И я подумал, что тебе это может пригодиться. – В его словах не было ни грамма насмешки или иронии.

- Да мне просто показалось, что я ее где-то уже видел, - нашел я, наконец, приемлемую отмазку.

Тут меня внезапно выручил звук клаксона.

- О, вот и мороженое подоспело, - обрадовался Олеко.

На пляж прикатило что-то вроде миниатюрного трактора и приволокло небольшой прицепчик. На тракторе гордо восседал «джигит» в соломенной шляпе с настолько широкими полями, что соперничать с ними в ширине могли бы только его усы, а рядом с ним – миловидная девушка лет двадцати двух.

Они, конечно, сразу стали центром внимания: куча народу, а это аж четыре отряда, ломанулась к прицепчику. И мне сразу вспомнился куплет Высоцкого из «Высоты»: «а мы все лезли толпой на нее, как на буфет вокзальный».

Олеко потянулся было за тростью, но я это пресек:

- Ты лежи, болезный, я тебе принесу.

- Клубничное! – напутствовал меня он.

- Сэр, йес, сэр!

- Сэрать тут не надо, сэры в Америке!

- Шучу же, камрад.

Я отстоял очередь, которая, впрочем, шла очень быстро: взял вафельный стаканчик, подставил под один из краников, шлепнул туда густого мороженого, затем под второй краник – оттуда шлепается шарик мороженого. Готово. Мое объяснение, что вторая порция нужна для хромого товарища, не понадобилось: многие брали по две-три порции, видимо, спецом для них на борту прицепчика висело напутствие кушать медленно. Я обзавелся двумя стаканчиками, с клубничным мороженым для Олеко и ананасово-вишневым для себя, и пошел обратно.

Чем дальше, тем больше мне тут нравится, факт. Господи, пожалуйста, пусть лучше у меня будет паранойя, чем что-то не так с этим местом.

Мы умяли мороженое быстрее, чем оно успело растаять… Хорошее мороженое, особенно с точки зрения того, кто в последний раз ел его три года назад.

Сил и желания что-то делать у меня не было, но спать в теньке зонта пока тоже не тянуло… Хм. А не взять ли мне и себе книжку? Ведь теперь я могу абсолютно не париться насчет будущей профессии: в самом-самом-самом худшем случае тоже пойду в каменоломню, коль даже художникам это не зазорно. Точнее, париться придется, но уже по другой причине: раз тут меня прокормит любая работа, то выбор теперь будет в том разрезе, чем я сам хотел бы заниматься, и это хорошо.

Ну а в краткосрочной перспективе я лишаюсь тяжелого бремени и теперь располагаю кучей свободного времени, которое могу потратить не только на полезные вещи, но и на приятные. В том числе на то, чтобы посидеть и почитать книжку.

Но тут я забыл о книжках и библиотеках, потому что на пляже появились те самые двое ребят с подводной лодкой.

К слову, они сразу приковали к себе не только мое внимание: стоило «подводникам» расположиться со своим оборудованием у кромки воды, как вокруг на почтительном расстоянии – метра два, чтобы не мешать – собралась целая толпа зрителей.

- Быстро же они свою подводную лодку починили, - заметил я. – Надеюсь, в этот раз она у них не утонет, как вчера… Тут есть судомодельный кружок?

- Наверное, есть, - пожал плечами Олеко, - но Иван и Ярик – кибернетики. Аппарат собирали не они, их профиль – начинка, электроника, микросхемы, алгоритмы и так далее.

- Хм… Это что-то вроде подготовки к соревнованиям, где целая куча кружков работает над какой-то неслабой моделью?

Олеко кивнул:

- Нечто в этом роде. Этот проект разрабатывается, если не ошибаюсь, гомельским домом пионеров. И это вовсе не модель.

- А что?

- Прототип. Автоматический подводный аппарат для поиска жизни на Европе.

Я несколько раз прокрутил фразу в голове, и с каждой прокруткой она ужасала меня все больше. Неужели?..

- А что это у тебя так лицо вытянулось? – озабоченно спросил Олеко.

- А… с Европой что приключилось-то, раз там уже и жизни нет?

Теперь лицо стало вытягиваться у него – а затем внезапно Олеко начал негромко смеяться.

- Ой ты даешь, Владиславо! Европа – это спутник Юпитера, на котором есть жидкая вода. Туда планируется отправить миссию для поиска жизни – вот Иван и Ярик готовят для этого плавающий зонд.

- А, понятно, - кивнул я, хотя мне на самом деле хотелось сказать что-то типа «хорош гнать».

Ну серьезно, два школьника готовят межпланетную экспедицию? Это у Кира Булычева в его «Сто лет тому вперед» школьники спутники запускали: ему ведь надо было как-то показать фантастическую продвинутость будущего мира. При этом он, будучи писателем, фокусирующимся на людях, а не на научной стороне вопроса, совсем забыл, что если даже когда-то уровень развития и позволит школьникам проводить практические занятия по запуску спутников, то в околоземном пространстве скоро будет не протолкнуться от этих самых спутников.

И тут заиграла мелодия, приглашающая на обед.

***

В этот раз нас кормили рисовым супом на первое и сырниками в сметане на второе. На десерт к чаю предлагались булочки, но мне хватило и без них. Точнее, я попытался, из-за инерции детдомовского мышления, впихнуть в себя еще и булочку, и эта затея оказалась удачной где-то на пятьдесят процентов, а вторую половину уже придется доедать через силу… Но не выбрасывать же? Вкусная.

Выручила меня Майя, которая предложила после обеда во что-то поиграть, подвижное или настольное, и начала интересоваться, кто во что горазд. В результате обед чуток затянулся на чайном этапе, и я смог спокойно посидеть в надежде на то, что через пару минут булочка влезет без насилия над моим желудком.

- Не-не-не, только не волейбол, - сказал Марик.

- Вы в него в противогазах играете? – догадался я.

- Ага… Постой-ка! А откуда ты знаешь? Я никому не говорил, где я учусь!

- Аристарх Палыч обронил, когда мы с ним… - сказал я и едва не осекся.

Что дальше сказать? Мне не стоит выдавать, о чем мы с ним на самом деле беседовали, но… что, если и это проверка?! Что, если Марик на самом деле знает, кто я такой, и имеет задание вывести меня на чистую воду, заставив солгать?! Все это мелькнуло у меняв голове со скоростью молнии.

- …обсуждали специфику этого лагеря и причины, по которым я попал именно сюда.

Фух. Вроде бы я очень быстро подобрал ответ, осечка почти незаметна.

- А лагерь что, особенный?! – почти хором удивились Майя и Вика.

- Ну да, - спокойно пожал плечами я. – Вы в курсе, что в этом лагере не только Электроника изобрели? И Ваня и Ярик из четвертого отряда со своей подлодкой для поиска жизни на Европе тут не исключение, а правило?

- Ух ты, а я и не знала! – сказала Лена. – Слушайте, ребята, а кто из вас чем таким особенным занимается? Я иногда стихи пишу, но даже и не думала, что это что-то такое ну прям особенное…

- Было б это не особенное – стихи писали бы все, - заметил Петр, - я вот не могу рифмы подбирать, хоть убей. Ну, могу, но на уровне «палка-селедка».

- А чем ты занимаешься?

Вместо ответа Петр вручил Лене сделанную из салфетки розу, и будь я проклят, если увидел, как эта роза вообще оказалась в его руке.

- Вау! Да ты же фокусник! Бис! Еще фокус покажи!

Петр достал из кармана колоду карт и сказал сидящему возле меня Виталику:

- Сейчас я покажу тебе карты, а ты выбери какую-нибудь одну и запиши, только мне не показывай.

Карандаш нашелся у Лены. Виталик приготовился записывать, заслонив салфетку рукой от Петра, а тот начал быстрым потоком пересылать карты из руки в руку так, чтобы мы видели масть. Я выхватил глазами семерку черв.

- Записал свой выбор?

- Записал, - подтвердил Виталик.

Петр небрежным жестом рассыпал карты по столу рубашкой вверх.

- Итак, сейчас я угадаю, это… - и он не глядя выдвинул на середину стола одну карту.

В тот момент, когда он собрался перевернуть ее, я прижал карту пальцем, не давая сделать это. На мне сошлись непонимающие взгляды.

- Семерка черв, - сказал я и перевернул ее сам.

- Эй, а как ты узнал?! – опешил Виталик, - я тебе не показывал, что выбрал!!

- Фигасе, и ты тоже фокусник! – опешил Марик.

Я улыбнулся:

- Виталя ничего не выбирал, на самом деле. Петр выбрал карту за него и за меня заранее. Показывать этот фокус надо так, чтобы карты видел только один человек. Если видят и выбирают карту двое, то по одному и тому же «выбору» становится ясно, что на самом деле никакого выбора не происходит. Карты показываются таким образом, что зритель выбирает именно то, что хочет фокусник.

- Хм… Петруха, давай еще один фокус!

Петр подозрительно покосился на меня, но затем выбрал из колоды восемь карт и показал нам: четыре туза и четыре черные карты, две пятерки и две четверки. При этом тузы он держал в одной руке, остальные карты – в другой. Затем он разложил тузы на столе, один лицом вверх, остальные – лицом вниз.

- Итак, вот наши четыре туза, и вот с этим будут сейчас происходить интересные вещи… А это – мелочь, - сказал Петр и продемонстрировал четыре черные карты, ловко их перелистывая.

- Ты уже подменил одного туза, - сказал я.

- Да блин! Ты и этот фокус знаешь?!

Я покачал головой:

- Первый раз в жизни вижу. Просто только что пятерку пик ты показал два раза, а пятерку крест – не показал.

- М-да, - вздохнул Петр, - над техникой мне еще работать и работать. То ли я медленно все делаю, то ли у тебя слишком хорошая зрительная память…

- Это называется критическим мышлением, – ответил я. – Я был настороже, потому что ты показывал карты перелистыванием и ни разу не показал четыре карты одновременно. Можно было просто раздвинуть карты веером, но раз ты пустился в ловкие манипуляции – одна карта уже заменена. Но не огорчайся, техника безупречна, сам факт подмены я не заметил, а просто вычислил по твоему поведению.

- Владислав, теперь ты покажи фокус! – потребовала Майя.

- Ну ладно. Давай сюда колоду. – Я ее перетасовал, затем развернул в веер рубашками вверх и предложил: - Вытащите одну карту, но не смотрите.

Майя выдернула из колоды карту.

- Отлично. Теперь мы проверим нашу с вами фотографическую память. Я разверну карты лицом вверх и мы просмотрим их, пытаясь понять, какой карты не хватает.

За несколько секунд карты лицом вверх перекочевали из левой руки в правую.

- Итак, кто-нибудь уже знает, какой карты не хватает? Не знаете? А я попробую угадать… Восьмерка пик.

Петр перевернул карту: это действительно была восьмерка пик.

- Это невозможно! – чуть ли не завопил он. – Ты не мог сделать этот фокус на моей колоде без подготовки!!

Я приподнял бровь:

- Почему?

- Потому что секрет в раскладке колоды на две попарно по цвету и номиналу, а ты этого не сделал!

- А тебе не приходило в голову, что я сделал фокус другим способом?

- Это каким же?

- Фотографическая память и скорость счета карт. И никакой ловкости рук, я ведь вообще-то не фокусник.

В самом деле, не рассказывать же о моих былых намерениях стать карточным шулером, не воплотившихся из-за серьезной травмы руки.

Тут другие пионеры понесли к посудоприемнику свои тарелки, мы допили чай, и половина булочки уместилась в желудок без особых проблем.

- Так во что мы поиграем? – напомнила Майя.

В футбол, помимо меня, не играл никто, да и оба кадета – Виталя и Марик – явно не горели желанием играть в любые игры с мячом. К тому же Марик резонно заметил, что играть будет неинтересно, нам с ними и им с нами.

- А давайте в прятки, - предложила Вика.

- Прятки?

- Ну да. В лесу, например. Лесок севернее нас, чисто между прочим, находится на территории лагеря.

- Ой, а давайте! – отозвалось сразу несколько человек.

Коля и Миша отказались: у них имелись дела поважнее. Выяснилось, что оба – радиолюбители, и у них есть своеобразное хобби: связываться с кем-то за «железной стеной». Оба привезли с собой в качестве багажа разобранную любительскую станцию и надеялись доработать ее в лагере, а заодно попытаться «дотянуться» до Греции или Турции.

Вместе с ними потянулась по кружкам большая часть отряда и в итоге нас осталось не так уж и много.

- Ну и ладно, для пряток много людей – тоже плохо, - сказал я, - иначе процесс поиска и запекивания превращается в цепную реакцию.

На выходе меня уже подстерегал Электроник, но, узнав, что я собираюсь играть в прятки, сказал:

- Тогда я пошел к кружкам. Как наиграешься – ищи меня там.

- Лады.

Когда мы у столовой обсуждали правила, к нам подвалила еще одна группа ребят, в которой я сразу заметил Данку и Эдика, а с ними – парень по имени Сергей и две почти одинаковые девочки – Амадея и Амальтея.

- Красивые имена, - заметил я, - честно говоря, никогда раньше таких не встречал.

- Это потому что родители – композиторы, - пояснила Амальтея, - Мадю назвали в честь Моцарта, а мне созвучное имя нашли в мифах древней Греции.

Мы все быстро перезнакомились. Эдик попытался найти среди нас любителей футбола, но его ждало разочарование.

- Ну как обычно… Владислав, ты с нами?

- Может, вечерком? Мы просто в прятки в лесу надумали…

- А давайте мы с вами? – предложила Данка.

- Да мы не против, - ухмыльнулся я, - вот уже и ясно, кто искать будет.

- Я, что ли?

- А как иначе? Тебе-то вряд ли будет просто спрятаться.

Данка посмотрела на меня, как Ленин на буржуазию:

- Да ты, вообще-то, не меньше меня ростом!

- Шучу я, шучу.

Мы двинулись всей толпой к леску и Марик заметил:

- Кстати, как так, что лагерь называется «Поющие сосны», в то время как лес на его территории лиственный, а сосны – за пределами?

- А как ты хотел, чтобы он назывался? «Шелестящие дубки» или что-то еще?

Лесок на территории, в общем-то, был скорее рощей или лесопосадкой, обширной и не очень упорядоченной, но при этом достаточно старой: отдельные деревья были настолько титаническими, что обхватить их можно было бы только втроем или вчетвером. Лет, наверное, сильно за сотню. То ли лагерю много больше ста лет, то ли роща стояла тут и раньше.

Мы остановились у крайнего домика и Данка всех нас пересчитала нехитрой считалочкой по-болгарски. Искать выпало Марику, он стал лицом к стене и начал считать до ста, а мы прожогом кинулись в лес.

В общем и целом, условия были сильно на стороне ищущего: под густыми кронами полумрак, а мы все в белых рубашках… Надо бы схитрить.

Правила просты и незамысловаты: выигрывает тот, кто сможет незаметно пробраться обратно к домику, но пробираться разрешено только после того, как ищущих станет не меньше пяти. Ищущим же достаточно увидеть игрока и назвать его имя, чтобы поймать, но это правило не действует на пространстве между лесом и крайним домиком.

Как поступил бы я, будь я ищущим? Я нашел бы вначале троих, вернулся бы с ними обратно к началу рощи, а затем, рассыпавшись цепью, прочесал бы все от края до края, чтобы не дать никому проскользнуть. Впрочем, на этот простой план у меня есть контрплан, такой же простой в теории, но несколько сложноватый в реализации.

Первым делом я снял рубашку и остался в темно-синих шортах и серой футболке, чтобы быть менее заметным. Сначала надо прятаться и выжидать момента. Пойманные будут называть свои имена, становясь другими искателями, и когда их наберется пять вместе с Мариком, настанет время для обманного маневра. Подходящее дерево с кустами и довольно высокой травой я присмотрел, кусты не особо густые, как раз то, что надо. Я повешу на кусты рубашку так, чтобы она просвечивала. Темные кусты, белая рубашка – искатель ее, конечно же, заметит. Он двигается к дереву, не спуская глаз с кустов, и проходит мимо меня, а я буду смещаться вокруг другого дерева, за которым спрячусь, главное не зашуметь… И, оказавшись позади, я тихонько двинусь обратно. Если повезет – проскользну.

Однако на деле все получилось сложнее. Рядом со мной, метрах в пятнадцати, спрятались Амадея и Амальтея, мало того, что вдвоем, так еще и спрятались плохо. Их найдут просто на раз – ну а они-то уже знают, где я… Непорядок. И я демонстративно двинулся вглубь рощи, намереваясь сделать круг и незаметно вернуться с другой стороны, но уже незаметно для двойняшек. Тем временем прозвучали голоса Данки и Сергея – их нашли очень быстро. С Данкой – ну словно в воду глядел. Вскоре попался и Петр, а за ним с очень коротким интервалом – Майя и Вика.

Дело начало пахнуть керосином: слишком много искателей. Еще чуток промедлить – и ими будет кишеть весь лес.

Тут мой взгляд упал на толстое старое дерево, и я заметил в стволе черную дыру.

Дупло!

Я с детства был неравнодушен к дуплам деревьев: в дупле Дубровский прятал послания своей возлюбленной, в нескольких сказках в дуплах герои прятали сокровища и сами прятались, в дупле один пират заныкал свою карту, в дупле партизаны прятали оружие и патроны… В общем, если я видел дупло – у меня начинался лютый свербеж, я просто не мог туда не заглянуть. Неумолимая статистика, вещающая, что в дупле можно что-то найти только в сказке, меня совершенно не обескураживала.

Как назло, вскоре впереди показался Петруха, причем пер он прямо на кусты, где я затаился, и постоянно вертел головой. Подойдет ближе – заметит.

На этот случай у меня тоже имеется трюк. Толстый сучок, подобранный по пути, бросаю легким движением в сторону, пока Петр смотрит в другую сторону. Шелест в соседних кустах, наживка проглочена – пора!

Мне повезло выбраться из укрытия совершенно бесшумно, словно у меня в прадедах Чингачгук числился, через десять секунд я уже сидел за толстым деревом. Пока пронесло, но надо понять, не идет ли кто-то следом за Петром.

А дупло надо будет потом осмотреть, только мне еще фонарик понадобится, потому что в роще полумрак, в дупле еще темнее, вслепую руку совать – идея так себе, можно в птичьем гуано перепачкаться, а может там и змеючка какая обитать…

Где-то в другом конце рощи прозвучал голос Лены – вот и ее нашли. Так, пора мотать обратно в лагерь!

И тут меня кто-то деликатно постучал пальцем по плечу, я чуть не подпрыгнул от неожиданности.

Позади в одном шаге стоял Марик.

- Попался, - сказал он.

- Ну ты даешь, - оторопел я, - так беззвучно… Как же так?

Он пожал плечами:

- Вообще-то, я будущий разведчик.

Я со вздохом покачал головой и прокричал свое имя. Ну, кто не спрятался, я не виноват…

В общем, нашли мы всех, кроме Виталика. Марик очень толково организовал поисковый процесс, выскользнуть не смог никто, но вот Виталя как в воду канул. Я лично шел вдоль ручья, поглядывая на оба бережка – вдруг следы оставит, если надумает по воде двигаться… Но все было тщетно.

Прочесав лес в четвертый раз, мы решили сдаться и позвали его, Виталик откликнулся, уже со стороны лагеря.

Мы нашли его у домика, довольного и с ног до головы мокрого.

- Ах ты ж лис! – возмутился Марик. – Мухлевщик!

- Я мухлевщик?! – возмутился в ответ Виталик. – Правила не запрещали прятаться в русле ручья!

- Виталя, ну мы же на каникулах, это игра, а не учения! Ты бы еще адаптивный камуфляж надел! Я – еще ладно, но по отношению к остальным это было точно нечестно!

- Э, Марик, ты завязывай про нечестность, - урезонил я его, - сам-то по лесу шатался, аки призрак, я тебя не заметил и даже с одного шага не услыхал, честный ты наш.

Марик ухмыльнулся:

- Ну так это, того, привычка… У нас в учебке порядки, кхм, такие… Ночью в туалет пошел – коридор темный, и в этом коридоре сержант-инструктор… с мячом для большого тенниса. Не дай бог шумнешь… Прилетает на звук так, что после прилета уже и в туалет не надо.

Мы дружно засмеялись.

Да, мне тут с каждым часом нравится все больше.

***

[1] Персонаж говорит по-болгарски.

[2] Персонаж говорит по-болгарски.

[3] Примечание для техреда: внести слово в паспорт для корректора. Персонаж употребил болгарское слово.

[4] Ненавижу овсяную кашу! (болг.)