Созерцание

СОЗЕРЦАНИЕ

Это был уже пятый день, как я харкал кровью. Обычный, тягучий и дождливый день. Горло гноилось, болело, а депрессия давила меня, как жука. У меня не было сил что-либо делать, не было сил выйти из дома, а мне нужно было готовить еду и, в идеале, сходить в больницу. Но я игнорировал лечение, как что-то очень тягомотное и тяжелое.

Я стоял на балконе, курил сигарету и слышал, как пульсирует дождь в водосточных трубах. Холодильник мой был пуст, как и сердце, как и разум, как и душа, как и мое тело. Лень переходила все возможные границы. Все, что я мог, — это слушать гул стоков, выдыхать дым и наблюдать за птицами. Голуби кружили вокруг меня, как какие-нибудь стервятники. Они словно ждали, что я сдамся, прыгну или типа того. Они бы с радостью разорвали мое тело. Жалкие, ангельские отродья, маниакально жаждущие наблюдать за грехами и падениями, питающиеся этим упадком и разложением. И когда я это понял, то подумал: «Хуя им лысого! Я так просто не сдамся!» И хоть готовка вызывала у меня ужас, как и поход в больницу, я четко решил дать бой рутине, абсурду, экзистенциальной тоске. Я не придумал ничего лучше, чем накуриться и приготовить уже эту сраную еду. Как Сизиф, давящий лыбу при подъеме ебучего камня.

Забив косячок у моей печатки — без костей, я вышел на балкон вновь. Дождик мерзко капал мне на голову. Балкон у меня открытый, а крыша вверху меньше, чем выпирание балконов. Однако меня это не смущало, и я спокойно получал те капли, что заслужил. Подорвав косячок, я обдумывал, что же мне приготовить. Выбор пал на пюре и суп — из курочки, картошки и лапши. Я бормотал меню себе под нос и затягивался зеленым дымом. Голубь, выпрыгнувший из моей вентиляции, странно на меня посмотрел, забил в ладоши и улетел. Возможно, подумал, что я псих, наркоман чертов, сраный писака, или же, напротив, оценил мой бытовой стиль. Кто знает этих пернатых.

Как бы там ни было, собрав обкуренные мозги с силами, я подключил проигрыватель в розетку и достал винил — пластинку «Nirvana». Голова кружилась, и картинка потихоньку, словно набухала, как мокрая ДСП, а затем я оказался на кухне.

«Первым делом надо взять чистилку для картошки», — сказал себе я. Руки начали подчиняться и залезли в шкаф за ней. «Потом надо достать картошку», — объяснил себе я, покусывая губы и смотря на пачку аппетитных чипсов, лежавших на подоконнике. «Вначале приготовь, потом поешь», — замотивировал себя я.

Качаясь под «Nirvana», я начал начищать картофель. Под его мерзкой, гадкой корочкой, под этой неаппетитной, шершавой броней из грязи пряталось солнышко — овал, освещающий всю кухню, словно лампочка, которая была накрыта черной тряпкой, и когда тряпку сняли, все озарилось желтым свечением. Я не сразу осознал, что это настоящее солнышко так вовремя и по-доброму выбралось из-за туч.

Недолго думая, я схватился за острый охотничий нож «Медведь» и начал нарезать картофельное солнышко на диски, словно выстраивая звездную систему на разделочной доске. Когда диски расположились друг за другом, я принялся нарезать их на кубики в такт песне «Come As You Are». И поистине, мне давно уже было пора явиться таким, какой я есть.

Обдумав это, я закинул кубики в кастрюлю, залил водой, посолил и готов был заняться супом. Взяв еще одну, сверкающую алюминием кастрюлю, я пошел к морозилке и взял филе курицы в кубиках, а потом накидал около десяти штук в кастрюлю. Кубики были замороженные и напоминали мороженое. Безумно хотелось есть. Но я кружил с кастрюлей, а мой синий халат развевался в заде, словно голубиные крылья. А затем я залил все водой и, посолив, поставил на газ. Пока курочка варилась на медленном огне, я продолжил нарезать картофель, но уже для супа.

«В принципе, — подумал я, — можно и чипсов навернуть». Пачка зашуршала, и рифленые картофельные дольки полетели мне в рот. Словно кора дерева, они хрустели, и невозможно было остановиться. На мгновенье я стал дятлом, долбящим эти деревяшки в вечном цикле. Приходилось закидывать чипсы в рот, а затем, пока челюсть жует, нарезать картошку. При этом я слегка пританцовывал.

Мои ножки, с надетыми на них красными носочками, стучали в такт виниловой круговерти, а халат у пуза медленно развязывался. Я этого не замечал и продолжал жевать, танцевать и резать маленькие звезды.

Потом насыпал их в тарелку, и пока все продолжало вариться, я сделал себе два бутерброда с батоном, мазиком и колбасой. Казалось, жизнь остановилась. Ужасные мысли, лень, скука, отчаяние, одиночество — все казалось неважным. Было тело и дух, едино выполняющие одну задачу. На секунду мне даже показалось, что солнце, так ярко озаряющее мою маленькую, скромную кухню, восхищалось мной. Я был пустотой, чем-то темным, созерцающим свое дно. А солнцу словно было любопытно. Казалось, оно спустилось в самый низ, прямиком к моему окну и, прилепив свой желтый лик к стеклу, светило в мою обитель.

А я там танцевал, а картошки становилось все больше. Казалось, я уже нарезал ее всю. Ужасная паранойя накрыла мой мозг и пару литературных извилин. «Неужели, если сейчас я подниму голову, то ужаснусь, что в состоянии нирваны я напилил ее столько, что не осталось ни одной пустой тарелки? Неужели я обезумел настолько, что нарезал целый мешок на кубики размером с ноготь? Не мог же я стать таким парнем, верно?» — спрашивал я сам себя, пока капельки пота проступали на лбу.

Попа моя продолжала двигаться в такт гитаре. Халат развязался, и показался мой член. Он словно тоже был рад и танцевал со мной в такт. Туловище мое дергалось вправо — член летел влево, а когда туловище дергалось влево — член летел вправо, халат в это время порхал, как крылья.

Иногда я перекручивался и, разводя руками в разные стороны, ловил на себе солнечные лучи, тепло, успокоение. Казалось, душа наконец-то освободилась от адских судорог и начала танцевать райский вальс. Руки крутились, изображая полет птиц, пока ноги расходились в разные стороны. Затем я подпрыгнул и, прокрутив туловищем вдоль плиты, схватил вилку в конце столешницы. Резким движением я нырнул ей в кипяток — словно сам представляя, как пролетаю кипящие от накала пузыри — и, выхватив ею картошку, — словно сам, лично, ухватил добычу зубами, вынырнув с ней. Потом я проверил ее. Она была готова и податлива.

Рука волной проследовала к ручке кастрюли, а затем вылила и высыпала содержимое в дуршлаг. Немного потряс дуршлагом и членом, то поднимая плечи, то опуская, я вернулся к кастрюле и высыпал картошку назад. Добавил масла, яйца, молока и принялся толочь, смотря, как все это превращается в пюре. Мне казалось, я пролетаю над бушующей бурей в пустыне Сахара. Капли летели туда-сюда, а горы в моей кастрюле то поднимались, то опускались. Голова дергалась из стороны в сторону. Я был словно монах, достигший просветления, словно обрел все разом. Будто нирвана, аморфатия, стоицизм, кадуцей, катарсис, смирение настигли меня одновременно. Я слышал, как голуби гудели в такт барабанам из песни «Heart-Shaped Box». А я продолжал толочь пюре так долго, что казалось, я стал ножкой, которая просто прыгает по ньютоновской жидкости. Пюре смотрело на меня, как рыба, когда я уже стал слаб. И в это мгновение пластинка остановилась, достигнув яблока.

Я спокойным шагом прошел вдоль коридора, свернул налево у картины голубя, что сидел на толчке и читал книжку, а затем, перевернув пластинку, поставил тонарм на начало. Пока шипение расходилось по комнате, я вернулся на кухню. Пюре было готово, и уже под «Lithium» я заплясал вновь. Солнце тоже. Я купался в его лучах, видел, как оно танцует со мной. Все потеряло значение, даже харканье крови. Я так был счастлив, ведь в тот миг нашел друзей в своих мозгах. Каждое действие было точным, единым, и я словно захлебывался в них.

Когда мясо закипело и всплыло брюхом кверху, как рыба, подыхающая на жаре, я закинул туда золотые слитки картофеля и помешал. Они заплясали в хороводе, и я вместе с ними. Руки восьмеркой огибали кухню, словно крылья бабочки, раскрывшиеся для единой задачи — дать пинка каждому просветленному в другом конце мира.

Ибо здесь и сейчас я был альфой и омегой, центром и окраиной, точкой и линией, камнем и бритвой, обрывом и вершиной. Инь и ян, замешавшимся в водовороте в серую жижу, пузырящуюся светом баланса.

Я достал сигаретку и открыл окно. Огненный меч проносился по всей кухне, следуя танцу моих рук, оставляя за собой конденсационный след самолета. Казалось, я был веером, что создает ветер, тьмой, дающей жизнь, пустотой, в которой рождается взрыв.

Когда я это осознал, то случайно пернул. И заржав от неожиданности, абсурда и собственного счастья, присел на стул. Казалось, все было верным, безумным, сюрреалистичным, бессмысленным, но чертовски верным. Особенно когда картошка и мясо уже были готовы. Тогда я засунул руку в пачку сияющих червей, именуемую «Макароны», и, насыпав в ладошку, отправил их греться к мясу птицы и золотистым кубикам.

Я выдувал дым, замирая в позе ласточки, пока танцевал. Мелодия все усиливалась, как и свет в кухне, пока не стало так ярко, что цвет пропал. Белизна накрыла мою голубиную ферму, мою готовку. Казалось, любое действие превращалось в слова, в поток букв, появляющихся на бумаге. И когда я кричал: «АХУЕТЬ!», эта фраза тут же печаталась на скатерти реальности. И только когда альбом дошел до конца, свет медленно стал сползать, а черные буквы растворяться, словно пузырящаяся от огня кинопленка перед глазами, за которой проступает реальность. И когда она расплавилась, я обнаружил, что писал, а на газу меня ждали пюре и суп.

Словно святой в собственном пороке, демон, покоряющий экзистенциальный ужас ада религиозными атрибутами творчества. Хватающийся за машинку для письма, как за распятие. Растворяющий ужасы рутины светом творчества и созерцания. Осознающий, словно нутром, внутри лопаток, на спине: там есть эти чертовы белые крылья. Там они есть!

И когда свет единства со всем сущим достиг предела, когда гора, апогей, была покорена танцем Сизифа, печатка была захлопнута. И вновь наступила тьма. Но еще на одно, только короткое мгновение.

Чтобы не теряться подписывайтесь на мой телеграм канал там вы увидите мои стихи и мою пьяную рожу: https://t.me/satanokoja