Союз - Аполлон (1975г. Playboy / 50 лет стыковки)

Словно серая пелена окутала небо, скрывая первые лучи солнца. Понедельник, хмурый и неприветливый, словно неохотно пробуждался от сна, тяжело вздыхая прохладным ветром. Утро, ещё не успевшее стряхнуть с себя остатки ночной тишины, звучало приглушённо, как недосказанная фраза.

Солнце, раскаленное добела, безжалостно обрушивало свои лучи на Лос-Анджелес. Город, словно гигантский очаг, пыхтел жаром, асфальт плавился под ногами, а воздух дрожал, искажая контуры зданий. Понедельник, тяжелый и знойный, напоминал о себе неприятным липким ощущением на коже. Впереди маячил холодильник, обещающий хоть какое-то спасение от пепелища знойного дня.

Неумолчный гул ящика, работающего без перерыва, словно пульс, отмерял время в напряженной атмосфере ожидания. Вторая неделя — и воздух пропитан треском новостей о грандиозном событии: Союз и Аполлон, две космические птицы из разных миров, готовятся к встрече. Словно долгожданный вдох после задержки дыхания — состыковка! Прорыв, ощутимый всем телом, открывающий новую главу в истории человечества.

Телефон вибрировал без усталости, вторя гулу в моей голове, но рука словно приросла к столу. Брать трубку не было никакого желания. Выходные, призванные дать отдых, превратились в сплошной поток новостей, навязчиво льющихся из телевизора. "Великое воссоединение в космосе" — эти слова, бесконечно повторяемые дикторами, уже начинали вызывать раздражение. Хотелось тишины, покоя, возможности хотя бы на минуту отключиться от всеобщей эйфории.

Аппетит пропал напрочь. Телефон звонил с упорством отбойного молотка, разбивая голову на осколки. Сдавшись под натиском непрекращающейся трели, я с обреченным вздохом потянулся к трубке.

— Алло, алло, Джим, Джим, ты меня слышишь? Ты ещё спишь? Давай в офис, давай в офис, Джим, тут просто классная идея, Джим, ты спишь, Джим?

Я молчал. Глотающее, давящее молчание. Ни звука.

— Джим! Джим! Джим, это ты?

Я тяжело вздохнул прямо в трубку.

— Да, Майк, да, я слышу тебя, Майк. Скоро буду, скоро буду, Майк.

— Джим! Джим! Давай, всё, мы тебя ждём!

Как я смог хоть, что то произнести? Голос, хриплый и надтреснутый, словно старая скрипка, поведал о мучительной засухе, опустошившей ротовую полость после ночных возлияний. Язык, словно пересохший лист, беспомощно прилипал к нёбу, взывая о спасительной влаге. Жажда минералов, словно знойная пустыня, требовала своего немедленного утоления.

Дверь холодильника, словно врата в оазис, распахнулась, открывая взору скудные запасы. Среди безмолвных рядов продуктов внимание привлекла лишь бутылка с холодной водой, тонкие ломтики лимона в которой намекали на хоть какую-то возможность спасения. С жадностью путника, изнывающего от жажды, схватил пол-литровую бутылку и, не отрываясь, осушил ее до дна. Спасительная влага, словно живительный дождь в пустыне, пролилась по иссохшему горлу, принося долгожданное облегчение, отгоняя мучительных жаб похмелья.

Взор, затуманенный похмельем, упал на блестящие ключи от машины. Однако, мелькнувшая мысль о вождении была тотчас же отброшена – разум, пусть и с трудом, но все же понимал всю безрассудность этого поступка. Оставался один вариант – такси. Но даже простая мысль о том, чтобы прикоснуться к телефонной трубке, вызывала волну отвращения и бессилия.

Ища спасения от огненных объятий похмелья, погрузился в ледяные струи душа. Время остановилось. Десять минут стоял неподвижно, словно статуя, под ледяными каплями, пытаясь сквозь туман воспоминаний уловить отголоски вчерашнего веселья, воскресить в памяти радостные возгласы и чувство удовлетворения от бурной ночи.

Выходя из душа, услышал настойчивый звонок телефона. Но в этом водовороте похмельной апатии звонок не вызвал ни малейшего интереса. В тот момент все желания и потребности сводились к одному — покинуть пределы жилища.

Не тратя времени на долгие раздумья и выбор одежды, набросил на себя пляжную рубашку, украшенную яркими ананасами, и хаки штаны, дополненные лёгкими сандалиями.

Выйдя на дорогу, понуро опустил голову и, едва шевельнув рукой, вытянул ее в привычном жесте. Произнести даже короткое слово такси казалось непосильной задачей.

Спустя всего несколько секунд кто-то окликнул его: — Эй, чувак, такси надо? Или что руку поднял? Ты едешь? С трудом поднял голову и, посмотрев в сторону говорящего, пробормотал: — Да, да, сейчас еду.

В такси оглушительно орало радио «Свобода Америки». Этот поток информации, обрушившийся, подобно удару молнии, пронзил воспалённое сознание, словно паучьим перепонком, облепляя и сковывая мысли. Попросил таксиста сделать потише.

Да, понимаю тебя, братец. Столько шума сейчас из-за этого космоса! Тут на Земле дел невпроворот, проблемы нерешённые копятся, а нам ещё космические подкидывают, состыковки эти… Голова кругом идёт, братец! А ты как к этому относишься?

Честно говоря, я сейчас вообще не думаю. Да и думать мне тяжело.

Ну вот я и говорю, у нас тут своих проблем выше крыши: безработица, неравенство, вообще всё, что ни происходит – просто ужас! А нам про какой-то космос толдычат. Ты только послушай, что по радио несут!

Хорошо, можем ехать. Я готов.

Всю дорогу этот нескончаемый поток информации просто сводил с ума. Таксист без умолку трещал, радио орало, ещё и он сам постоянно что-то выкрикивал. В голове образовалась такая каша, что хоть святых выноси!

Дорога была настолько отвратительной, что промелькнула как один кошмарный миг.

Выбравшись из такси, я посмотрел на высотку и подумал: — Какого чёрта мне туда идти? Подниматься, думать, работать... Совсем не хочется. Но деваться было некуда.

На входе меня, как обычно, встретил консьерж Карли, распахнул передо мной дверь, и... меня обдало волной тяжелого, сладковатого аромата, навевавшего мысли о сексе и разврате.

Ребекка неслась ко мне – то ли плыла, то ли бежала, я даже не разобрал. Глаза огромные, улыбка ослепительная, будто чудо какое во мне увидела.

– Джимми, Джимми! Мы все тебя ждем! Еще в четверг, еще в четверг они встретились! У Хью! Грандиозные планы! Джимми, Джимми! Все только тебя и ждут! Модели уже готовы! Где же ты был, Джимми? Еще в четверг! Столько идей!

Она всё тараторила и тараторила без передышки, слова путались у меня в голове, не складываясь в смысл. В какой-то момент я поднял большой палец к её губам и спокойно прошептал: — Дай мне воды.

– Джимми, Джимми, послушай… Подожди, Ребекка, дай мне воды. Просто дай воды. Где, черт возьми, вода? Все уже в студии, всё обсуждают, модели готовят! Ты понимаешь, что происходит?!

– Да, да, понимаю. В четверг, космос, стыковка, грандиозные планы... Дай мне воды!

– Ну, наконец-то! – раздался голос сбоку. – Джим, где ты пропадал? Ты что, с пятницы гуляешь? Тут столько всего происходит, столько всего! Пытаемся дозвониться… Ты где был?

– Не шуми Майк, и так голова раскалывается.

– Какая голова, Джим, ты о чем? Давай быстрее! – и он потянул меня за руку.

Всё уже давно готово. Свет выставлен, Пёрли приехал. Подобрали семь моделей: четыре девочки и три мальчика. Нужно ещё фотографов утвердить. Декорации разные есть, вариантов много. Все только тебя и ждут, Джим, пойми! Лучше тебя, креативщика, нет. Изабелла там уже на всех орёт – фотографии нужны. Все тебя ищут! Мы примерные снимки сделали, тебе нужно посмотреть, Джим.

Возле меня жужжали, словно две пчелы, Ребекка стилист и Майк редактор. Через мгновение к ним присоединилась Тереза отвечавшая за кастинг моделей. Подошел Пёрли корректировщик статей, и все они разом зажужжали у меня в голове. Я пытался собраться с мыслями. В какой-то момент увидел кулер с водой и просто направился к нему.

Пчёлы ни на минуту не отставали, словно я был намазан мёдом или чем-то сладким. Они двинулись за мной к кулеру, а я просто наливал воду и наслаждался этим простым удовольствием, утоляя приятную муку жажды.

А может, я просто напоминал какой-то цветок, пытающийся цвести и пахнуть, пусть даже перегаром. А вокруг столпились аллергики, которым плохо, но они всё равно тянутся ко мне.

Допив воду, я поднял указательный палец и, опустив стакан, произнес: — Итак, а теперь все по порядку. Съёмка началась. Сколько людей на площадке? Где костюмеры? Что уже отсняли? Что готово? Давайте посмотрим. Пойдемте, не спешите, всё по порядку.

– О, Всевышний, почему я не работаю охранником на кладбище?

– Ты о чём Джим? – удивленно спросил Майк.

– Да там народ самый тихий, – ответил я с мечтательной улыбкой.

Зайдя в фотостудию, я сразу заметил множество людей. Модели пили чай, фотографы что-то обсуждали между собой, повсюду висели декорации – всё было в рабочем состоянии.

Всё, кроме моей головы. Она всё никак не могла прийти в рабочее состояние.

— Есть какой-то уже материал? Я хочу взглянуть.

— Материал? — переспросил Майк. — У нас не материал, у нас горы материала! Но мы никак не можем выбрать лучшее. Вот, посмотри, — он подвёл меня к столу.

— Мы уже с вечера пятницы на ногах, работа идёт третьи сутки. Как только ты уехал, начался кипиш, а ты потерялся! Ты только посмотри, сколько проделанной работы!

— Майк, Майк, полегче, не шуми, дай собраться с силами.

— Так, так, посмотрим... Это — безвкусица. Тут — плохой макияж. Много ярких цветов. Так, а это что? Просто пошлятина. Так, тут никакой изюминки. Неплохо, неплохо, можно подумать. Так, так, а это? Какой-то цвет слишком яркий... Слишком тусклый... Так, что у нас тут? Не знаю, надо подумать.

— Так, а тут что у нас? Так-так... понятно, почему свет слишком яркий. Сделать тусклее. В космосе нет столько света, так все свет. Так, а это что? Что за чёрные мантии? Какие-то скафандры... Так, это лишнее. Меньше вещей, больше блестяшек каких-нибудь. Так, макияж, макияж... Так, позовите, пожалуйста, Фарго. Где начальник студии ? Где Фарго? Пусть он посмотрит какие-нибудь знаки или советские значки, что-нибудь такое. Пусть полазает на складе.

— Модели, так-так, выстроились, выстроились перед светом. Так, фотограф... Ну что за обнимание? Нет, это слишком просто. А это что такое? Да нет, уберите эти лишние декорации! Это какое-то излишество. Так, нам надо что-то... такое... соединяющая... какая-то лёгкость... Так, принесите мне пива. Я не могу, не могу собраться.

— Так, Дэйв, ты нам сразу не подходишь, друг мой. Сегодня не твои съёмки. Уберите с Кэтрин этот лифчик. Что это такое? О, Антонио, не маши своим агрегатом, спрячь его. Так, я не могу сообразить... Так, надо подумать, нужна какая-то лёгкость. Это же космос, невесомость! Так, 15 минут — перерыв.

— Джим, какой перерыв? Мы без перерыва! Уже сегодня вечером должны быть фотографии для номера! Джим, какой перерыв, ты о чём говоришь? Так, Майки, подожди... Ладно, где моё пиво? Так, ты подойди сюда. Так, что-то ему не хватает... а ну-ка сними трусы. Так, ну ничего, тело подходящее. И ты, вон там, модель! Да, так как тебя? Эльза? Неплохо.

— Фарго, дружок, нам надо что-то такое, более, так скажем, металлических тонов, может даже серебряное, что-то такое космическое, из чего созданы космические аппараты, такое лёгкое, но непринуждённое. Так, пусть фотограф поснимает, пусть они как-то поиграют... Нельзя подержаться за руки, или он её приподнимет, нужно что-то в этом роде посмотреть. Фарго, поищи, поищи! Нужны какие-то детали, пусть оголятся.

— После двух глотков освежающего пива я начал входить в полную роль своей работы. Так, ему надо полностью побрить грудь, ей побрить полностью низ, убрать лишние детали.

Меня окутал рабочий процесс, та самая идея, которая с утра ещё раздражала и звучала из каждого радиоприёмника и телевизора. Теперь я начал задумываться о том, как прошла эта великая стыковка «Союза» и «Аполлона». Мне нужно передать это, передать всеми красками. Это воссоединение, соединение чувств между двумя великими державами.

Только вот показать это надо между двумя людьми, между мужчиной и женщиной, всю прелесть, всю прелесть показать.

Как? Как прочувствовать эту ноту? Чего не хватает? Какие же детали нужны?

Фарго принёс различные наряды, трубки, какие-то подводные приспособления. Всё было не то, всё не так. Куча вещей, юбок, верхних накидок, босоножек, сапоги различного фасона.

Хм-м, Фарго. Ну, в принципе, неплохо, из этого что-то можно выбрать. Да, надо просто ещё посмотреть, я уверен. Позвони Луизе. Пусть пришлют всё, что есть у них на складах.

Фарго, человек самодовольный, улыбнулся, почувствовал какой-то прилив радости и высказался: — Ну вот видишь, Джим, извилинки-то у меня есть, работают всё-таки.

Я бы сказал даже, что у тебя избыток извилин, Фарго. А избыток извилин — это уже лабиринт, в котором, возможно, потеряться.

Я вижу, Джим, тебе полегчало, раз ты начинаешь язвить в своем стиле.

Джен, милочка, а ну-ка пройдитесь и покрутитесь, мне нужно оценить вашу пластику и грацию. Мне кажется, вы идеально подойдёте, но чего-то вам не хватает. Эмоций ! Наверно ?

Фотостудия гудела от напряжения, словно улей, потревоженный палкой. Джим, откинувшись на спинку неудобного стула, наблюдал за Джен сквозь прищуренные глаза. Его язвительное замечание повисло в воздухе, словно едкий дым. Она попыталась скрыть смущение за показной бравадой, но легкий румянец на щеках выдавал её с головой. Вспышки фотоаппарата, словно молнии, рассекали наэлектризованную атмосферу, фиксируя не только позы моделей, но и невидимую борьбу эмоций, развернувшуюся между Джимом и Джен. Воздух был пропитан сложной смесью раздражения, неловкости и… чего-то еще, что оба упорно отказывались признавать даже самим себе.

Опустил глаза и погрузился в раздумья, задумчиво просматривая портфолио моделей-мужчин. Съемки в стиле casual, строгие деловые портреты, брутальные образы – кадры мелькали перед глазами, но ни один не цеплял, не вызывал того самого ощущения, которое можно связать с космосом. Искал нечто особенное, ту неуловимую искру, которая смогла бы оживить задуманный образ. Время шло, а выбор так и не был сделан.

Майк, пойми, мне нужна особая атмосфера, легкость и невесомость, как будто мужчина и женщина – два корабля, встречающихся в бескрайнем океане. Что ты предлагаешь, Джим? Подвесить их на нитки и устроить фотосессию в воздухе? Нужны свежие идеи, а не банальные решения.

В студии воцарилась расслабленная, почти домашняя атмосфера. Фотографы оживленно обсуждали предстоящую съемку, делясь идеями и шутками. Модели, чувствуя себя комфортно и раскрепощенно, болтали и смеялись. Они расположились непринужденно: девушки сидели на коленях у парней, создавая ощущение интимности и близости. В воздухе витала легкая, беззаботная энергия.

Фарго рылся в куче реквизита, пытаясь отыскать что-то необычное, что могло бы оживить фотосессию и придать ей изюминку.

Ребекка оживленно беседовала со стилистами, жестикулируя и предлагая свои идеи. Она подходила к моделям, стараясь подбодрить их и создать более непринужденную атмосферу. Однако чувствовалось, что чего-то не хватает, какой-то объединяющей детали, которая связала бы все воедино и задала бы съемке нужное настроение. Как будто не хватало главной нити, на которую можно было бы нанизать все остальные элементы.

Фарго, явно в растерянности, нервно прохаживался по студии. — Я бы с куражом сыскал, но не могу, – бормотал он, – но что нам сделать? Не скафандры же на них надевать на них? Он раздраженно бросил пару космических перчаток на пол.

— Слушай, Фарго, я понял! – воскликнул я. – Нам не шлемы нужны, а что-то вроде шапочек пловцов, шлемофоны серебристых тонов, в тон перчаткам! Точно! И найди для Джейн сапоги. Такие же, понимаешь? Ну где, где я найду такие же сапоги?! Я начинал терять терпение. Да я не знаю! Закажи дизайнерам, пусть шьют, думают! Времени мало, надо что-то придумать!

В этот самый момент мой взгляд упал на Джейн, которая сидела на коленях у Сэма, и меня осенило.

– А ну-ка, Сэм, – обратился я к нему, – встань на одну ногу и придерживай Джейн за талию, чтобы она не упала. Пусть продолжает сидеть на тебе.

Все взгляды обратились сначала на меня, потом на Сэма с Джейн. Я резко повернулся к фотографам и закричал:

— Чего стоите?! Фотографируйте! Фотографируйте, говорю вам!

– Фарго! Где вещи?! Где шлем, перчатки, сапоги?! – завопил я, – Фарго, найдите мне Фарго!

Фотосессия начала набирать обороты. Я начал различать то, что хотел увидеть — слияние двух космических кораблей, двух обнаженных тел, мужчины и женщины. Стоп. Итак…Начали заново.

Воздух в фотостудии, густой от запаха лака для волос и духов, вибрировал творческой энергией. Гримеры, словно художники перед холстом, колдовали над лицами моделей, скульптурно выделяя скулы, придавая взгляду магнетическую глубину. Кисти порхали, оставляя за собой шлейф мерцающей пудры и аромат румян. Стилисты, с ловкостью фокусников, жонглировали тканями, драпируя фигуры в шелка и кружева, превращая обыденные вещи в произведения искусства. Модельеры, с прищуренными глазами и задумчивыми вздохами, следили за каждым движением, подмечая мельчайшие нюансы в посадке костюмов. Атмосфера напоминала улей, где каждый занят своим делом, но все движутся в едином, гармоничном ритме.

Подборка вещей, разложенная на столах и рейлах, поражала воображение своим разнообразием. Свет, льющийся из софтбоксов и прожекторов, мягко обволакивал моделей, создавая игру теней и бликов, подчеркивая красоту каждого изгиба тела. Вспышки фотоаппаратов прорезали полумрак студии, словно молнии, оставляя после себя запах озона и ощущение чего-то важного, захваченного на пленку. В воздухе царила атмосфера сытой, уверенной работы, где каждый кадр – шедевр, каждый взгляд – история, каждое движение – танец.

– Сэм, начинай приподниматься, держи Джейн за талию. Видишь её руки? Наслаждайся! – командовал я, не умолкая ни на секунду. – Сэм, протяни ей руку. Джейн, вперед, вытягивай правую ногу Сэм, еще выгибайся! Стой на одной ноге, второй держи её, добавь грации. Давайте, расслабьтесь, меньше напряжения!

– Отлично, стоп! Смотрим снимки, что у нас получилось. Повторяем всё то же самое, – объявил я. В этот момент ко мне подошла Ребекка с явным непониманием на лице. – Что мы делаем? – начала она, – Я не понимаю.

– Подожди минуту, всё поймёшь. Я вижу это своим взглядом, – ответил я, стараясь заверить Ребекку. – Фарго! – крикнул я. – Готовьте вещи серебряного фасона.

– Всё готово, Джим, – отозвался Фарго. – Всё давно готово.

– Отлично! Давайте, одевайте моделей. Скорее одевайте моделей!

На моделей нанесли лёгкий макияж. На Джейн надели сапожки серебристого цвета на высоком каблуке, перчатки и шлемофон, тоже серебристые. Сэмми дали только перчатки и шлемофон. Но чего-то не хватало, какой-то изюминки, небольшой, но важной детали.

– Слушайте, – задался я вопросом вслух, – а кто к кому присоединился? Настала тишина… но вы же все смотрели новости, все выходные только об этом и бубнили – В этот момент в фотостудию зашёл Хью. – Союз… Союз присоединился к Аполлону… – пробормотал он, глядя на меня.

Все обернулись и посмотрели на Хью.

Знаете, это чувство, когда смотришь человеку прямо в глаза, видишь его вопросительный взгляд, и ты как будто перезагружаешься, понимая всю его энергию, понимая, что он понимает тебя.

Нужно как-то выделить, подчеркнуть разницу между двумя моделями, мужчиной и женщиной. Показать, что кто-то из них – "Союз", а кто-то – "Аполлон".

Значит, Сэм будет «Союз», а Джейн – «Аполлон», и он присоединился к ней. Да, нужны ещё детали, чтобы это стало очевидно.

Хью смотрел на меня в упор и понимал, что во мне сейчас вертится необъяснимая головоломка.

Пока фотографы щелкали затворами, ловя в объективы мимолетные мгновения, а декораторы набрасывали композиции изменить фон, я все больше погружался в раздумья, пытаясь уловить неуловимое – чего же не хватает этой картине, этому моменту? Что нарушает гармонию, какая деталь ускользает от моего взгляда, словно капризная муза?

Хью, словно тень, бесшумно приблизился и, вглядываясь в мое смятенное лицо, произнес с едва заметной искрой в глазах: — Есть идея! Надо на шлемофоне, сбоку выжечь алым, как заря, трафаретную звезду. А на перчатке, ели заметно, но чтобы бросалось в глаза – СССР. Вот это будет настоящий прорыв! В его голосе слышалась уверенность, граничащая с фанатизмом, будто он только что открыл секрет мироздания.

— Хью, понимаешь, – продолжил я, нервно теребя край рукава, – если Сэм будет, так сказать, сливаться с Джейн, как я это вижу… Это же вызовет грандиозный скандал! Просто невероятный! Все будут говорить, что Советский Союз, извини за выражение, просто… взял верх над Америкой. Это будет выглядеть как… акт символического… доминирования. Мой голос дрожал от волнения, а в голове уже рисовались гневные заголовки газет и осуждающие взгляды.

Хью молчал. Долго, тягуче. На его лице играла загадочная, почти хищная улыбка. Все вокруг, затаив дыхание, смотрели на него, словно загипнотизированные. И вдруг, нарушив тяжелую тишину, он произнес с лукавой интонацией: — Скандалом больше, скандалом меньше… Мой журнал на этом и держится. На том, что мы умеем зажечь искру. Настоящий пожар! В его голосе звучала стальная уверенность и азарт истинного провокатора.

Я ответил ему неуверенной улыбкой. В этот самый момент Хью, словно подбадривая, положил мне руку на плечо и произнес с напутственной интонацией: — Действуй. Ты знаешь, что нужно делать. Его слова, простые и короткие, прозвучали как благословение и придали мне неожиданный прилив решимости.

Съемочный процесс затянулся глубоко за полночь. Студия, гудящая еще пару часов назад, как растревоженный улей, теперь наполнилась сосредоточенным молчанием, нарушаемым лишь шепотом и шуршанием. Под светом мощных софитов, отбрасывающих резкие тени, кипела работа. Шлемофоны, похожие на фантастические головные уборы из будущего, полировали до зеркального блеска, проверяя надежность креплений. Особое внимание уделялось перчаткам: каждая строчка, каждый изгиб должны были быть безупречны. Серебристые сапожки Джейн, сделанные на заказ, бережно начищали специальным составом, чтобы они сверкали под светом софитов, как драгоценные камни.

В самой студии техники колдовали над освещением, добиваясь нужной атмосферы – таинственной и футуристичной. Ассистенты бесшумно сновали туда-сюда, перенося оборудование, подготавливая реквизит. Фотограф, склонившись над камерой, в последний раз проверял настройки, бормоча себе под нос технические термины. В воздухе витало ощущение напряженного ожидания, смешанного с усталостью и предвкушением чего-то необычного. Ночь за окном сгущалась, а в студии, залитой искусственным светом, работа не прекращалась ни на минуту, приближая момент кульминации – начала съемок.

Все было готово. Лучи софитов, словно хирургические скальпели, рассекали полумрак студии, выхватывая из него блестящие детали костюмов. На шлемофонах и перчатках, отполированных до зеркального блеска, играли замысловатые блики. Оставалось самое главное – вдохнуть жизнь в эту тщательно подготовленную сцену. Джейн, словно невесомая, должна была парить в воздухе, притягивая к себе Сэма невидимой силой. Напряжение достигло апогея. В воздухе повисла тишина, предшествующая взрыву.

Поначалу было непонятно, к чему я стремлюсь. Я попросил Сэма сесть на стул. Джейн расположилась сверху. Они полностью обнажены. — Давай, Сэм, вставай, - скомандовал я. - И вытяни одну ногу. На одной ноге тебе нужно встать, вторую подсогни. Джейн, попробуй удержаться на нем. Сэм, вытяни руку вперед. Джейн, потянись к его руке, согнув ногу. Ты должен держаться. Джейн, представь себе полное наслаждение, словно он вошел в тебя. Вы состыковались. Я старался направлять их, добиваясь нужной композиции и напряжения в кадре. Фокус был на Джейн, ее лице, которое должно было выражать экстаз и единение с Сэмом.

Важно отметить, что сцена носила постановочный характер и была направлена на создание художественного образа, изображение сексуального акта придавало свою изюминку.

Сотни вспышек озарили студию за считанные секунды, словно рой светлячков в ночном лесу. На мгновение все замерли, парализованные ярким светом и напряжением момента. В этой застывшей тишине не было ничего лишнего, ничего, что могло бы нарушить хрупкую гармонию — только работа моделей, ловко удерживающих сложную позу, и бесстрастный щелчок затвора камеры. Я стоял позади, наблюдая за этим завораживающим действом, любуясь рождением красоты из света, теней и напряженных тел.

К пяти утра, когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь зашторенные окна студии, на жестком диске компьютера мерцало более тысячи отснятых кадров. Начался долгий и мучительный процесс отбора. Сначала из общей массы выделили сотню наиболее удачных снимков, затем, после тщательного анализа, число сократилось до тридцати. И наконец, после долгих споров и сравнений, осталось всего пять фотографий, безупречных с технической точки зрения и поражающих своей художественной силой. И все же… Чего-то не хватало. Какого-то неуловимого мгновения, искры, которая бы сделала эти прекрасные фотографии по-настоящему волшебными. Ощущение легкой неудовлетворенности витало в воздухе, словно недосказанность в конце захватывающей истории.

Хью задумчиво разглядывал один из снимков, тот, что казался наиболее удачным. Джейн на нем выглядела великолепно, но композиция все же казалась несовершенной: она словно просто сидела на Сэме, а нужно было передать ощущение единения, парения. Внезапно Фарго, молчавший до этого, взял фотографию из рук Хью и повернул ее на девяносто градусов влево.

– Вот, посмотри! – воскликнул он. – Теперь они действительно воссоединились! Она словно парит над ним, стыкуясь в невесомости. Это идеально!

– Может, добавить какой-нибудь звездный фон? – предложил он, вдохновленный собственной находкой.

– Нет, не думаю, – покачал головой Хью. – И так все понятно. Именно этот снимок и отправляйте.

В голосе его звучала окончательная уверенность. Загадка была решена, недостающее мгновение найдено.

Спустя сутки номер журнала появился в продаже. Эффект был подобен взрыву. Взрыву эмоций – восторга, недоумения, восхищения. Кто-то увидел в снимке вызов к победоносности СССР, кто-то – пронзительную красоту и хрупкость человеческих отношений. Грандиозного скандала, которого многие ожидали, не случилось. Напротив, в общественном сознании произошел своеобразный тектонический сдвиг. Фотография стала символом оттепели, окончания холодной войны между двумя мировыми гигантами. В воздухе повисло ощущение теплоты, наметившейся близости. Пораженные откровенностью культового журнала, люди не обращали внимания на детали. Главным было общее впечатление – смелое заявление о новой эре диалога и взаимопонимания.