Спарроу

"Безжалостность естественна, ибо такова есть суть самой природы..."

— Это была пустая трата времени? Ещё долго смотрел тогда в небо, гадая, обернётся ли собственная жизнь так же. Долго ещё ступал по своему двору, опустив голову, то и дело поглядывая на могилку несчастного существа, скромную и неприметную.

Туман, густой и тяжёлый, расстилался по бескрайнему бледно-жёлтому полю, покрытому рябью золотистых волн, бегущих под мягким прохладным ветром, по-своему загадочному, манящему и пугающему одновременно. Вокруг ничего не было видно. Светло-серая дымка загораживала и без того бледный, редкий лес. Протоптанная в ребристых колосьях тропа точно так же исчезала под утренней завесой. Низкое небо было затянуто серыми однородными тучами. Солнце белым кругом неподвижно висело на небосводе над густыми облаками, его лучи отчаянно пробивались сквозь летучую крепость, растворяясь в дымке тумана, окрашивая её в желтовато-красные оттенки. Прохладно. Лёгкий, свежий воздух, влажный и морозный от тумана, мочил ресницы, покалывал ноздри при вдохе, а при выдохе выходил паром, лёгким и почти незаметным. Стояла тишина, нарушаемая только шуршанием колосьев под ветром и редким щебетанием птиц, доносившимся откуда-то сверху. По золотистой глади мелькали тени мелких степных обитателей, бесшумно и стремительно летающих взад-вперёд в поисках пищи.

Тем не менее, в этом густом, сером одеяле, укрывающем поле, чувствовалось глубокое спокойствие. Тревоги забывались, мысли вставали на места, упорядочивались, стоило закрыть глаза, как тут же тянуло в сон. Казалось, можно утонуть в мягких колосьях и лежать на нежной, блестящей траве целыми днями.

Простояв какое-то время, он двинулся дальше по узкой тропинке, то и дело заслоняемой согнувшимися к земле травинками и колосьями. Шёл и шёл дальше, с растущим благоговением озираясь по сторонам, всматриваясь в туманную даль. Вечно бы мог так бродить, рассматривая всё до мельчайших деталей, однако что-то впереди него привлекло большее внимание. Дальше на тропе виднелось красное пятно. Такое странное и тревожное, оно багровело меж золотом поля.

Он сделал пару шагов по мягкой, влажной земле. Босая нога наткнулась на что-то шелковистое. Глазам предстало неприятное зрелище. Перед ним лежала мёртвая птица, безжалостно растерзанная в клочья, в итоге даже не съеденная, просто убитая.

Земля и трава, казалось, даже туман — всё было в бурой крови, застывшей недавно. Воздух вокруг был другой, тяжёлый и вязкий, мерзкий. Повсюду валялись длинные перья яркой окраски, ветер перегонял белый пух, очернённый кровью, с места на место. Над выпотрошенным трупом кружили мошки, то и дело садясь и взлетая. С груди птицы была содрана кожа и мясо, кости разломлены, ни одного органа не осталось внутри. Клюв на оторванной голове был разломлен пополам, глазницы зияли чёрной пустотой.

В нос ударил запах гнили, зрачки сузились от ужаса и отвращения, по щекам потекли слёзы. Он отшатнулся, ноги затряслись и неуверенно понесли обратно, подальше отсюда...

Он умолк, вздохнул и покачал головой.

— Ясно. Впрочем, ничего удивительного. — она повернулась к нему лицом, прядь волос, позолоченная закатом, упала на её лоб. — Больше там не гуляй.