Созданные

Отец всегда говорил “Вдохновение - это как любовь. Оно поглощает тебя полностью и не дает покоя”. Я не придавал никакого значения этой фразе, ведь сам отец “вдохновлялся” каждой своей натурщицей. Мне было пятнадцать, когда я понял - не одна женщина в мире не сможет “вдохновить” меня. Определенно это был юношеский максимализм и не самый хороший пример отца с его пассиями. Сидя на верхних ступенях лестницы в его студии и наблюдая за работой отца, я делал наброски в альбоме. Если отец воспевал женскую красоту, я же ее уродовал. Его картины и скульптуры всегда были наполнены светом и легкостью, он изображал только женщин: юных, взрослых, пожилых - все они были прекрасны. Из под моей же руки эти образы выходили сюрреалистичными и никак не тянули на романтичность. Я хотел изображать души, обличать самое порочное и самое скрытое.

Я искал себя, свой стиль, а отец смотря на эти картины только молчал и говорил, что у меня просто нет Музы. А я и не стремился ее искать.

Время шло, жизнь моя шла степенно: статус и состоятельность отца обеспечивала мне безбедную и свободную юность. После школы я ходил на уроки живописи, посещал мастер классы современных художников, ходил на выставки. Я буквально купался в творческой среде.

В таком спокойствии прошел еще один год, и вот я все так же сижу на ступеньках в студии отца. Он рисует с натуры очередную Музу, в этот раз могу отметить… Она действительно неплоха: видимо ей только-только исполнилось двадцать, светлая кожа с персиковым отливом, румянец на по детски пухлых щечках, мягкие изгибы тела, пышные формы, кудрявая рыжая шевелюра как ореол покрывает ее голову, пухлые ( явно свои) губы и озорной огонек в зеленых глазах. И на ней не было ничего, кувшин с имитацией текущей воды не в счет. Отец уже заканчивал работу, а я свой набросок. Вот только на моем листе эта прекрасная рыжеволосая бестия вместо кувшина держала свою голову, а кудри не пушились в кокетливом беспорядке, а извивались как змеи медузы Горгоны.

Спустя еще несколько минут девушка покинула студию, бросив беглый взгляд на меня с пренебрежением. Оно и понятно, я был абсолютно антиподом отца. Отец всегда был в хорошей форме и даже в свои сорок выглядел не старше тридцати пяти, возраст ему придавала только легкая небритость или борода, но на его популярность это не влияло. Черные густые волосы до плеч с легкой волной, такие же черные широкие брови и светло- голубые глаза, которые ярко контрастировали с темными волосами и оливковой кожей. Правильные черты лица и по-гречески благородная горбинке.

Я же… Я же подросток шестнадцати лет, долговязый ,конопатый, бледный, темно-рыжие непослушные волосы, вечно лезущие в глаза и темные зеленые глаза. Единственное что читалось во мне от отца - черты лица, а все остальное мамино. Но это только со слов.

Воспоминания о матери почти стерлись. Она ушла, когда мне было три года. Отец никогда не говорил куда и зачем она ушла, не говорил ни хорошего ни плохого. Все разговоры о ней были сухими и лишены деталей. В детстве я еще делал попытки разузнать о ней, найти фотографии, записи в доме, но все будто стерли и вычистили. Вывели как плесень.

Время неумолимо шло вперед и вот на пороге мое семнадцатилетние. В этот день мы как обычно с отцом были в его студии. Сегодня он не приглашал натурщиц, только проводил рутинные работы: подготавливал холсты грунтом, натягивал их на подрамники и упорядочивал свежие работы.

- Буквально еще двадцать минут и мы пойдем. - Сказал отец, вытирая руки тряпкой. Я только кивнул, но не сдвинулся с места. Мне и собирать нечего, только сидеть в ожидании отца. На вечер у нас был забронирован столик в тихом семейном ресторанчике недалеко от нашего дома. Никакого пышного торжества в честь меня не планировалось и приглашать мне было некого.

Друзей у меня было не много, да что скрывать, слово “друг” - я мог применить разве что к своему коту. Папино имя как прокладывало мне дорогу в будущее, так же мастерски отсекало от меня ровесников. С их стороны я казался напыщенным и смотрящим свысока папенькиным сынком, который рисует мазню. Отчасти так и было, я достаточно высокий.

Раздался легкий стук в дверь. Не дожидаясь просьбы отца, я уже шел открывать. Кого там нелегкая принесла… Первое что я увидел приоткрыв дверь - белый цвет. Поток белого как мел цвета, заполняющий пространство.. На пороге стояла девушка. От неожиданности я чуть не споткнулся, впуская гостью, невнятно бормоча что-то на подобие “Заходите”. Девушка словно плыла в студию, длинный подол платья полностью скрывал ноги, только ритмичное постукивание каблуков при каждом шаге отдавались по мраморному полу.

- О, Габриэль! Чем обязан? - Отец расплылся в своей привычной улыбке, которая сразу располагала любую особу женского пола.

- Томас, я к вам с одной интересной вещью. - Только теперь я решился оторвать взгляд от пола, девушка держала в руке небольшой чертежный футляр. Он выглядел совсем не презентабельно, выбивался из идеального образа обладательницы: потертый, местами облупившиеся кожа, когда-тот черный цвет походил больше на грязь.

От “Белоснежки” шла на удивление холодная и отстраненная аура. Я решился посмотреть на ее лицо. Я каждый день смотрел на разные женские лица: в студии, на улице, на учебе, но такое лицо я видел впервые…

Ее словно отлили из фарфора: миндалевидные глаза похожие на лисьи, обрамленные светлыми ресницами, точеные скулы, вытянутое лицо, тонкий нос и такие же тонкие губы подчеркнутые красной помадой. Пожалуй это был единственный цветной акцент. Длинные волосы переливались холодным бондом, таким же холодным был весь ее наряд: белое струящееся атласное платье в пол на тонких лямках, не облегало но и не скрывало точеной фигуры, на плечи накинут простой белый пиджак, на ногтях ни намека на лак. Рассматривая “статую”, глаз зацепился на тонкую цепочку на шее, украшало которую замысловатая подвеска, с красным камнем. Второе цветное пятно. Не знаю как я выглядел со стороны, но стоило мне пересечься с взглядом с ней ,на удивление ее глаза не были холодны. Она слегка прищурила глаза и обратилась в отцу, попутно открывая футляр.

- Как я уже сказала, у меня есть интересная вещь. Взгляни. - Легким движением девушка вытащила сверток и протянула отцу. Это явно была картина. Любопытство овладело мной, оцепенение прошло и я подошел ближе. Отец словно только вспомнил о моем присутствии и подозвал меня к себе.

- Ник, я думаю тебе тоже будет полезно на это взглянуть. - Поравнявшись с отцом, стал наблюдать как он аккуратно разворачивает картину. Это явно была она.

Это было не просто что-то интересное, это было древнее. Я смотрел в набор мазков и не мог понять, что я вижу. Но отец кажется понимал, его руки немного сжались.

- Это действительно достойно внимания. - Отец быстрым движением скрутил картину обратно и протянул Габриэль. Какое красивое имя. - Ты же еще не знакома с моим сыном. Николас, это Габриэль, она ювелир.

- Что же Николас, теперь мы знакомы лично. Я видела твои картины. - тонкая рука протянулась ко мне, я оторопел. Но пытался не подавать вида и пожал протянутую руку. Такая теплая и нежная.

Это была моя первая встреча с Габриэль.

Я был слишком юн чтобы понять - я влюбился.

С того дня мы периодически виделись. Мое восхищение росло с каждым днем как и мои чувства.

В день моего семнадцатилетние, Габриэль уже было двадцать пять. Она была дизайнером и владела собственной фирмой по изготовлению эксклюзивных ювелирных изделий. У нее уже было все: карьера, бизнес, деньги, имя, поклонники. Но она всегда была одна, только немногочисленные встречи с подругами.

Она все чаще стала появляться в нашей студии, а я все чаще стал писать картины. Габриэль приносила всегда что-то на показ отцу. Она так внезапно ворвалась в мою жизнь, но стала все плотней в ней укореняться. Она никогда не смеялась надо мной ,над моими словами и идеями, только говорила отцу “Том, смотри, скоро ты будешь в его тени”. Каждый раз я смущался и краснел как рак. Отец только с гордостью смотрел на меня и улыбался когда замечал мои взгляды на Габи. Со временем в своей голове я стал называть ее так. Это сокращение абсолютно ей не подходило, но делало ее такой близкой. Сколько бы времени в ее окружении я с ней не проводил, она всегда казалась мне чем-то божественным, чем-то чего я не достоин.

Так наступила моя новая жизнь, в которой нас было трое: я, отец и Габриэль. Между ними не было ни намека на романтику, да и он ни разу не рисовал ее.

Как-то я набрался смелости и спросил, почти спустя год, в день моего восемнадцатилетия:

- Габриэль, почему отец не напишет картину с тобой? - Я сидел на привычном своем месте, а Габи ступенькой ниже. За год я вытянулся и даже пошел в зал, теперь я был ее выше на голову и куда шире. Раздался легкий смех, заставивший оторваться меня от наброска.

- О Ник, ты хочешь увидеть меня обнаженной на фоне красного гобелена? - Она произнесла это с такой легкостью и вызовом. Ком в горле с трудом прошел, ладони покрылись испариной:

- Да… Да, я нарисую тебя. - Слова вылетели прежде, чем я успел подумать. Трепет и страх пронзили меня. Я это сказал вслух!

Габриэль молча встала, прошла в центр студии и одним движением сняла платье. Тонкое вязаное платье ,под которым не было ничего.

В тот день я так и не написал Габриэль.

Спустя 7 лет

После того судьбоносного дня в студии, я не стал отрицать - я нашел свою Музу.

Жизнь с Габриэль напоминала сказку, ту самую хорошую сказку без предательств и злой королевы: я - учился, она - работала. Я - создавал себе имя и творил. Она - поддерживала и тоже творила. Помимо уникальной внешности, Габи создавала такие же уникальные украшения. В ее руках буквально плавился металл, она нарушала все законы физики и восхищала.

За эти годы я вышел из тени отца, уже мои работы собирали выставки. Я не ушел от своего первоначального курса, я все так же стремился выразить все скрытое и постыдное. Мое имя начало ассоциироваться с именами мастеров ужасов, я вдохновлялся ими. Что-то на периферии моего сознания питалось этим и незримо меня вело.

Я противоречил сам себе - стремился обличать все злободневное и неудобное в картинах, а сам прятал свое нутро. Я прятал Габриэль, точнее работы о ней. У меня их накопилось сотни: зарисовки, холсты, отрывки бумаг и пергаментов. Я не хотел показывать ее никому, мою прекрасную, нежную и теплую Габи. Для всех мы были как лед и пламя, но никто не знал, что за закрытыми дверями полыхает она, испепеляет.

В какой момент все пошло не так?

Может оно копилось, а я не замечал…

Я был так ослеплен нашим успехом. Казалось между нами все идеально, но со временем Габриэль начала меняться. Все чаще она задерживалась на работе, я списывал это на бизнес, на ее новые разработки. Со временем наши разговоры становились все более односложные и пришли к простым “Как дела ? - Нормально”.

Я ждал, не хотел давить. Наши отношения были прозрачны и за годы я привык, что моя любовь сама все расскажет. И она рассказала…

Это был обычный вечер, мы впервые за долгое время ужинали вместе, на нашей уютной простой кухне. Габи любила минимализм и белый цвет.

- Я хочу ребенка. - Это прозвучал как раскат грома. Звук отразился от всех поверхностей и атаковал меня. Я застыл. Я не знал как реагировать, у нас никогда не было таких разговоров.

Я безусловно любил Габриэль, она для меня все, но семья, дети. Будто это не то, для чего я был создан. Мне не прививали семейные ценности, да откуда они там где только сын и отец, который не придавал серьезного значения женщинам.

В тот вечер мы впервые поссорились. Она говорила про свой возраст, что ей уже пора ходить с коляской и нянчить детей. Я же пытался просто остановить этот поток. Я не был против детей, я просто не думал об этом. А Габи даже не дала подумать…

Всегда спокойная и рассудительная Габриэль превратилась в шторм. Она молниеносно смела свои вещи в чемодан, будто продумала это. Она уже сбежала вниз по лестнице к такси, не дожидаясь лифта. Я остался совсем один у открытой двери, не понимая и не осознавая, что это был мой последний раз, когда я видел Габи. Живой.

Я ходил как в воду опущенный и беспрерывно пытался дозвониться Габи, но в офисе и на квартире ее родителей никто не мог мне сказать где она. Габриэль словно растворилась сев в то чертово такси.

Я возвращался из студии далеко за полночь, работа не шла, но подготовить холсты и убрать материалы - не требовало вдохновения. Уже поднося ключ к двери, заметил что та открыта. Я с надеждой распахнул дверь. Габи вернулась!

- Габ, прости… - Я не смог договорить, слова стерлись напрочь из головы. Сделав шаг, я наступил во что-то липкое.

Стояла кромешная тьма, нащупав выключатель, первое что я увидел - красный цвет. Везде красные брызги, кляксы, непонятные разводы и следы. Мне оставалось только идти вперед, ноги сами несли меня в спальню. Чем ближе я подходил, тем больше вяз в кровавой жиже… Да, это цвет крови. Густой темно-алой крови. В спальне не было двери, только арка и занавеска из ракушек. Она была сорвана, сотни мелких ракушек плавали на кровавой глади.

В спальне был полумрак ,но и его хватило, чтобы сойти с ума от увиденного.

Нечто напоминающее человека было на кровати в самом центре. Восседало как божество, мое божество…

Длинные блондинистые волосы, которые я так любил валялись клоками, словно их выдирали. Обезображенное лицо ,которое я так любил. Тонкие кисти оплетены проволокой, которые я когда-то нежно сжимал и тело которое я так любил. С трудом, но безошибочно я узнал в этой ужасной инсталляции из человеческой плоти свою Габриэль. Совсем бледная, в алой луже. Неужели в человеке может быть столько крови…

Я словно видел все по отдельности и не мог собрать фрагменты целиком.

Судорожно я пытался набрать номер службы спасения, куда бы я не пытался отвести взгляд натыкался на красный. Красный, красный, красный и моя Габриэль…

Все происходящее после, слилось для меня в один водоворот: полиция, допрос, пересказывайте одного и того же. А потом похороны.

Дождливый майский день, белый закрытый гроб. Я смотрел как его опускали, как опускали на дно холодной сырой ямы все мои надежды и мечты, всю мою любовь.

Габриэль неожиданно ворвалась в мою жизнь и так же неожиданно ее покинула.

Меня покинуло моё Вдохновение…

За год до этого

Кромешный мрак.

В свете луны, чей луч проникал сквозь незадернутые шторы, тишину нарушали резкие удары кисти о холст и тихий шепот.

- Красный… только красный… никакого белого… - как безумная шептала Она, все резче и резче набрасывая краску на холст.

Она была не здесь и существовало ли это “здесь”. Был только момент между сном и явью, между безумием и разумом. Словно тонкая грань рвалась между мирами в свете луны. Только заглянув к этой безумной “шептунье” можно понять о чем ее творенье.

А пока Она в абсолютном мраке творила, пропитывая холст мазками багрового цвета, в углу комнаты мирно спала кошка. Пушистая давно перестала удивляться ночным порывам хозяйки и прикрыв морду хвостом тихо сопела.