Созвездие одиноких сердец

Тишина. Давно уже не тишина, а какой-то густой, ватный звуковой вакуум, в котором даже биение собственного сердца не слышно. Я просыпаюсь. Нет, это не то слово. «Просыпаться» — это когда ты возвращаешься из царства снов в реальность, потягиваешься, чувствуешь запах кофе... Я же просто открываю глаза. Ровно за минуту до того, как должен зазвенеть будильник. Каждый день. Как по часам. Мое тело, мой внутренний механизм знает этот распорядок лучше, чем мое сознание.

Я лежу и смотрю в потолок. Натяжной, матовый, с едва заметной теню от карниза. Я знаю каждый его сантиметр. Знаю, где микроскопическая трещинка, куда падает первый луч солнца. Глаза открыты, но внутри — ни одной мысли. Только тяжесть. Не физическая усталость, а какая-то душевная инерция, словно я погружен в густой, неподвижный сироп. Подняться с кровати — это не решение, это мышечная память. Тело совершает это движение само, повинуясь тысяче раз отработанному сценарию.

Душ. Вода бьет по коже горячими струями, но я не чувствую ни температуры, ни удовольствия. Я просто стою под ней, наблюдая, как капли стекают по кафелю, образуя сложный, постоянно меняющийся узор. Руки сами намыливают мочалку, сами трут тело. Я как будто дистанционно управляю этим человеком под душем. Мыло пахнет кедром. Производитель обещал «аромат сибирского леса и ощущение бодрости». Я чувствую только запах химии. Бодрости — ноль.

Полотенце. Грубая махровая ткань. Я вытираюсь слишком интенсивно, до красноты на коже. Может быть, я надеюсь, что боль хоть что-то пробьет, хоть что-то заставит почувствовать. Но нет. Все как будто через слой толстого стекла.

Кухня. Холодильник гудит. Я достаю сыр, масло, хлеб. Движения точные, экономные. Ни одного лишнего жеста. Нож ровно режет батон, отлаженным движением отрезает тонкий ломтик масла. Я ставлю чайник и пока он закипает, собираю бутерброд. Я мог бы делать это с закрытыми глазами.

Чайник выключается со щелчком. Я завариваю пакетик дешевого черного чая. Он окрашивает воду в темно-янтарный цвет. Я не кладу сахар. Зачем? Я все равно не почувствую вкуса. Я просто смотрю, как от круги поднимается пар. Я подношу ее к лицу, пар обжигает губы, но это просто физическое ощущение, не более. Я отпиваю глоток. Горячо. Безвкусно.

Я ем бутерброд. Жую, глотаю. Это просто процесс пополнения энергии, как заправить машину бензином. Ни удовольствия, ни отвращения. Пустота.

Мое отражение в темном стекле окна... это не я. Это незнакомец, который живет моей жизнью. Его глаза смотрят на меня из другого мира, пустые и уставшие. Он надел мою кожу, мой пиджак, он пойдет на мою работу. А я... я останусь здесь. В этой тишине. В этой тяжести, что давит на грусть, не давая вздохнуть.

Автопилот включен. Система работает исправно. Остается только двигаться дальше. Куда? Неважно. Просто двигаться.

Дорога на работу — это продолжение того же автоматизма. Ноги несут меня сами по знакомому маршруту, а голова пуста. Я уже у метро, когда краем глаза замечаю движение. Наша соседка, баба Таня, борется с огромной авоськой, похожей на перезрелый арбуз, который вот-вот лопнет. Она пытается втянуть ее в дверь подъезда, но сумка застревает в проеме.

Мое тело среагировало раньше, чем мозг. Руки уже протянулись, пальцы сами обхватили ручки тяжеленной сумки.
— Давайте я, — слышу я свой собственный голос, плоский и без эмоций, как запись автоответчика.

Я заношу сумку в холл подъезда. Она кажется набитой камнями. Баба Тыхает с облегчением, ее лицо расплывается в улыбке.
— Спасибо, сынок! — она хлопает меня по руке своей старческой, узловатой ладонью. — Добрый ты у нас, золотой человек! Господь тебя благословит!

Я автоматически растягиваю губы в том действии, что принято называть улыбкой. Я чувствую, как напрягаются мышцы щек, но это лишь мышечный спазм, не более. Ни капли тепла.
— Не за что, — бормочу я тот самый набор звуков, который ожидают услышать в такой ситуации.

Я поворачиваюсь и иду дальше. Ее слова «добрый», «золотой» висят у меня в спине какими-то чужеродными, невесомыми ярлыками. Они не имеют ко мне никакого отношения. Я не чувствую ни удовлетворения, ни праведности. Ничего.

Вместо этого внутри, прямо в груди, нарастает та самая знакомая, свинцовая тяжесть. Она гнетет к земле, делает каждый шаг трудным. Это не физическая усталость от сумки. Это тяжесть от бессмысленности. Я только что совершил «добрый поступок», а чувствую себя... пустым. Как будто я просто выполнил еще один пункт в бесконечном списке бессмысленных ритуалов. Как чистка зубов. Как безвкусный чай.

И этот диссонанс между тем, что говорят мне — «добрый», и тем, что чувствую я — «никудышный, пустой», — раскалывает меня изнутри. Но даже эта трещина не вызывает боли. Она просто есть. Еще один пласт в той стене, что отделяет меня от всего мира.

Иду дальше, руки в карманах, взгляд устремлен в асфальт перед ботинками. Путь лежит мимо небольшого сквера у офисного центра. Там, у подножья помпезной гранитной глыбы с названием нашей фирмы, всегда дежурит мелкий, тощий котенок рыжего окраса. Он не мяукает, а сидит молча, и только его огромные, голодные глаза следят за прохожими.

Мои ноги, не сбавляя шага, подводят меня к киоску с шаурмой. Рука сама опускается в карман, достает купюру. Я покупаю одну сосиску в тесте. Не потому что захотел. Это рефлекс. Условный. Как у собаки Павлова.

Возвращаюсь к скверу. Котенок, заслышав шаги, недоверчиво поджимает хвост. Я бросаю ему сосиску. Он набрасывается на нее с жадностью, даже не обнюхав, с хрустом разрывая тесто зубами. Я стою и смотрю. Я мог бы присесть, попробовать погладить его дрожащие бока, издать какой-нибудь умиротворяющий звук. Но во мне нет этого порыва. Нет желания установить контакт, почувствовать тепло другой живой души. Я просто удовлетворил базовый инстинкт: увидел голодное существо — дал еду. Галочка в списке. Дело сделано. Можно идти дальше.

Иду. И буквально через десять шагов мой взгляд, все так же рассеянно скользящий по земле, натыкается на кожаный предмет. Кошелек. Старый, потертый на углах. Я нагибаюсь и поднимаю его. Не задумываясь. Не спрашивая себя «что делать?». Рука сама тянется к нему.

Я не открываю его. Мне даже в голову не приходит заглянуть внутрь, проверить, есть ли там деньги, документы. Это не моё. Это аксиома. Чужая собственность. Её нужно вернуть. Мой внутренний автопилот уже просчитал маршрут: через двести метров есть пункт полиции.

Я разворачиваюсь и иду туда. Захожу в знакомое казенное помещение с запахом старого линолеума и металлической мебели. Дежурный, не поднимая глаз от бумаг, протягивает руку.
— Нашел на улице, — говорю я своим ровным, безжизненным голосом.
Он берет кошелек, кивает и бросает его в ящик стола, даже не спросив моего имени.

Я выхожу. Никаких эмоций. Ни гордости за свой «честный поступок», ни раздражения на потерявшего неосторожного человека. Ничего. Просто выполнена еще одна простая, понятная социальная инструкция. Как будто во мне нет человека. Есть только набор правил и рефлексов, загруженных в биоробота. И с каждой такой «галочкой» пустота внутри становится все звончее, все гулче.

Уже вечер. Я возвращаюсь домой. День, как и всегда, стерт в однородную серую массу воспоминаний. Ничего не произошло. Или произошло ровно то, что должно было произойти. Тело несет меня к дому на автопилоте.

Подъезд. Давно неремонтированный, пахнет застывшим бетоном, старой пылью и чужими жизнями. Я нажимаю кнопку лифта. Он приезжает с привычным скрежетом и лязгом. Двери расходятся, выпуская наружу спертый, тяжелый воздух.

Я заходим внутрь. Со мной заходит сосед с собакой, маленькой, дрожащей дворняжкой. Он что-то говорит мне, улыбается. Я слышу лишь гулкий отзвук его голоса, словно он говорит из-под толщи воды. Мои губы сами растягиваются в подобие улыбки, я что-то бормочу в ответ. Лифт с скрипом трогается вверх.

И тут это начинается. Сперва просто стало душно. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, но это не помогло. Воздух стал густым, как сироп, им невозможно надышаться. Я сделал глубокий вдох, но легкие не наполнились. Сердце вдруг забилось с бешеной скоростью, глухо и гулко, отдаваясь в висках. Ладони моментально стали влажными и холодными.

В горле встал ком. Стало невыносимо жарко, по спине побежали мурашки. Стенки лифта, обшитые жутковатым желтым пластиком, вдруг начали медленно, неотвратимо сходиться, сжимаясь вокруг меня. Я почувствовал приступ чистейшего, животного ужаса. Не от чего-то конкретного. Просто ужаса бытия, того, что я заперт здесь, в этой движущейся вверх коробке, и не могу отсюда вырваться.

Я прислонился спиной к холодной стенке, стараясь дышать глубже, но получались лишь короткие, прерывистые всхлипы. Сосед с собакой смотрел на меня с легким недоумением. Его взгляд жёг меня. Мне было стыдно. Стыдно за свою слабость, за эту внезапную, ничем не обоснованную панику.

Я закрыл глаза, пытаясь отсечь реальность. Внутри, сквозь гул крови в ушах, пронеслась одна-единственная, навязчивая, заезженная мысль, как мантра: «Главное — сделать вид, что все в порядке. Главное — не подать вида. Собраться. Держаться. Кому-то ведь хуже, несомненно хуже. Ты не имеешь права на это. Не имеешь права».

Я повторял это про себя снова и снова, глухо, почти в полный голос, стискивая зубы. Сжал кулаки так, что ногти впились в влажные ладони. Боль отвлекла. Немного.

Лифт с глухим стуком остановился на моем этаже. Двери открылись. Я, не глядя на соседа, вывалился наружу, в прохладный воздух коридора. Приступ отступил так же внезапно, как и накатил. Оставив после себя лишь дрожь в коленях, леденящий холод во всем теле и ощущение полной, абсолютной опустошенности. Как будто из меня вымели все содержимое, оставив лишь хрупкую, тонкую оболочку.

Я зашел в квартиру, закрыл дверь и просто стоял несколько минут, прислонившись лбом к холодному дереву. Тишина. Только отдаленный стук моего сердца, затихающий, но все еще слышный. Еще один день прожит.