Спаситель человечества

СПАСИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

ГЛАВА 1 «ЕГО ЛИК»

Воздух разрывался под гулом могучего воздушного флота, словно сама природа предвкушала приближение грандиозных событий. Реактивная тяга придавала атмосфере особенно кислый аромат — аромат чего-то неизведанного и ранее невиданного для обитателей этих земель. Солдаты метались между палатками, мужественно укрощая бурю, и настойчиво готовили технику к предстоящему сражению. Суровые, сильные руки заменяли изношенные детали, повреждённые в долгих маршах, а дизельное топливо, подобно крови, стремительно заливалось в исчерпанные баки, оживляя стальных гигантов.

Посреди этого хаоса неспешно шел Эон — человек, пришедший в мир через естественный союз мужчины и женщины. Его лик источал величие, почти божественный свет; лишь один его взгляд заставлял время замирать, погружая присутствующих в состояние благоговения. В его облике таилась некая загадочная — сила, реанимирующая утраченные надежды, дарующая зрение слепым и смягчающая сердца черствых. Эон обладал даром исцелять безнадежно больных и возвращать к жизни тех, кто уже миновал границу жизни и смерти.

Когда он величественным шагом проходил мимо солдат, кто-то рухнул на колени, срывая с головы шлем. Он шел медленно совершенно один без охраны и свиты, Эон не знал страха, зная, что любой из его братьев по оружию был готов отдать жизнь за него, не задумываясь ни на мгновение. Такова была его сила, таков — его свет.

Генерал Парис подбежал к Эону, как верный солдат. Его доспехи, покрытые слоем пепла и копоти, лязгали при каждом шаге, а лицо, изборожденное шрамами от плазменных ожогов, искажала смесь триумфа и страха. Рука, сжимавшая голографический планшет, дрожала — не от усталости, а от близости к тому, кого солдаты называли "Живым Богом". Парис рухнул на колени так резко, что песок взметнулся вокруг, словно коричневая вуаль. Его взгляд уперся в трещины на сапогах Эона, словно земля под ногами пророка стала священным алтарём.

"Господин... " — голос генерала сорвался в хриплом тоне, словно горло сжало невидимое удавка. Он протянул планшет, в голограмме которого мерцали цифры и сцены бойни: горящие воздушные корабли возле Красного море, пикирующие истребители, крошечные фигурки людей, теряющиеся в огненных вихрях.

Эон взял устройство, не глядя. Его пальцы скользнули по голограмме, и изображения замерли.

"Спасибо, Парис, — прозвучало тихо, но эти слова вонзились в сознание генерала, как раскалённый прут. — Ты всегда был мне верным другом и товарищем".

Парис сглотнул, ощущая, как капли пота стекают по спине под броней. "На западно-восточном фронте... всё кончено. Их силы окружены. Воздушный флот — разбит. Теперь... теперь наше преимущество непоколебимо". Он запнулся, пытаясь не смотреть на дымящийся город на горизонте, где огненные языки лизали руины минаретов. "Противник отброшен к Красному морю. Города падут к завтрашнему дню. Как... как ты и предрекал".

Эон повернулся, и тень от его плаща накрыла Париса. "Пленные?"

"Тысячи, господин. Мы ведем их колоннами. Они... — генерал заколебался, — они молят. Просят воды".

"Дайте им питья. И хлеба, — Эон провёл рукой по воздуху, и голограмма планшета рассыпалась на мерцающие искры. — Страдание — плохое удобрение для нового мира".

Парис кивнул, но вдруг вспомнил нечто важное. Его глаза метнулись в сторону, где у палатки стоял странный старик в черном халате. "Есть ещё один... Имам. Тот, что благословлял их солдат. Хочет... — генерал закашлялся, будто имя святого жгло ему лёгкие, — встретиться с вами".

Эон обернулся. Ветер донёс с запада запах горелой плоти и ладана — адская смесь. Его взгляд устремился к дыму, где когда-то в дали возвышался храм, а теперь зияла чёрная воронка. "Приведи его ко мне. Но сначала накорми".

"Слушаюсь, предводитель". Парис поднялся, спину сводила судорога от долгого поклона. Отступая, он чуть не наткнулся на группу солдат, тащивших ящики с боеприпасами. Те бросили груз и повалились ниц, когда увидели своего предводителя.

Эон не обратил на это внимания. Его мысли уже витали над Красным морем, где волны, красные от водорослей, бились о скалы. Сколько ещё храмов? Сколько ещё молитв? — пронеслось в его голове.

ГЛАВА 2 «ИСПОВЕДЬ В ОГНЕ»

Тонкий полумрак шатра колыхался от плазменных ламп, подвешенных к шесту. Свет от них стелился по потолку, словно дух, не решающийся покинуть это место. Эон сидел на краю раскладушки, его плащ — был грубой тканью, — он лежал рядом, сложенный с неестественной аккуратностью.

В этот момент в шатёр вошёл Имам, его босые ноги едва касались плетёной циновки на полу, сам он был в потертой одежде. Он ожидал увидеть величественный дворец, усыпанный трофеями покорённых народов, но вместо этого его охватил аскетизм, граничащий с самоистязанием.

На столе лежали книги:

"Так говорил Заратустра", Ницше, с обложкой, на которой возвышался образ сверхчеловека, ломающем старые ценности.

"Государство" Платона, раскрытое на странице, где утверждается, что поэтов следует изгнать из идеального города.

"Левиафан" Гоббса, с закладкой в главе, обсуждающей, как страх создает порядок.

А также пустой блокнот, его страницы были чуть загнуты по углам, будто кто-то листал их снова и снова, но так и не решился написать хоть слово.

Имам заметил, что корешок Заратустры обуглен.

— Ты сжёг множество библиотек, но еще хранишь эти книги? — спросил он, не скрывая удивления.

Эон поднял глаза. В них не было гнева — только усталость, как у человека, который слишком долго думал о вещах, которые находятся за гранью понимая.

— Рукописи не горят. — Ответил Эон.

Его рука непроизвольно потянулась к блокноту, пальцы прошлись вдоль чистой страницы.

— Ты хотел поговорить, старик. Так говори.

Имам посмотрел на раскладной шкаф, где рядом с парой сапог висело кожаное пальто, самая дешевая вещь, которая вообще могла там находиться.

— Ты построил мир без Бога, но сам живёшь, как монах. Почему?

На лице Эона появилась улыбка — первая за время их разговора, отразившая некую глубину.

— Потому что роскошь — это последняя цепь. "И я её разорвал", —произнёс он.

Тишина повисла между ними, словно паутина, затянутая в уголках шатра.

— А этот блокнот? — Имам кивнул на пустые страницы, которые хранили в себе множество тайн.

— Это моя исповедь.

— Но в нём нет ни слова.

— В этом и суть. — Как мне к тебе обращаться, Имам?

— Меня зовут Маляк аль-Маут.

Когда имя "Маляк аль-Маут" сорвалось с губ Имама, Эон замер. На его обычно непроницаемом лице мелькнуло нечто, похожее на удивление.

— " Маляк аль-Маут..." — повторил Эон, растягивая каждый слог, будто пробуя имя на вкус. Его пальцы непроизвольно сжали край стола, где лежали те самые четыре книги — свидетели его внутренней борьбы. Затем он резко поднялся, раскладушка скрипнула под ним.

— Садись за мой стол, — голос Эона звучал мягко, но в нём чувствовалась стальная нотка. — Сегодня вы мой почётный гость.

Он широким жестом указал на простой деревянный стол.

— Расскажи, Маляк, — продолжал Эон, садясь за него, — как обращались с тобой мои люди? Напоили ли тебя? Накормили ли?

Маляк медленно опустился на предложенное место. Его измождённое лицо, обветренное пустынными бурями, освещалось колеблющимся светом лампы. За пределами шатра вдруг завыл ветер. Свет лампы замигал, отбрасывая на стены гигантскую, искажённую тень мужчины, сидящего за столом — пророка и его судьи.

— О великий Эон, — начал он, и в его голосе не было ни страха, ни лести, — благодарю за ваше беспокойство. Ваши воины... — он сделал паузу, будто подбирая точное слово, — были учтивы. Вода была прохладной, а хлеб — без плесени. Для пленного — это милость.

Эон кивнул, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он резко хлопнул в ладоши — звук, похожий на выстрел, — и почти мгновенно в шатёр вошли двое солдат. Их сапоги глухо стукнули о деревянный настил.

— Принесите нам воды и винограда, — приказал Эон, даже не глядя на них. — И оставьте нас.

Когда солдаты удалились, наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лампы. Затем в шатёр внесли глиняный кувшин с водой, два простых стеклянных стакана и деревянную чашу с тёмным виноградом.

— Почему ты захотел увидеться со мной, Маляк аль-Маут? — спросил Эон, наливая воду в стаканы. Жидкость журчала, словно ручей в давно умершей пустыне.

Маляк взял предложенный стакан, но не стал сразу пить. Его глаза, глубокие и тёмные, как колодцы в забытых оазисах, смотрели прямо на Эона.

— Я слышал легенды о твоих подвигах, — начал он, медленно вращая стакан в руках. — О твоём... мужестве. О возвышенности духа. — Он сделал паузу. — Но также я видел горящие мечети. Видел, как дети плачут над телами родителей, убитых твоими солдатами.

Виноград в чаше вдруг показался Эону слишком тёмным, почти чёрным.

— Я пришёл, — продолжил Маляк, — чтобы понять. Какой ты, человек, с одной стороны, ты разрушает храмы, с другой живешь, как аскет? С одной стороны ты сжигаешь книги, с другой хранишь эти четыре? — Его пальцы указали на стол. — Ты вроде человек, который говорит о единстве, но в тоже время сеешь страх?

В воздухе повисло напряжение, словно перед грозой. Эон откинулся на спинку стула, его лицо снова стало непроницаемым.

— Ты задаёшь много вопросов, старик, — произнёс он наконец. — Но сначала скажи мне: что ты увидел в глазах моих солдат, когда они вели тебя сюда?

Маляк ожидал такого вопроса. Но он сделал вид, что задумался.

— Я увидел... пустоту, — ответил он. — Они смотрят, но не видят. Идут, но не выбирают путь.

Тень улыбки соскользнула с губ Эона, как нож с точильного камня. Плазменная лампа вспыхнула ярче, будто впитав напряжение между ними, и на мгновение осветила его лицо так, что стало видно — в глубине этих знаменитых глаз, способных исцелять и убивать, тлеет что-то чёрное.

— "Пустоту?" — его голос прозвучал тише, но от этого каждое слово обрело вес свинцовой печати. — Ты слеп, старик. В их глазах — не пустота. Там бушует пожар.

Он резко встал, и его тень взметнулась по стене палатки, превратившись в гигантского крылатого демона. Подойдя к полотняной стене, Эон одним движением сорвал занавес — за ним открылся вид на лагерь: тысячи костров, дымящихся в предвечерних сумерках, и бесконечные ряды палаток, уходящие к горизонту.

— Видишь эти огни? Каждый — это ярость. Ярость ребёнка, видевшего, как на его города падают бомбы. Ярость отцов, хоронивших своих детей, умерших от голода. — Его пальцы впились в ткань шатра. — Они пришли ко мне не пустыми, Маляк. Они пришли, изрыгая свою боль!

Вернувшись к столу, Эон опрокинул свой стакан. Вода растеклась по дереву, очерчивая контуры, похожие на древние руны.

— Ты спрашиваешь, почему я разрушаю храмы? — он схватил виноградную гроздь, и тёмный сок брызнул на белые страницы блокнота, как кровь на снег. — Потому что когда я в двенадцать лет молил святых, никто не откликнулся на мои мольбы!

Маляк медленно поднял голову:

— О, великий Эон, твоя ярость, несомненно, полна правды и силы. Но разве не знаешь ты, что истинная мощь человека проявляется не только в разрушении, но и в созидании? Ты говоришь о страданиях своих людей, о их горечи и боли, которые налагают на их сердца темные печати. Но пора осознать, что ярость может лишь разрушить, тогда как мудрость способна возвещать.

Эон замер. Внезапно вся ярость ушла из него, оставив лишь измождённую усталость. Он опустился на стул, и вдруг перед Маляком был не мессия, не пророк — просто израненный мужчина средних лет.

Он снова сел за деревянный стул.

— Я позвал тебя... — потому что ты, возможно, последний, кто сможет понять. Сегодня я расскажу тебе историю, которую не рассказывал никому. — Историю о падении ангела...

Где-то вдали завыла сирена — предвестник ночной атаки. Но здесь, в этом шатре, время словно остановилось. Человек смотрел перед через стол: Его руки были в крови и душа горела;

ГЛАВА 3 «КОГДА АНГЕЛЫ ПЛАЧУТ

"Я стал тем, кого больше всего боялся… но разве можно бояться себя?"

"Из пустого блокнота" Эона

Когда я родился, старый мир уже умирал.

Я не видел, как термоядерные грибы пожирали небо над мегаполисами. Не слышал, как крики миллионов сливались в единый предсмертный хрип. Но война дышала мне в лицо с первых дней — её дыхание было пропитано радиацией и безумием.

Наш город-крепость, окружённый стальными стенами, напоминал склеп. Люди передвигались по улицам, словно тени, их лица скрывали респираторы с треснувшими стёклами. Даже дети не смели снимать их — воздух здесь был густой, как сироп, и пахнул жжёной пластмассой. Деревья были голые, а оставшиеся листья были жухлыми и рассыпались при первом же касании.

— Знаешь, Маляк... — Эон неожиданно улыбнулся, и в этот момент шатёр наполнился странным теплом, будто сквозь брезент пробился луч давно забытого солнца. — Это всегда оказывало на меня... удручающее впечатление.

Он закрыл глаза, и его пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ухватить что-то давно утраченное.

— Я тогда... рассматривал старые книжки. С картинками. Там были леса — настоящие, зелёные, не такие, как наши чахлые прутья. И животные... — он засмеялся, и этот звук был таким неожиданным, что Маляк вздрогнул. — Огромные, мохнатые, с добрыми глазами. Я не верил, что такие когда-то существовали. Думал — сказки.

Тень промелькнула по его лицу.

— А ещё... мы ходили в церковь. Каждое воскресенье. — Его пальцы провели по столу, будто ощупывая невидимые страницы молитвенника. — Там пахло... смолой деревьев и воском. И было так тихо... так спокойно... будто за этими стенами не существовало того ада, в котором мы жили.

Он поднял глаза на Маляка, и в них начинал разгораться странный огонь — не фанатичный, а почти... детский.

— Люди молились. Кто-то — о здоровье родителей. Кто-то — о хлебе на завтра. А я... — его голос дрогнул, — я просил только одного: чтобы однажды утром проснуться и увидеть за окном то самое зелёное дерево из книжки.

Пауза повисла тяжёлой пеленой.

— И знаешь, Маляк? Я верил. Слепо. Безоговорочно. Как только может верить ребёнок.

Маляк аль-Маут наблюдал, как пальцы Эона нервно перебирают край пустого блокнота – ногти впивались в кожу, оставляя полумесяцы красных отметин.

— Ждал, — внезапно заговорил Эон, и голос его звучал глухо, словно доносился из глубины колодца. — Надеялся. Когда я стал повзрослее...

Он резко поднял голову, и в его глазах – тех самых, что могли одним взглядом заставить тысячи пасть на колени – Маляк увидел нечто неожиданное: боль. Не гнев, не фанатизм, а простую человеческую боль.

— Я пошёл в школу. Представляешь, Маляк? В мире, где каждый вдох мог быть последним, кто-то ещё заботился о "образовании".

Класс напоминал бункер: низкие своды, тусклые лампы, скамьи с выцарапанными ножами ругательствами.

— Ты знаешь, чему нас учили? — Эон криво улыбнулся. — Что война — это "очищение". Что мутации — это "божья кара". Что мы — избранные, выжившие. ХА-ХА-ХА! «Кто-то действительно верил в это!» — произнёс Эон, его смех звучал горько.

Маляк медленно покачал головой, его пальцы сомкнулись вокруг стакана с водой, но он не пил.

— Но ты не верил, — тихо сказал Маляк.

Эон засмеялся – сухим, трескучим смехом.

— О, я верил, Маляк. Как последний дурак. Пока не начал читать старые книги. — Эон вздохнул, его голос стал серьёзным. — Эти старые страницы открыли мне глаза на мир, который я не хотел видеть. Я понял, что идеалы, которые нам навязывали, были лишь иллюзией, прикрывающей истинное лицо реальности.

Он встал, его тень взметнулась по стене, превратившись в нечто чудовищное.

— Я начал задавать вопросы. Почему у "мутантов" такие же органы? Почему в наших больницах нету нужного оборудования? Почему священники носят те же респираторы, что и мы, хотя сами убеждают нас их не носить?

Маляк откинулся на спинку стула, он видел душу Эона и изучал ее.

— И что же тебе ответили, мальчик?

— Ответили? — Эон склонился над столом, его дыхание стало учащённым. — Меня выволокли перед всем классом. Учительница – святая женщина с лицом, как у высохшей мумии – сказала: "Этот мальчик болен. Болен сомнениями".

— А потом началось. "Умник". "Предатель". "Мутант". Они ломали мои карандаши. Рвали тетради. Однажды привязали к трубе в туалете и оставили на ночь...

— Жизнь моя была полна трудностей... но я верил, — голос Эона дрогнул, странно сочетая детскую наивность и взрослую стойкость.

А через несколько дней на нас начали падать бомбы и снаряды – не метафорические, а буквальные. Окно в моей комнате осветилось багровым заревом, и прежде, чем я успел вскочить, дверь распахнулась с такой силой, что она отлетела с петель.

Отец стоял на пороге. Впервые в жизни я видел его без защитного костюма – лишь в пропитанной потом рубашке, с пистолетом в одной руке и рюкзаком в другой. Его глаза – обычно такие спокойные за схемами и чертежами – дико блестели.

— "Одевайся. Быстро", — прошипел он, швырнув мне ботинки.

Мы бежали по коридору, когда стены содрогнулись от нового взрыва. Её лицо было белым от ужаса. Внизу, на улице, кричали люди, и сквозь рёв сирен я различил лязг техноварвов – этих механических псов с плазменными глотками.

— Отец знал все туннели, — Эон провёл рукой по лицу, словно стирая пепел тех событий. — Мы ворвались в гараж, где стояла старая военная машина – вся в царапинах, с перебитой фарой. Но мотор заурчал с первого раза.

Эон умолк, его взгляд устремился в темноту шатра, словно в ней таились призраки прошлого. Лампа, давно погасшая, оставила после себя лишь запах гари. Маляк хрипло прошептал:

— И что же было дальше?

— Мы странствовали годами, — голос Эона звучал отрешенно, будто он говорил не с человеком, а с самим временем. — Пустоши пожирали нас. Отец вёл машину через руины городов, где бетонные скелеты зданий простирались к небу, как пальцы мертвеца. Иногда мы находили воду — ржавую, радиоактивную. Мать фильтровала её через тряпки, а я... я считал звёзды. Их было так много, они были такими красивыми.

Он сжал кулаки, и в тишине отчетливо хрустнули суставы.

— *Руки... — Эон разжал ладони, показывая Маляку шрамы, вросшие в кожу, как клеймо. — Мы строили дома из обломков. Таскали камни. Рыли колодцы в ядовитой земле. Каждый день начинался с вопроса: выживем ли до заката?

— Потом мы нашли то место... Городишко, затерянный среди песков. Даже название стёрлось из памяти — да какая разница? — он махнул рукой. — Люди там были как звери — озлобленные, но... живые. Отец чинил генераторы, мать шила одежду из брезента. А я...

Эон внезапно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то почти человеческое:

— Я собирал книги. Те, что находил в развалинах. Сожжённые, изуродованные, но... цеплялся за них, как за щит против безумия. Читал о том, как люди когда-то летали к звёздам. Как разговаривали на тысячах языках... и всё равно не слышали друг друга.

Маляк наклонился вперед, его глаза сузились:

— И это привело тебя к мысли, что языки — корень зла?

— Нет, — Эон резко встал. — Корень зла — это идеи, которые вызывают страх. Страх понять, что твоя правда — не единственная. Я читал о племенах, где нет слова "война", но есть "дождь". Видел манускрипты, где "бог" — это лишь миф. И понял: тогда пока мы цепляемся за свои мифы, мы никогда не сможем объединиться, пока мы цепляема за свой язык, культуру, территорию мы не будем жить в мире.

Потом Эон сел, и вдруг его плечи ссутулились, словно под тяжестью невидимого груза.

— А потом... родилась она. Евлампия.

Он произнес это имя так нежно, как мог.

— Рыжие кудри, как у матери. Глаза — два озера, в которых тонула вся жестокость мира. Она... смеялась. — Голос Эона дрогнул. — Смеялась, когда вокруг были только руины. Бежала босиком по раскалённому песку, будто это травяной луг. Шесть лет я защищал её. Шесть лет её смех был моей молитвой.

— Однажды я спросил её: "О чём ты мечтаешь? " Она ответила: "Хочу услышать, как поёт море". К сожалению, моря рядом не было.

Вскоре Евлампия заболела. Она угасала, как свеча. Сначала перестала бегать — её рыжие кудри, всегда трепетавшие на ветру, теперь лежали прядями на подушке. Потом исчез её смех, тот самый, что звенел даже в самые голодные ночи. А в последнее утро она не смогла открыть глаза.

Я взял её на руки — она была лёгкой, как опавший лист. Дорога на холм была запретной зоной: ржавые таблички с черепами, колючая проволока. Но я нёс её туда, сквозь щебень и пыль, будто это был наша последняя прогулка. На вершине гудел ветер в разбитых антеннах, а вдали клубились облака — серые, тяжёлые, бесконечные.

— Смотри, — я прижал её к себе, — это море. Оно движется.

Её губы дрогнули в слабой улыбке. Пальцы сжали край моего рукава — и разжались.

Я не плакал, пока нёс её тело обратно. Не плакал, когда её маленький гроб скрылся в крематории. Но когда дома я наткнулся на её куклу, сшитую из обрезков брезента, я просто взорвался.

Я вышел из дома. Шёл, не чувствуя ног. Мир вокруг был мёртв: руины, обугленные деревья, чёрный дождь, оставляющий на коже язвы. Счётчик Гейгера трещал, предупреждая меня, что здесь нельзя идти, но мне было всё равно. Вода в фляге давно кончилась, горло горело, как будто я глотал раскалённые угли. Кожа на руках почернела и слезла лоскутами, обнажая мясо.

Впереди, за дымкой радиации, маячили руины — то ли храма, то ли обсерватории. Древние глиняные плиты под ногами были испещрены трещинами, словно карта забытых рек. Я рухнул на них, чувствуя, как жизнь вытекает из меня, как песок сквозь пальцы.

Агония длилась вечность. Я гнил заживо, но не мог умереть. В бреду мне чудилось, будто стены шепчут на языке, которого я не знал.

А потом... голос.

Не звук — а взрыв в сознании, расплющивающий все мысли в единый приказ:

— Встань.

Моё тело подчинилось само. Кости перестали скрипеть, мясо прирастало обратно к костям, а в глазах плясали чёрные пятна. Я выполз на свет — и увидел дерево.

Оно было мёртвым, кривым, с облупленной корой. Но его ветви пылали голубым пламенем — холодным, как звёздный свет. Огонь не жег, не дымил — он пел. Звук, похожий на колокол, бил меня по рёбрам, вышибая последний воздух из лёгких.

Я протянул руку...

ГЛАВА 4 «ВЫБОР»

Шатёр дрожал от порывов ветра, словно сам воздух сжимался в ожидании. Плазменная лампа, уже умирающая, отбрасывала на стены дрожащие тени — две фигуры, склонившиеся над пустым блокнотом, чьи страницы были теперь испачканы виноградным соком, как кровью.

Маляк аль-Маут медленно поднял глаза. Его взгляд был тяжёлым, как камень, положенный на весы.

— Ты говорил, что видел голубое пламя, — произнёс он. — Но огонь не даёт ответов.

Эон сидел неподвижно. Его пальцы, ещё минуту назад сжимавшие стол до хруста костяшек, теперь лежали расслабленно. Но в этой расслабленности была неестественность — будто тело лишь притворялось покорным, а под кожей всё ещё клокотала та самая ярость.

— Он дал мне силу, — сказал Эон. — Ту, которой у меня не было, когда Евлампия умирала у меня на руках.

— Силу... или долг? — Маляк наклонился вперёд. — Ты воскрес не для того, чтобы жить. Ты воскрес, потому что кто-то должен был стать ножом в руках судьбы.

Тишина.

За стеной шатра кто-то крикнул. Эон не повернул головы.

— Ты судишь меня? — спросил он наконец. Голос его был тихим, почти беззвучным, но в нём стояла сталь.

Маляк улыбнулся — не добро, не зло. Просто констатация.

— Я не судья. Я лишь напоминаю.

— О чём?

— О том, что ты сам выбрал себе имя — Эон. Вечность. Но вечность — это не жизнь. Это приговор.

Эон замер.

— Ты думаешь, я не знаю? — Эон наклонился вперёд, и теперь его глаза горели тем самым голубым огнём, о котором он говорил. — Я видел, как умирают дети. Как матери сходят с ума, зарывая их в землю, которая даже не примет их тела — просто превратит в яд. И ты говоришь мне о приговоре?

Маляк не моргнул.

— Нет. Я говорю тебе о выборе. Ты мог умереть там, в руинах. Но ты встал. Почему?

Эон молчал.

— Потому что кто-то должен был, — продолжил Маляк. — Кто-то должен был стать тем, кого боятся. Кто-то должен был взять на себя грех, чтобы другие могли верить, что он — необходим.

— Ты называешь это грехом?

— Я называю это жертвой.

Эон рассмеялся — резко, безрадостно.

— Ты хочешь сказать, что я — агнец, ведомый на заклание?

Маляк покачал головой.

— Нет. Агнец не знает, что его ждёт. Ты знал. Ты знаешь до сих пор.

Пауза.

— Тогда кто я?

Маляк встал. Его тень, высокая и узкая, упёрлась в потолок шатра, словно древний символ, нарисованный на стене гробницы.

— Ты — мера. Ты — весы. Ты — последний вопрос, который задают себе те, кто уже не надеется на ответ.

Эон смотрел на него.

— И что теперь?

— Теперь ты выбираешь, — сказал Маляк. — Продолжить ли быть пламенем... или стать пеплом.

Эон поднялся. Его тень взметнулась по стене, превратившись в крылатую фигуру с мечом. А затем он рассмеялся.

— Знаешь, что самое смешное? Мы объявили войну Богу и собственной судьбе. И вышли победителями. — Я сотру старый умирающий мир. Под нож пойдут языки, религии, идеи – всё, что разобщает людей. А из пепла возникнет империя без войн, с властью, которая не дрогнет перед жертвами.

Маляк удивленно посмотрел, и в его глазах вспыхнуло что-то древнее, что скоро будет забыто людьми.

— Ты говоришь, как ребенок, сжигающий муравейник в надежде построить дворец. Разве не понимаешь? Уничтожив всё, что делает людей разными, ты убьешь и то, что делает их людьми.

— Старик... — его голос, вдруг обрёл металлический звон. — Я сделал выбор не тогда, когда коснулся голубого пламени. Не когда хоронил Евлампию. Даже не когда впервые взял в руки оружие.

Он сделал шаг вперёд, и пол под ним слегка прогнулся, будто земля невольно отступала.

— Я выбрал этот путь, когда впервые вдохнул воздух этого мира – прогорклый, отравленный, но всё же воздух. Когда сделал первый шаг – не к матери, а к окну, за которым дымились руины. Когда сказал первое слово "почему?".

Глаза Эона вспыхнули. Не метафорически – зрачки действительно загорелись голубым сиянием, как два миниатюрных солнца, вобравших в себя весь свет шатра.

Маляк не отступил. Но в его неподвижности не было страха – лишь понимание, как у врача, видящего неизбежное.

— Ты прав, — прошептал он. — Ты всегда выбирал. Но выбор – это не только действие. Это и отказ.

Эон замер.

— Отказаться? От чего?

— От сомнения, — сказал Маляк. — Ты сжёг его, как те книги, что не вписались в твой мир. Но пепел всё ещё летает в воздухе. И ты дышишь им каждый день.

Наступила тишина. Где-то вдали, за холмами, прогремел взрыв – то ли артиллерия, то ли обрушивалось ещё одно здание. Свет в шатре дрогнул.

Эон продолжил.

— Знаешь, что самое смешное? — он повернулся, его плащ взметнулся, как крыло. — Я и не отрицал этого. Да, я дышу пеплом. Но это мой пепел. Мой выбор. Моя дорога.

Маляк смотрел на него. Потом медленно, как древнее дерево под напором ветра, склонил голову.

— Так тому и быть.

Он развернулся и пошёл к выходу. Его босые ноги не оставляли следов на пыльном полу.

Эон не стал его удерживать. Он лишь наблюдал, как фигура старика растворяется в мареве восходящего солнца, он смотрел, и думал про себя, теперь его ничто не остановит.

Тени в шатре ещё не успели сгуститься после ухода Маляка, как тяжёлый брезент входа взметнулся под резким движением. В палатку вошли Техножрецы – их фигуры, закованные в ритуальные доспехи из чёрного полиметалла, заполнили пространство гулом сервоприводов и запахом перегретого масла.

Лица скрывали маски-личины, отлитые в форме стилизованных черепов. Глазницы светились тусклым багровым светом, как угли в пепле.

Первый из них склонился в механическом поклоне, шестерни в его позвоночнике шипяще проворачивались.

— Господин, — голос звучал искажённо, пропущенный через вокодер. — Операция завершена. Древние манускрипты изъяты из храмовых архивов и помещены в криптохранилище Главной Библиотеки.

— Остальное – сожжено. 7423 тома. Как и приказано.

Эон взял планшет. Голубое сияние его глаз отражалось в поверхности, заставляя голограмму мерцать, будто она погружалась в воду.

— Свободны, — произнёс он.

Техножрецы замерли на мгновение – их процессоры анализировали тональность, ища скрытый смысл. Потом, синхронно, развернулись и вышли, их плащи с нашитыми шестернями шуршали, как змеиная кожа.

После них остался только запах – гарь, масло и что-то ещё... словно палёный сахар.

Эон сжал планшет – экран треснул.

ГЛАВА 5 «ТРИУМФ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»

Главный штаб тонул в синеватом свечении голографических проекций. Стены, обитые стальными панелями, отражали мерцание экранов, создавая ощущение, будто помещение дышит холодным электрическим светом. В центре – массивный черный стол, вырезанный из цельного куска обугленного дуба, будто вырванного из сердца сожженного леса.

Эон сидел, откинувшись в кресле. Его пальцы медленно барабанили по рукояти кинжала, лежащего перед ним – древнего клинка.

Слева, словно страж из стали, стоял генерал Парис. На огромном экране перед ними – виднелись лица генералов, каждое в отдельном окне: Антигон, Кассандр, Пердикка, Гефестион, Лисимах.

Эон поднял руку. Все замолчали.

— Друзья мои, — его голос был громким, каждый слог звучал, как удар молота по наковальне. — Когда-то мы были никем. Изгоями. Безумцами, осмелившимися мечтать о порядке в этом хаосе.

Он встал. Его тень, искаженная светом проекций, взметнулась по стене, превратившись в гигантскую фигуру с мечом.

— Но сегодня мы – те, кто держит будущее в своих руках. И за это... — он медленно провел ладонью над столом, — я благодарю вас. Не как командир – как брат.

На экране генералы синхронно ударили себя в грудь – звук доспехов слился в единый громовой удар.

— ЧЕСТЬ ИМЕЕМ!

Эон позволил себе легкую улыбку. Но уже в следующее мгновение его лицо вновь стало каменным.

— Но победа еще не одержана. Враг дышит. Его воля – как стальная пружина: чем сильнее давление, тем яростнее отпор.

Он резко сжал кулак. Голограммы на экране вздрогнули, исказившись.

— Поэтому сегодня, перед решающим ударом, я обращусь ко всем нашим войскам. Пусть каждый солдат, каждый техник, каждый житель наших городов услышит – за что мы сражаемся.

Его глаза вспыхнули голубым огнем, освещая лица генералов светом.

— У вас есть час, чтобы настроить трансляцию и собрать людей. Я хочу, чтобы, когда я выйду к ним, они были готовы.

Генералы склонили головы. Экран погас.

ГЛАВА 6 «ПРИЗЫВ К БУДУЩЕМУ»

Трибуна возвышалась над морем стальных шлемов, как нос боевого дредноута, рассекающего человеческую массу. Голографические проекторы, впившиеся в небо синими когтями, увеличивали каждый жест Эона в тысячу раз – его скулы, резко очерченные тенью, его глаза, пылающие тем самым голубым пламенем, его пальцы, впившиеся в дерево трибуны до кровавых заноз.

Эон сделал глубокий вздох, и начал говорить.

"Братья и сестры!" - голос Эона раскатился, как гром, усиленный сотнями усилителей. "Четырнадцать лет назад мы были рабами. Рабами богов, которые молчали. Рабами судьбы, которая смеялась нам в лицо. Рабами собственного страха!"

"Мы сожгли Европу. Не потому, что ненавидели - потому что любили. Любили жизнь достаточно сильно, чтобы убить смерть в ее зародыше!" Эон поднял руку, и гигантские экраны показали архивные кадры. "Смотрите! Это не разрушение — это родовые муки нового человечества!"

Эон продолжал, его голос теперь звучал как пение:

"Они говорили — это невозможно. Что человек не может лететь без крыльев богов. Что мы обречены влачить жалкое существование в тени своих страхов."

Толпа взорвалась рёвом. Эон поднял руку, и наступила мертвая тишина.

"Но сегодня... сегодня мы должны сделать последний шаг." Его голос стал тише, но от этого только мощнее. "Я веду вас не в бой. Я веду вас к бессмертию. Кто со мной?"

Ответом стал гром, сравнимый разве что с падением метеорита - десятки тысяч голосов слились в один крик. Земля дрожала под ногами. Далекие горы, казалось, содрогнулись от этого звука.

Эон стоял неподвижно, принимая на себя мощь буревестника. В его глазах отражались не просто толпы людей — это было будущее, за которое он сжег полмира. Он отдал всё ради них. Ради этого судьбоносного мгновения. Ради завтрашнего дня.

"Человечество больше не будет ползать, — произнес он с решимостью, и его голос звучал, как удар молота по наковальне. — Пришло время лететь!"

Войско взревело в едином порыве. "У-РА! У-РА!" - раскаты крика бились о броню боевых машин, сливаясь с рёвом турбин. Земля содрогнулась, когда сотни тяжёлых истребителей оторвались от земли, поднимая вихри раскалённого пепла.

ГЛАВА 7 «ИЗ ПУСТОГО БЛОКНОТА»

"Голубое пламя дало мне вечную жизнь. И отняло право когда-либо снова быть просто человеком, это мой выбор я не жалею."

"Я убил тысячи детей ради мира, в котором могла бы жить она. Но если бы она увидела меня сейчас – отвернулась бы с ужасом."

"Мы объявили войну Богу... и победили. Теперь я понимаю – Он просто первым сбежал с этого корабля-тюрьмы под названием Земля."

"Я оплакиваю путь, по которому иду. Если бы можно было вырастить сад вместо костра, посеять слова вместо свинца... Но теперь в моей груди - лишь пепельница."

"Когда упадёт последняя бомба, наступит тишина. И только тогда я услышу её смех – тот самый, что не смог сохранить."