Созвездие потерянных

Приласкай меня к своей груди, дорогая моя обитель.

Передо мной раскрылись двери вагона поезда. Яркий оранжевый свет вспыхнул в глазах. Тёплый, как давно забытое тепло. По телу взвилась гроза. Полые кости дрожали от чего-то необъяснимого.

Я, едва волоча подкосившиеся от счастья ноги, вышел из вагона, чуть не оступившись с платформы. Створы век закрылись. А на лице растеклась улыбка, как кусок сливочного масла. Лёгкий, вкрадчивый воздух слегка обдавал лицо жаром, сухим и терпким.

В глаза сразу бросился наш привокзальный сквер: сирень пышно цвела, кусты роз тянулись к солнцу, а цитадели клёна и дуба возвышались, будто древние сторожа города. Я плавно перетекал с ноги на ногу, направляясь к выходу с платформы. В воздухе витал запах креозота и раскалённого металла, медленно дотлевавший к моменту, когда я вошёл в сквер. Сзади, с громкоговорителя, разлилась музыка, а женский голос объявил о неком отправлении.

Едва уловимый запах сдобной выпечки проник в ноздри — ванилин, сладкий и тёплый, смешанный с ароматом свежего хлеба. Продавали её в маленькой лавке за углом, и я, не сдержавшись, подскочил к прилавку.

— Добрый-добрый, будьте любезны сдобу с ванилью и сахаром, — очень мягко, хоть и чеканно, как солдат, попросил я. Мне казалось, что я звучу так намного серьёзнее и убедительнее.

— Добрейший! С Вас одна грейсмарка. — ответила мне женщина-продавщица.

Солнце жгло лицо, и я ускорил шаг, ощущая лёгкий жар на коже. Город жил: счастье витало в цветении шиповника, сирени, черёмухи, а клумбы с мускари, будто маленькие гроздья ежевики, и мягкие лиловые астры рябили взглядом. Вокруг шумели люди: дети щебетали в догонялки, плутая между ног прохожих, а на ограждении неподвижно стояли молодые люди, ожидая следующий поезд, который должен был прийти через тридцать две минуты.

Их трепетное ожидание — тихое и упорное, полное надежды и нетерпения — вдруг показалось мне болезненно отчётливым. Так хотелось знать, что где-то кто-то ждёт меня с той же нежностью, что и я желал видеть у других. Сызмальства я мечтал о месте, которое невозможно без моего присутствия.

Запах креозота уводил мысли далеко, в какие-то светлые, тёплые и почти забытые дали, где приключения в хорошей компании казались реальностью. Щелчки моих полуботинок по асфальту — не в такт моим грёзам — снова возвращали меня к телу, к настоящему. Камни и прилипшая к подошве грязь скрипели под ногами, а с лип слетали чирикающие гроздья птиц, нелепые и умилительные.

С Привокзальной площади я свернул на улицу Тринадцатого марта. Низкорослые дома пастельных оттенков выстраивались в ряд, до глупости похожие друг на друга, хотя цвета различались: песочный, нежно-коралловый, отдельные — васильковый. Вдоль фасадов тянулся сине-серый тротуар, обрамлённый чёрным чугунным витым ограждением, которое в жару отдавалось запахом прогретого металла. Улица была короткой, лежала параллельно улице Стефана Шмитта, но как-то казалась мне роднее — и чужая одновременно.

Музыкальная школа на углу, красно-коричневый кирпич, словно ржаной хлеб, привлекала меня сильнее всего: она примыкала к городскому каналу, и отсюда веяло тихим течением воды. Вдруг из глубины памяти вынырнуло сокровенное: я, совсем ещё щенок, ждал с уроков пианино свою первую любовь. Настолько интимное воспоминание, что обычно оно навсегда оставалось бы в глубине, в обыденной жизни недоступное сознанию. Но теперь губы растеклись улыбкой. Снова оказался внутри того момента — запах дерева, тёплый свет окна, скрип половиц, лёгкая дрожь сердца. Забвение охватило меня, и я плыл по омуту воспоминаний и предчувствий, тонкая нить которых соединяла прошлое с настоящим.

На середине улицы я свернул на улицу Зорей. На пересечении улиц стояло самое высокое здание района — дом торговли, проще говоря, рынок. Я помчался быстрым шагом к уютному силуэту школы, обращая внимание на мягкое полотно недавно скошенной травы, с жёлтой проредью.

Внезапно лёгкая, почти невесомая рука коснулась моего плеча — я вздрогнул, словно электрический разряд пробежал по спине. Развернувшись, увидел Макса, моего лучшего друга. Он выбрал момент идеально: я был полностью погружён в свои мысли.

— Привет, дорогой мой балбес, — воскликнул он, смеясь и улыбаясь. Выглядел он очень взбалмошно, волосы растрёпаны, как у мальчишки, одежда скомкана и будто наспех одета. На лице всегда была лёгкая небритость, которая очень кстати подчёркивала его тёплые карие глаза. Во взгляде его каким-то образом сочеталась детская непринужденность и совершенно зрелая и заиндевевшая печаль.

— Макс, я же тебе тресну рано или поздно, — беззлобно ответил я, стукнув его легонько по плечу, а после крепко обняв.

— Вейленблум, какими судьбами ты здесь? — промурчал Макс, встав в позу, уперев руки себе в бока. Его выразительные брови напряглись. Они были на редкость тонкие и гибкие. Придавали лицу живость.

— Решил навестить стариков. Давно меня не было. Наверное, знаешь? — сказал я, рассмеявшись.

— Знаешь, что? — вдруг ответил он.

— Что же? — изумился я.

— Я рад, что ты вернулся жив и здоров. — Макс расплылся в тёплой улыбке. — Ладно, пойдём дальше. Ты сам куда?

— Я от бабушки. — устало сообщил Макс.

— Как она? — спросил я.

— Честно, годы берут своё… — совсем уж расстроенно ответил мне Макс, явно не желая продолжать тема.

— Удивительно, было бы, чтобы люди, наоборот, крепчали с годами — ответил невпопад я, рассмеявшись.

Мы шли по набережной нашей реки Вейдеринн. На углу улицы Зорей стояла музыкальная школа. Рядом с ней стояла большая чугунная виолончель с нотным станом. Мы прошли далее. Этот маршрут был истоптан вдоволь. Возвращение в родной город, к истокам было всегда чем-то праздничным и тёплым. Тело становилось значительно легче. Лицо обдавало жаром. Доносился слабый ветер. Пахло водой и свежей травой.

Но Макса, как я сразу заметил, мое замечание не обрадовало. Нередко я позволял себе сказать что-то грубое, лишнее. Обычно получалось так, потому что я хотел пошутить, мне нужно было создать впечатление в глазах другого человека. В небрежном поведении я будто чувствовал себя менее скованным в общении. Редко кому это нравилось. Незнакомые зачастую, чтобы не обидеть меня, закрывали на это глаза и из вежливости смеялись. Близкие же — обычно уже давно смирились с этой моей особенностью и не обращали на неё внимания. Особенно понимающим был Макс. Но порой в нём вызревал гнев.

— Андриан, это ни черта не смешно, чёртов ты придурок! — крикнул на меня Макс, — Ты вообще не понимаешь..

— Не понимаю, какого тебе?

— Вот именно! — роптал Макс.

— Прости меня... я хотел хоть немного разбавить обстановку — замялся я. Мне становилось не по себе от того, что кому-то я навредил. Всегда не хочется быть неправым.

— Как обычно ты! Знаешь, зайди к ней… Она всегда считала, что ты самый близкий мой друг. — вдруг совершенно спокойно сообщил мне Макс.

— Хорошо, я постараюсь зайти к ней, — ответил, не подумав я. Я всегда планировал зайти к ней. Сколько раз я ни обещал, что навещу, так и ни разу этого не сделал.

— Ладно, я пошёл. Давай, Вейленблум. До встречи! — крикнул Макс, перешёл мост и пошёл прочь. Я стоял, как вкопанный, смотря ему вслед.

— Пока, Макс! — крикнул я, и звук отозвался эхом, смешавшись с шелестом воды, пением птиц и ароматами набережной. Он помахал правой рукой, не поворачиваясь ко мне.

Я снова двинулся вперёд, шаги вплетались в ритм города, каждый камень под ногами отзывался, каждый запах — ванили, травы, воды, металла — переплетался с моими воспоминаниями. Два года разлуки, два года чужих дорог, войн и событий, а теперь я здесь. Живой. Снова ощущаю жизнь в каждом нерве, в каждой клетке.

Интересно, обратят ли они внимание на то, как я изменился? Изменился ли я? В конце концов, я дослужился до старшего лейтенанта. Наверное, чудо, что я сумел вернуться сюда. Порой казалось, что я больше не увижу эти улицы. Всегда было страшно представлять, что с чем-то суждено попрощаться. Что нечто обыденное для меня станет впредь для меня недоступным. Впрочем, тогда и меня не станет. Особенно пугало, что когда-нибудь посетить бабушку Макса, Линду… станет невозможно. Тема для меня определённо была сложная. Да и думать сейчас об этом совсем не хотелось. Сегодня ощущал себя живым. Ощущал свой нерв.

Перейдя ещё мост, я вышел на плотину, которая разделяла наш город. Слева открылся простор речного пруда. Всю жизнь этот вид меня удивлял своей красотой. Вскоре подошёл к воротам городского сада: в нём аккуратно рассажены цветами клумбы, старые вековые деревья, под сенью которых были размещены скамейки, а в глубине парка стояла городская сцена. Там проходили различные выступления во время городских празднований и ярмарок. Смотря на чёрную витую ограду, всегда вспоминал своё детство, как мы с мамой проходили мимо неё.

Наконец улица, на которой я провёл большую часть своего отрочества и юности. Она была совсем небольшая и узкая. Слева были жилые дома, справа двухэтажные здания. На их первых этажах были торговые ряды. Второй этаж был живой и нередко виднелись силуэты людей в шторах. Меня забавляло заглядывать в окна, когда я был совсем ещё малым. Жизнь казалась там совсем другой, незнакомой. Почему-то всегда нёс в себе ощущение того, что жизнь... она всегда везде разная, не такая, как у меня. Вот это разнообразие меня манило. Однако сколько я ни пытался посмотреть на всё глазами другого человека, у меня ничего не выходило. Своя линза, наверное, мешалась.

Перед моим лицом красовался витой чугунный забор в виде лозы. Я коснулся его. Он обжёг подушку указательного пальца. Я отчётливо помнил, как мы его устанавливали с отцом, я тогда ещё учился в школе. Кажется, это был предпоследний год обучения там. Я как-то уверил себя, что это было совсем недавно. Сейчас ясно понял, что было это так давно, что будто в прошлой жизни. Я никак не мог вспомнить себя тем… прежним. Какого это было учиться в школе? Какого это было не знать, что тебя ждёт впредь? Какого это ощущать предвкушение того, что всё самое главное — впереди? От этих мыслей становилось не по себе, потому старался их отгонять. Получалось не всегда.

Я протиснулся в ворота и прошёл вглубь двора. Лёгкий скрип обуви по гальке разнёсся эхом по пустынной территории, хотя вокруг уже слышались знакомые, домашние звуки: где-то шум воды в колодце, лёгкий шелест листвы, смех детей из соседнего двора. Вдруг встал, заглядывая в окна на первом этаже, где у нас была кухня. Там горел свет. Сегодня воскресенье, значит, все дома. Подошёл к двери, почти в упор. Сердце тарабанило громче, чем обычно, каждый удар отдавался по телу тяжёлым эхом. Постучал. Сначала тихо, робко, потом снова, чуть сильнее. Слышался топот, скрипы пола, голоса внутри — быстрые, живые, радостные.

Дверь открылась.