Спасти Муму. И не только

Эпиграфы

Герасим опустил глаза, потом вдруг встряхнулся, опять указал на Муму, которая всё время стояла возле него, невинно помахивая хвостом и с любопытством поводя ушами, повторил знак удушения над своей шеей и значительно ударил себя в грудь, как бы объявляя, что он сам берёт на себя уничтожить Муму.

— Да ты обманешь, — замахал ему в ответ Гаврила.

Герасим поглядел на него, презрительно усмехнулся, опять ударил себя в грудь и захлопнул дверь.

Иван Тургенев. Муму

Серсея Ланнистер с подозрением поглядела на него.

— Ты, Старк? Здесь какой-то подвох? Почему ты хочешь это сделать?

Все уставились на него, но взгляд Сансы резал.

— Волчица эта родом с севера и заслуживает лучшей участи, чем смерть от руки мясника.

Он вышел из комнаты — глаза ело, рыдания дочери отдавались в ушах — и нашел волчицу там, где её привязали.

Джордж Мартин. Игра престолов

Вестерос

Эддард Старк шёл быстро — он не умел медлить, когда дело было важным. «Может, она догадалась, перекусила верёвку и сбежала», — думал он, укоряя себя за недостойные надежды.

Конечно же, Леди сидела у стены. Терять время, глядя на неё, было так же малодушно, как медленно идти.

Когда принесли меч, Нед отослал оруженосца. Одна секунда — взглянуть, запомнить, как полагалось запомнить любого приговорённого…

Волчица посмотрела золотистым взглядом. Нед поднял меч. И понял, что совершит то, чего ещё не делал никогда с того дня, когда стал Хранителем Севера, — казнит невиновного.

Но он не может не сделать этого.

Его сердце, его сознание, его душа стали птицами, мечущимися в горящем доме с заколоченными ставнями. Казнить невиновного… Он сам покарал бы такую несправедливость, но сейчас совершит её — отступить нельзя. И он взмолился, даже не зная к кому.

Казалось, сердце выскочит из груди. Нед не удержался на ногах, коснулся спиной стены, сложенной из песчаника.

И ощутил: камень качается, как и его тело.

Сердце по-прежнему металось, в голове мечи бились о щиты. Но воин умел различать явления. И понял, что стена и правда колышется, как тканевый полог. И за этот полог можно шагнуть.

А самое главное — туда следовало шагнуть. И не одному.

Меч свистнул, обрубил верёвку. В ту же секунду стена исчезла. Воин и волчица шагнули в проём.

Москва

Вечер выдался тоскливым и тяжёлым. Барыня пробудилась, будто её растолкал грубый невидимка. Голова отяжелела от лавровишневых капель, одеколон не спасал от мыльных запахов. Но хуже всего было иное. Барыня помнила: перед тем как заснуть, она отдала жестокий приказ. Или намекнула. Или пожелала.

«Ты велела уничтожить собаку».

«Нет, избавить меня от мерзкой собачонки. Прогнать, продать, спрятать!»

«Это ложь. Если собака жива, она вернётся. Ты вынесла приговор. Ты приговорила собаку к смерти».

Но как быть? Отменить намёк-приказ? Не пожалеет ли она об этом пять минут спустя?

И ей нестерпимо захотелось, чтобы что-нибудь произошло. Может, даже неприятное, обидное, нет, лучше трудное, почти неисполнимое. Да хоть боль, лишь бы избавиться от этой муки…

В дверь застучали, вежливо, но хлопотливо. Вошла Любовь Любимовна. И торопливо донесла, что к госпоже хочет пройти некий «странный военный, а с ним…». Но не решилась договорить.

— Голубушка, пусть войдёт.

В дверь шагнул «странный военный» — пожилой, но бодрый человек в латных доспехах. С первого взгляда барыня поняла: кираса, поножи, наручни. Может, он явился из романов Вальтер Скотта, когда-то читанных ею, но потом заброшенных, как вся прочая словесность, иностранная и русская?

Барыня вгляделась в незнакомца. Признала с ним родство по благородному сословию…

И на мгновение увидела весь свой род, от истока. Когда-то вышедший из Орды, поступивший на службу Московскому князю и верно служивший ему век за веком. Своих предков-мужей, командовавших степными заставами и полками, бившихся насмерть, если враг прорвал засеку и скачет полонить люд в ближайших сёлах. И получавших поместья только за службу, а не по наследству. Не выигрывавших поместья в карты и не проигрывавших, потому что такое — грех.

Вспомнила жён, провожавших мужей и сыновей в походы и надзиравших за хозяйством. И готовых в любой час к скорбной или страшной вести, когда нет времени горевать по погибшему мужу, а надо скрываться от набега, уводя детей, унося нехитрый скарб, начав с домашних икон.

И тотчас устыдилась: почему она не живёт в своём поместье? Почему не хозяйничает, не судит крепостных честным судом, почему позволяет обкрадывать и себя, и мужиков, и дворню? Почему рядом то и дело происходит неправда, а она не то что не вмешивается — не замечает.

Осознала, что русское дворянство появилось не для того, чтобы щупать или бить девок, пить чай в саду, картёжничать, лежать на диване. Что когда-то оно и только оно стояло между Россией и её гибелью, что других мечей и сабель у страны не было.

Такой стыд объял бедняжку, что даже прошла голова.

Но тут гость заговорил. И пусть на незнакомом языке, барыня поняла смысл сказанного.

…В некой далёкой стране, из которой явился удивительный рыцарь, произошла несправедливость: на смерть обречено невинное существо. Но оно будет спасено, если госпожа из этого мира согласится взять существо под свою защиту и примет в свой дом. А взамен позволит забрать с собой другое существо из её дома, тоже обречённое на смерть.

Барыня вздрогнула и кивнула — да, не так давно она приказала…

Нет, пожелала.

Нет, на самом деле приказала. И существо, приговорённое ею, уж точно невиновное.

На миг барыне стало так стыдно, что она кивнула, потом добавила:

— Да-да, берите её. И этого берите — чего их разлучать.

Хотела уточнить — кого. Но тут дверь приотворилась, и вошло существо из далёкой страны.

Барыня сперва испугалась. Вспомнила, как недавно осерчала на маленькую собачку, всего лишь оскалившуюся на её ласку. Не Господня ли кара — изгнать собачонку и принять в дом собаку, похожую на волчицу? Или Господне вразумление?

Между тем Леди, посещавшая в Винтерфелле господские покои, неторопливо, но уверенно подошла к барыне. Гость погладил её, и, взглянув на его пальцы, госпожа решила, что сильнее этого человека, пожалуй, лишь Герасим.

Волчица сделала ещё шаг. Барыня поняла, что рядом с таким героем бояться нечего, протянула руку. Леди лизнула её огромным чистым красным языком. И улеглась. В её золотистых глазах были тревога и грусть. И барыня прочла взгляд: если меня отвергнут и здесь, я погибла.

— Ну что ты, я тебя не обижу, — растерянно сказала она. Погладила, и волчица опять лизнула её ладонь.

— Будешь жить у меня, — продолжила барыня, — только не вой и не рычи. Правда не будешь?

Волчица взглянула так, что барыня даже усовестилась такого предположения.

— Остаётся она у меня, а вы, достославный рыцарь, забирайте себе и ту, другую, и Герасима.

Гость кивнул, а волчица опять лизнула руку новой хозяйки.

* * *

— Вот Христом Богом клянусь, так всё и было, — в очередной раз принимался за рассказ Никанорыч, с печальной усталью понимавший, что будет осмеян собутыльниками. — Разморило меня… Да какой штоф, когда я пил с утра?! Гляжу — мужик здоровенный, с собачонкой. Подошёл к берегу, хочет лодку отвязать. Мне бы заорать, но не сразу решился. Тут появился ещё один — военный, в невиданном железном мундире и каске. Подошёл, что-то сказал. Собачонка к нему тереться стала, будто он друг давний. Он руку мужику на плечо положил, и все трое пропали, будто в омут канули. А на воде — ни круга. Да трезвый я был, не бывает трезвее…

Вестерос

— За это время сир Илин обезглавил бы половину волков Севера, — презрительно процедила Серсея.

Король Роберт взглянул на жену свирепо и беззащитно — что ответить? Принц Джоффри, напротив, сладостно улыбался. Во-первых, ему принесли макового молока с мёдом и он выпил всласть. Во-вторых, юный мучитель радостно взирал на дочерей Старков: рыдающую Сансу и гневную Арью. Это зрелище могло успокоить злобное сердечко без самого лучшего макового молока.

И тут распахнулась дверь. В зал вошёл Нед Старк. В его руках была маленькая собачка. Десница громко сказал королю:

— Ваше величество, волчицы Севера больше нет в нашем мире.

Обернулся к старшей дочери. Протянул собачонку, вымолвил уже тихо:

— Леди жива, клянусь своим мечом. Это существо тоже спасено от смерти.

Санса хотела закричать, что это обман, что ей не нужна никакая другая собака…

Но Муму взглянула на неё, лизнула руку. И Санса увидела в этих глазёнках и страх, и любовь. И промолчала.

Все молчали тоже. Пока кто-то из шутов не сказал громко-громко:

— Взгляните! Вот она, истинная волчица Севера!

И все расхохотались. Громче всех — Джоффри. Он даже пустил ветер, но никто не услышал из-за всеобщего смеха. Арья грозилась кулачком, Муму жалась к Сансе. Король Роберт поначалу слегка поддержал смех. Потом загрохотал громче всех и велел Деснице выпить с ним в честь разрешения семейного конфликта.

И мало кто заметил рослого бородатого мужика в красной рубахе, стоявшего в дверях и безмолвно взиравшего на коронованных особ и прочих непонятных господ.

Москва

Дворне пришлось привыкать к новым чудачествам своей госпожи. Во-первых, она воспретила искать беглого дворника Герасима — пропал так пропал. Во-вторых, чудным образом завела удивительную собаку — большую, длинную, похожую на волка. Ну а те дворовые, что были взяты из деревни и ходили в лес по грибы да по дрова, не сомневались и шёпотом говорили:

— Волчица!

Поначалу боялись. Но Леди вела себя как самая примерная псина. Ходила чинно и в покоях, и по двору. Не выла, не скулила, не огрызалась на других собак, не отзывалась на их лай. Однажды смелый мальчишка погладил, так она его лизнула.

С той поры Леди гладили все, а она всех лизала. И лишь когда её трогал пьяный, например Капитон, глядела с укором. А заодно раскрывала пасть и показывала огромные, чистые белые зубы.

— Что ж ты, собаченька? — растерянно бормотал Капитон. — Вот те крест, больше не выпью.

Крёстную клятву, конечно, нарушал, но пил заметно меньше, чем прежде.

Ела Леди спокойно, чинно, конечно, много — барыня распорядилась кормить её хорошим мясом и давать сколько захочет. Что же касается неизбежных собачьих дел, то Леди выбирала для них такие места, куда и так сбрасывали мусор.

Ну и третье чудачество было, пожалуй, серьёзней и непривычней. Барыня отказалась от затворничества. Ходила по дому, по придомовым службам, говорила с дворовыми, проверяла работы. Съездила в загородные владения. Почти не ругалась, не гневалась, но люди понимали: любую оплошность, любую лень увидит своим взглядом, а не узнает из доклада Гаврилы.

Гавриле это было в особую тягость. Потому он просиял лицом, когда барыня заказала ему поводок и шлею — гулять с новой собакой по московским улицам и бульварам.

Правда, обрадовался зря. И, вернувшись с прогулок, барыня спокойно, но дотошно выспрашивала его: всё ли исполнено, никто из прислуги не обижен? Приходилось отвечать честно, мелкие привычные манипуляции не прокатывали.

* * *

Леди не сразу, но привыкла к прогулкам. Те же люди, те же лошади для упряжи и верховой езды. Вот прохожие каждый раз дивились. Даже те, кто встречал её прежде, ведь Леди с каждой неделей становилась крупнее.

«Волчица, волчица, ух какая громадная!» — шептались все. И лишь опытные охотники говорили, что или не волчица, или учёный зверь: идёт по бульвару без боязни, уши не опускает, не норовит укрыться от городского гомона. Не тянет хозяйку на поводу, как норовистая собака, но тем более не отстаёт, как ручной волк, не надо за собой тянуть.

Сколько ни гуляла барыня, люди не переставали дивиться. Ведь барыня видела Леди каждый день, а большинству прохожих она была в новинку. И уже скоро те, кто прежде с волками встречался, не верили, что она волчица — выросла вдвое больше привычного серого зверя, так и дальше росла!

…Первый раз Леди натянула поводок, когда проходили возле недавно сгоревшего, заброшенного дома, приспособленного прохожими под свалку. Остановилась, поглядела на барыню, заскулила.

— По нужде желаешь? — сказала барыня. — Иди, милая.

Леди скрылась на свалке. И через минуту вышла со свёртком. Держала в зубах бережно, подошла, села перед барыней.

Свёрток пискнул, девица из сопровождения взяла его.

— Ой, а там младенчик, — охнула она. — Девка-злодейка родила да кинула в сор.

Позвали будочника, младенчика отнесли в Воспитательный дом, а барыня пожертвовала хорошую сумму и велела докладывать, как ребёнок растёт.

* * *

Другой раз барыня и Леди поспешили на обычную московскую забаву — пожар. Горело не абы что, а храм Божий. Занялся от свечки, упавшей на сухой пол мимо песка. Пылала церковь жарко, уже не войти. Попадья удерживала мужа в опалённой рясе, а тот горестно бормотал:

— Владычица Казанская из Донского монастыря, чудотворный список. Пропадёт ведь иконушка. А меня, что не сберёг, — на покаяние, на Валаам, а то и на Соловки. Люди добрые, как быть-то? Как детушки вырастут?

Вздыхал, крестился, а попадья, понимая правоту мужа, плакала. И молилась, и просто просила о помощи хоть кого-то.

Вдруг мелькнула серая тень, скрылась в пожаре. И тотчас выскочила с чуть-чуть опалённой шерстью. И иконой в зубах.

Леди сидела перед попом. А тот растерянно взглянул, перекрестил её, взял из пасти спасённую икону. Сказал:

— Храни тебя Господь, святая волчица.

И уж так тогда был мир устроен — о спасённом младенце узнали два квартала, а о спасённой иконе — вся Москва. И заговорила, что появилась барыня, которая гуляет по улице не просто с большой собакой, а со Святой Волчицей, чуткой и прыткой на помощь.

* * *

Когда нужда в помощи возникала, Леди скулила, потом лизала барыню огромным языком.

Однажды, на очередной прогулке, заскулила опять, и барыня поторопилась её отпустить:

— Поспешай, милая, раз знаешь, что помощь нужна.

И сама пошла следом за волчицей к толпе, собравшейся у доходного дома.

А там стоял злодей-каторжанин. Решил среди бела дня ограбить богатую квартиру, угрожая ножом, но не получилось. Товарища уже побили и повязали, а за ним погнались. Злодей не знал, куда скрыться в незнакомом квартале. Увидел малую девочку, гулявшую с няней, сшиб бабу, подхватил ребёнка. Прижался к стене лютым зверем, держал малышку левой рукой, а правой грозил ножом.

— Люди православные, люди московские, — вопил подлец дурным голосом, — не позвольте пропасть невинной душечке, дайте мне дорогу широкую! Клянусь: не позволите мне уйти — погублю ребёночка. На вас тогда будет грех детоубийства, не на мне, сироте, судьбой обиженном! Расступитесь, грешники, пока не согрешили!

На ноже была кровь прежнего злодейства — от ареста отбивался. Да и за ребёнка толпа боялась. Потому, хоть и квартальный подъехал, не решались брать злодея. А он уже чуть успокоился и осмелился на толпу идти, тем паче ему проход дали…

Вдруг мелькнула серая тень. И злодей взвыл. А Леди, в один миг откусившая руку с ножом, успела повернуть пасть и подхватить девочку, падавшую из левой руки, чтоб о мостовую не стукнулась. И стала её лизать, да так, что ребёнок прекратил плакать и улыбнулся.

Однорукого злодея увели и куда-то дели. А про Леди начали говорить в торговых рядах, в лавках, в трактирах, в храмовых притворах: «Святая Волчица в беде выручит. И покарает злодейство, когда учует».

Вестерос

Санса не сразу поняла, что приобрела не только маленькую забавную собачку, но и телохранителя. Муму то и дело убегала к странному огромному немому простолюдину, приведённому отцом в тот страшный вечер.

Или не простолюдину. Даже отец не знал точно, кто такой «Герасем» — имя, которое он услышал, когда был перенесён неведомой силой на поиски собачки и её хозяина в странном мире. Может, он воин, впавший в немилость у госпожи? Сам же Герасем не мог сказать, кто он такой.

В любом случае Герасим каждый раз ловил Муму и приносил Сансе. И Санса решила держать загадочного немого у себя. Тем более и отец согласился.

— У твоего будущего жениха есть Пёс, — сказал Нед Старк. — Пусть и у тебя будет сильный слуга, к тому же не болтливый.

Так и вышло. Теперь рядом с Сансой постоянно бегала собачка, а неподалёку пребывал огромный мужик, понемногу привыкавший к новому миру.

Герасим был силён и прежде, ну а когда очутился в Вестеросе, его сила разве что не удвоилась. Например, на одной из остановок на пути в Королевскую Гавань глупый воин хотел дать пинок Муму, обнюхавшей его ногу. Воин, в латах и с оружием, тотчас перелетел через высокую ограду. Потом Герасиму пришлось кидать брёвна на глазах хохочущего и сначала не поверившего короля. Ну а потом сесть за стол и после недолгой борьбы, но без большого напряжения припечатать к столешнице руку Сандро Клигана. Большинство зрителей, поставивших на Пса, вздохнули и отдали деньги. Король был рад, так как поставил на Герасима. И даже сам оплатил лечение глупого воина.

После этого Герасим окончательно стал своим для жителей Вестероса. Насколько благороден его род, никто не знал. Но такого сильного незнакомца выгодно заранее признать благородным. И даже привыкнуть к его чудачествам. Например, к тому, что он не пил эль, а варил для себя странный напиток из ржаного хлеба. А когда прибыли в Королевскую Гавань, построил домик из брёвен, завёл печь с котлом, топил её, парился и мылся. Потому был одним из самых чистых среди придворных.

* * *

Рука Джоффри прошла, но жизнь принца лишилась многих прежних радостей. В Королевской Гавани негодный мальчишка не раз пытался проявить свой дурной характер. Например, пнуть Муму. Но всякий раз успевал одуматься, понимая, что Пёс ему теперь защита ненадёжная, а Герасем рядом.

Пробовал мучить Сансу, но и это не вышло.

Однажды, когда Джоффри был особенно пакостлив, Санса с улыбкой сказала:

— Будешь меня обижать, Герасем надаёт тебе по заднице. А какая у него ладонь, ты видел.

— Ему отрубят и руку, и голову! — воскликнул юный мерзавец.

— Да. Но ты ещё не совершил ни одного подвига, а твоё имя уже будет воспето бардами и менестрелями — принц, которому надавал по заднице слуга.

— Я вырву певцам языки, а музыкантам отрублю пальцы, — ответил мучитель животных и подданных.

— Даже в Дорне? Даже за Узким морем, даже в Браавосе? — уточнила Санса. — А ещё говорят, что вождь одичалых, за Стеной, тоже бард. Не проще ли научиться вежливости?

Джоффри выругался. Начал играться со своим любимым арбалетом. Но Сансу и на этот раз не обидел. Стал немного спокойнее и даже задумался над своим поведением.

Москва

Городская полиция не знала, радоваться или нет Святой Волчице. Конечно, злодейств в городе поубавилось. Но случались неожиданные и поэтому очень неприятные истории для начальства. Вроде этой…

— Признавайся в грабеже! — ревел пристав Назарыч и бил бедолагу — бродяжку и пьяницу с Хитрова рынка. — Ты лавку купца Филимонова взломал и товар вытащил?!

— Не ломал я, — отнекивался мужичок, забившийся в угол. И старался, чтоб кровь с его лица не пачкала казённое имущество. — Вот вам крест, не ломал. С зеваками пришёл поглазеть, тут меня и схватили.

Пристав отдышался. С самоукоризной взглянул на разбитый кулак: надо было так разозлиться! Выпил квасу. Сходил за плёткой, шагнул к арестанту. Заговорил не грозно, даже ласково:

— Ну что ты, дурашка, запираешься? Ведь всё равно признаешься — видели тебя возле лавки. Не могу я позволить перед генерал-губернатором, чтобы за день ограбление не раскрыть, если почётный гражданин ограблен. Признаешься — водки поднесу. Не хочешь — неволей признаешься да неделю на пузе спать будешь. Ну! Что там за шум? — растерянно обратился он к помощникам.

Те оторопели. А в открывшуюся дверь впятился человек в порванной одежде — злодей Шпындей, который так ловко следы заметал, что его и ловить не пытались. Зачем? Проще его вину на другого повесить, как и было сегодня.

На этот раз вышло иначе. Шпындей ввалился в кабинет пристава, прижался к стене, в страхе глядя на сопровождавшего его зверя. Вроде волка, только величиной с небольшую лошадь.

— Святая Волчица явилась! — охнул кто-то из рядовых полицейских, и Назарыч догадался, что слухи про удивительное существо — полная правда.

Шпындей попытался протереть стену спиной. Леди обнажила клыки.

— Я… я лавку Филимонова подломил и товар вынес, — пробормотал негодяй. — Довольна?!

— Взять его! — распорядился пристав, не глядя на забившегося в угол беднягу, который чуть не признался в несовершённом преступлении. — Не найдётся ли чайной колбаски, чтоб отблагодарить? Водку-то она, небось, не пьёт… Ох! Спасите!

Леди обернулась к приставу. Шагнула, зарычала, раскрыла пасть. Назарыч в ужасе закрыл глаза, услышал лязг зубов…

Ещё раз охнул, огляделся, понял, что телесно невредим. Только Леди изящным укусом изорвала ему мундир. И удалилась.

Надо же так случиться, что буквально тотчас участок посетил генерал-губернатор. Поблагодарил пристава, что как всегда быстро раскрыл преступление. А потом гневно распёк — за неподобающий внешний вид.

* * *

— Что-то стали купчики да лавочники меньше гостинцев приносить, да и у тебя доходов убавилось, — осторожно пожаловалась супруга пару месяцев спустя.

— Чего не хватает тебе, дура?! И так дом — полная чаша, — возразил пристав. — А что осторожничаю, приносов да подарков не требую, понимать должна. Вдруг прямо к нам в дом Святая Волчица пожалует! Тогда сама с ней говорить будешь!

Супруга испугалась, перекрестилась и ворчать перестала.

* * *

— Да как ты смеешь начальству не подчиняться! — кричал генерал с красным лицом на мальчишку-кадета, тоже с покрасневшей рожицей. — Назови фамилию нарушителя!

Генерал считал, что гневается не напрасно. На днях приехал с инспекцией в Москву — слышал, что в Первопрестольной совсем распустились юнкера и кадеты и могут в увольнение пойти в штатской одежде.

Не верил, пока сам не встретил на Кузнецком мосту двух мальчишек. Один-то по форме, зато друг, по всем признакам кадет, — нет. Нарушитель вскочил на запятки чьей-то кареты, скрылся. А его спутник был отведён в училище. И проявил неслыханную дерзость: отказался назвать имя приятеля.

Лицо у мальчишки было красное и заплаканное. Он только что встал с лавки, застеленной его собственной шинелькой. Глядел на обломанные розги на полу, на целые розги в ведре. И понимал, что если не назовёт друга, то ляжет на скамейку опять. И будет ещё больнее.

Он мог кричать и плакать. Но понимал, что друга не предаст. Хотя и не решался сказать это генералу — тот рассердится ещё больше.

Хотя куда больше?

— Да как ты смеешь молчать, когда начальство требует ответа?! — не кричал, а ревел генерал. — Развратник! Фармазон! Бунтовщик против закона и монарха!

Дежурный офицер и двое солдатиков-ветеранов со страхом поглядывали на генерала. Они считали, что дерзко молчащий мальчишка уже достаточно наказан. Но генерал ярился.

— Да я из тебя весь бунт выбью! Дурь выбью! Взять его! Чего застыли?!

Генерал перевёл взгляд на дверь. Сначала ему показалось, что в караулку вошла лошадь.

Нет, собака ростом с лошадь. Нет, на самом деле волк.

И он вспомнил самую глупую московскую легенду, которую слышал в Санкт-Петербурге. Мол, если кому-то нужна помощь или творится совсем уж чёрное злодейство-неправда, то приходит какая-то «святая волчица» — зверь больше и волка, и самой большой собаки.

Разум запоминает и исследует самые глупые из услышанных сказок. Поэтому выдуманная «святая волчица» представлялась генералу величиной с телёнка или осла. А на деле оказалась и длинней, и выше.

— Господи, зачем? — растерянно произнёс он и побледнел.

Леди подошла к нему. Открыла пасть, и генералу показалось, что каждый клык больше, твёрже и острей, чем солдатский тесак. Зубы щёлкнули…

Генерал открыл глаза, хотя и без этого понимал: жив. Лишь что-то случилось с его мундиром. Он провёл по груди рукой и не нашёл Кульмский офицерский крест — не самую почётную, но самую важную награду военной юности.

А Святая Волчица повернулась к мальчишке. Из её пасти торчала награда. Тот растерянно взял крест, обернулся к генералу:

— Он же не мой… Возьмите, ваше высокоблагородие.

Генерал взглянул на измученного ребёнка. На удивительное существо…

…И увидел себя на поле той самой страшной битвы 1813 года, когда русская гвардия не отступила перед превосходящей силой Наполеона. Узрел себя, юного поручика, только что подхватившего знамя, выпавшее из рук знаменосца. Сейчас он поднимет его и крикнет: «Вперёд, в штыки!»

Но страх сжал сердце, руки ослабли. Как не испугаться живой стены в синих мундирах, мерно идущей на него? И он бы сам уронил флаг. Но откуда-то выскочивший мальчик подхватил его, сжал в дрожащих ручонках, упёр в окровавленную землю, чтоб удержать.

Странно. Вокруг была та самая давняя, памятная битва. А ещё стояла Святая Волчица и глядела на него.

И генерал понял, что он, когда-то награждённый за геройство, прямо сейчас принуждает мальчишку к малодушию, трусости, предательству. И если кадет назовёт имя товарища, генерал сам струсит в том самом важном бою. И орден исчезнет.

— Возьмите, ваше высокоблагородие, — растерянно повторил ребёнок.

Генерал шагнул к нему, обнял.

— Прости, сыночек, пожалуйста, прости. Помрачение нашло. Я же только потому и прославился, только потому и послужил царю, что такие верные товарищи, как ты, были со мной. Вычеркните его провинность как не бывшую. Иди отдохни. Товарищу потом скажи строго, чтобы больше так не делал. Чтобы уставы не нарушал. А если с другом попался, не убегал бы.

Мальчишка, уже не сдерживаясь, рыдал и улыбался. Протягивал орден. А Леди лизнула их обоих огромным языком.

И генерал удивился опять. Сам держал собак и на волков охотился. Не ожидал, что язык этот такой чистый. И пасть, будто волчица не мясом питается.

* * *

— Ты мне по-честному заплати, — говорил работник хозяину, — пока Святая Волчица не явилась.

Купчина ругался, вздыхал, раскошеливался.

— Не бей меня! — шептал дворовый приказчику. — А то придёт Святая Волчица и у тебя одна рука останется.

Приказчик опускал арапник, со страхом глядел за окно — не мелькнёт ли серая тень?

— Не боюсь тебя, — кричала падчерица отчиму, охваченному пьяным сладострастием, — а ты побойся. Вот явится Святая Волчица и тебе грешилку откусит! Отойди, пока её не позвала!

Отчим бледнел, пятился, трезвел и оставлял гнусный замысел.

Но нельзя согласиться со злоречивыми салонными старцами, бубнившими: «Святая Волчица всегда против отцовства и начальства».

Например, однажды Леди явилась в игорный дом и вытащила из-за стола мота, который говорил: «На наследство играю!» А сам родительскую усадьбу заложил и чуть не лишил крова несчастную мать. Но Леди его отконвоировала домой и перед этим заставила картёжников вернуть его проигрыш серебром и ассигнациями.

С той поры, кстати, шулера стали спрашивать жертв: «Не на деньги ли стариков, вдов, сирот играешь?» Некоторые же и обыгрывать дураков перестали и занялись чем-то менее грешным, например карточные фокусы показывали за копейки.

В другой раз Леди запрыгнула в дом, причём с разбегу на второй этаж, и спасла мирную барыню-старушку — ту хотела удушить дворня. Правда, не обошлось без молодого повесы, чаявшего наследство и посулившего щедрую долю прислуге, если поможет тётушке поскорей отправиться на тот свет. Добрая барыня обошлась без кнутобойного официоза: причастных отправила в деревню, потрудиться в пасторальных условиях, а юный негодяй, усовещенный Леди, уехал воевать на Кавказ.

А однажды Леди посетила квартиру неподалёку от университета. Проникла в дом, выставила запертую дверь мощными лапами. Кашлянула, но не деликатно, а естественно — воздух в комнате был раза в два гуще, чем в той тульской избе, где в то время мастера с Левшой подковывали блоху. Пахло табаком, жжёнкой и дерзкими мыслями, наилегчайшая из которых вела минимум в места не столь отдалённые. На столе — кубки, трубки, ноты «Марсельезы», клинки и пистолеты. У стены — два манекена, Нерона и Тита, на стене, кроме портретов Робеспьера, Риего и Боливара, литография Воробьевых гор и гравюра с воителем Ганнибалом.

Леди явилась не с пустыми зубами. В пасти она держала географическую карту. Когда кашлянула, карта выпала, развернулась на полу. Волчица взглянула на ошеломлённых юношей и уверенно вступила правой лапой на Сибирь.

Заговорщики молчали, переглядывались. А волчица перевела взгляд на одного из них. Глаза не просто блеснули в свете свечей — загорелись. Обнажились страшные клыки.

— Что такого, я… При чём тут я? — забормотал сутулый юноша. — Ой!

Леди приоткрыла пасть и деликатно сунулась огромной мордой к его сюртуку.

Юноша вздрогнул, сам вынул исписанные листы.

— Богом клянусь, я только список составил, — забормотал он, — чтобы на проскомидии поминать.

— Да ведь среди нас двое лютеран, — растерянно произнёс другой молодой заговорщик. — Как же их в ектению вписать можно?

А остальные преодолели растерянность. Потянулись к подсвечникам, двинулись к доносчику.

Леди взглянула, щёлкнула зубами — студенты отпрянули. Лишь самый смелый шагнул к негодяю, взял бумагу из вялой руки.

— Да тут мы все, и не только мы. И эпиграммы, и тосты. Дороженька на каторгу, между прочим. Если бы не эта Лупус экс машина…

И замолчал, понимая, какой ужасной неприятности удалось избежать.

Леди ещё раз щёлкнула зубами. Доносчик положил на стол листы и выбежал из комнаты, потом из квартиры, потом из дома, потом из Москвы, и его след затерялся в истории.

Что касается бумаг, они тотчас же были сожжены. Что же касается студентов, они пристыженно переглянулись и объявили о закрытии тайного общества. Что же касается Леди, она деликатно отказалась от колбасных обрезков и удалилась.

Вестерос

Понемногу Королевская Гавань да и Вестерос привыкли к Муму и Герасиму. Причём легко, как положено привыкать к хорошему. Принц Джоффри пакостничал лишь в мечтах. Великий мейстер Пицель изображал из себя врачевателя, а по ночам умеренно развратничал, приняв составленное для себя любострастное снадобье. Интриган и мастер над монетой Мизинец постоянно пытался вызнать этот рецепт, чтобы потчевать клиентов своих заведений. Мастер над шептунами Варис приносил Совету вести от своих пташек, и в основном они были благоприятны…

…Разве что за исключением новостей из-за Узкого моря. Сын Безумного короля продал сестрёнку в орду, за что во время очередного кочевья был награждён вечной золотой короной. Увы, дочка Безумного короля вполне процветала и была беременна; не требовалось высокой аналитики, чтобы догадаться — претендентом на Железный трон.

На Совете решили послать ей отнюдь не любострастное снадобье. Неду Старку возмутиться бы, повергнуть на стол знак Десницы и удалиться…

Но он пришёл на Совет максимально благодушным и умилённым: Арья фехтовала с Сансой, а потом та принялась учить её вышивать. О чудо, у Арьи получалось. Не потому ли, что вокруг носилась Муму с добрым лаем и уморительными прыжками? Муму играла с котом, которого недавно поймала Арья, а полубродячий замковый кот решил одомашниться и стал за ней бегать. Арья назвала кота сиром Мурчалкиным и стала почти доброй девочкой. Неподалёку сидел Герасим и голыми руками исправлял вогнутости на старых доспехах Неда Старка, не прибегая к кузнецким инструментам.

Как не умилиться! Нед Старк до того умилился, что не стал ссориться с Советом. Принял к сведению общее постановление, а потом уединился с Варисом. Что мы решили? Усилить наблюдение и послать яд? Но разве дочь Безумного не окружена бдительной охраной? Успешная попытка может быть только одна. Поэтому наблюдение усилим, яд пошлём, а применим[JP3] — когда будет нужно, по особому распоряжению. Кто ответственен за отсрочку? Он, Десница.

Нед Старк понимал: слукавил. Но в голове звенел весёлый лай собачонки и смех дочерей. Это ошибка? Он возьмёт её на себя. А невиновного уж точно не казнит.

* * *

И лишь только один житель Королевской Гавани, а точнее — Красного Замка, интересовался загадкой не столько собачонки, сколько немого силача. Конечно же, это был Тирион, вернувшийся с Севера и благополучно ускользнувший по пути от козней Кейтелин Старк.

Сначала мудрый полумуж просто спросил Сансу:

— Почему твой Герасем иногда делает странный жест: поднимает три пальца правой руки ко лбу, опускает к животу, а потом переносит с правого плеча на левое?

— Да, я помню, — удивлённо ответила Санса, — он сделал так, когда случился пожар в Блошином конце и он сломал два дома, чтоб не дать распространиться огню. Но что это значит, не ответит ни он, ни его собака.

Тирион не был бы Тирионом, если бы не стал искать ответ. Он спрашивал мейстеров, но и они оказались в затруднении. Лишь один мейстер над машинами взял пергамент и неуверенно нарисовал вертикальное бревно с поперечной перекладиной.

Привлечённый в качестве эксперта сир Илин Пейн пояснил знаками, что в некоторых государствах существует жестокая и наглядная казнь: длани и стопы приговорённого прибивают к доскам, и он медленно умирает на глазах толпы.

— Только бы не узнал об этом мой старший племянник, — озабоченно сказал Тирион. — Он начнёт с крыс и котят. Но почему Герасем изображает знак этой страшной казни?

Подумал, что слуга Сансы сам устрашает себя мыслью: «Не поступлю как должно — буду так же казнён».

Но такой ответ был уж слишком простым. И Тирион упросил Сансу — пусть мейстер попробует научить немого грамоте и тот напишет ответ.

Как ни странно, получилось. Тирион узнал правду и удивился гораздо больше, чем когда глядел на ледяное и лесистое пространство к северу от Стены.

— Бог твоего слуги был казнён мучительной всенародной смертью, а потом воскрес, — удивлённо сказал он Сансе. — Если бы такое было, то я непременно поверил бы.

— Почему? — спросила дочь Десницы.

— Потому что эту легенду не выдумал бы ни один жрец-мошенник; такое нет смысла выдумывать. Не утонувший втайне от всех, но умерший на глазах толпы… Я мало знаю богов, но хорошо знаю людей — такое не выдумывают.

* * *

Между тем Герасим выполнял просьбу, которую могли поручить только ему: перетащить из зала в зал самые большие драконьи черепа. Он и делал работу, с которой и четверо бы сразу не справились, не разбив. Санса и Арья с Муму и Мурчалкиным гуляли неподалёку.

Герасим перенёс очередной череп и обнаружил за ним полуживого-полуспящего, полупьяного-полутрезвого человека в богатой, но обветшалой одежде. Произвёл над ним несколько простеньких манипуляций, дал квасу, добрая Муму облизала небритую морду. И человек протрезвел настолько, чтобы поведать Сансе и Арье причину, вынуждавшую его скрываться от прочих обитателей Красного Замка и общаться лишь с винными бурдюками.

— Я — мейстер над охотой, — говорил он, глотая слёзы, — я помню, как его величество когда-то уезжал на ловитву, как на войну: большая кавалькада, своры собак, возы с шатрами, пиршественными коврами, вином и снедью. А теперь наш добрый король Роберт уходит в лес один, с копьём и оруженосцем, который, как сообщили мне, на самом деле виноносец. Я говорил, что это опасно для короля, но интриганы меня не слушали. И даже запретили снаряжать его величество на охоту. Горе и позор! Горе, позор, а главное — тревога. Мне донесли, что в Королевском лесу поселились несколько огромных и клыкастых вепрей. Как мне хотелось бы умереть, не узнав, что очередная королевская охота завершилась бедой!

Дочери поспешили к отцу. Он велел отмыть, побрить, приодеть и окончательно протрезвить найденного егермейстера. А сам отправился в Королевский лес. Дочки попросились — взял с собой в награду за сообщённое. Тем более как бояться за дочек, когда у Арьи Игла, а у Сансы Герасем?

* * *

Королевский лес был огромен, чащобен и высокодревен. Нед Старк, привыкший к разреженным северным соснякам, даже растерялся и пожалел, что захватил так мало людей. Когда лесная дорожка в очередной раз растроилась, он разделил отряд на три группы.

В одной оказалась Санса. И надо же так случиться, что именно эта группа, кстати, потому, что в ней была Муму, первой напала на королевский след. Выброшенные винные бурдюки и кувшины подтвердили правильность пути.

Был жаркий полдень. Отряд решил остановиться, напоить коней в лесном ручье. И тут донёсся тревожный лай Муму. А потом собака ринулась в терновые заросли, обвитые диким хмелем.

Санса, Герасим и воины поспешили следом. Их плащи отдали дань колючкам, но преграда была—[JP4] одолена. И что же за ней?

На поляне высился огромный дуб. Рядом, кроме желудей, — оруженосец и пара пеших слуг. А нетрезвый король Роберт примеривался, как бы лучше пронзить громадного вепря.

Увы, дикий свин не впервые встречался с людьми, в том числе и охотниками. Потому матадором, скорее, был он. Поблёскивал на короля поросячьими глазёнками, удовлетворённо похрюкивал, ждал момента, чтобы нанести решающий удар.

Дождался. Пьяный монарх уронил копьё. Кабан радостно взвизгнул и рванулся вперёд, чтобы пустить сюжет этой истории положенным руслом…

Тоненького лая он не услышал. Но всё же почувствовал острые зубы, впившиеся в ухо. Привычным движением сбросил собаку, попытался порвать клыком. Очень уж непривычно мелкая она оказалась, и удар вышел неточным. А Муму тем временем метнулась ему под брюхо и вцепилась в то место, длительное воздействие на которое превращает вепря в хряка.

Тут уж зверь разъярился. Опять отбросил собачонку, решил не трогать пьяницу, прислонившегося к дубу, пока не избавит себя от этой мелкой досады.

И пожалуй, добрался бы до собачки. Если бы не мужик, выскочивший на поляну самым быстрым бегом, на который был способен. Без рогатины или секиры. Он просто двинул вепря кулаком в лоб, и дикий свин растянулся домашней свиноматкой, ждущей к вымени поросят.

Тут на поляну выехала Санса и её группа сопровождения. Старшая дочь Старков сделала книксен перед монархом. И стала переводить ему жесты Герасима, к которым привыкла. Слуга извинялся перед королём за вмешательство и предлагал монарху самому убить кабана, когда тот придёт в чувство.

Другой тропой на поляну вылетел Нед Старк. Соскочил с коня, велел всем, кроме Герасима, заткнуть уши и сказал Роберту то, что нередко говорят боевым товарищам, но не коронованным особам. Потом приказал Герасиму протрезвить короля, взяв всю ответственность на себя. Потом повторил речь чуть спокойней, без обсценов. Тем временем кабан пришёл в себя, поднялся, обиженно хрюкнул и порскнул в чащу.

Роберт протрезвел и даже усовестился. Сказал, что будет умерен и на следующую королевскую охоту поедет собранный по всем правилам. А сейчас вернётся в замок, к делам государства.

Скоро вернуться не удалось. Дорогой его величеству стало плохо, да так, что разбили лагерь на ночёвку. Десница остался при короле, а его дочери отправились домой.

* * *

А в Красном Замке творилась очередная гнусность, что частенько бывала, когда король отсутствовал. Как нетрудно догадаться, в королевской опочивальне.

Королева, как всегда, добилась, чтобы её охранял только один гвардеец. Джейме наслаждался сестрой при открытых дверях, чтобы издали услышать самые опасные шаги — нетрезвую походку вернувшегося короля.

Все люди в замке понимали, что в эти часы в королевской опочивальне вершится совет особой важности и зайти в этот сектор покоев монарха — лишиться головы.

Но не все, кто в замке, люди. Например, кошка, точнее, кот Арьи. Он ловил мышей, и очередная прыткая жертва устремилась к преступному ложу. Попыталась спрятаться в ворохе одежды и преуспела. А вот кот запутался в ожерелье королевы. Был шуганут и вылетел из спальни, не расставаясь со случайной добычей.

Королева и её брат рванулись следом, не успев одеться. Кот, дезориентированный ожерельем, мяукал, шипел, метался по пустым коридорам, не находя выхода. Наконец заскочил на стоявшую у стены статую и не решался спрыгнуть.

— Достань его! — крикнула королева. — А это откуда?

Джейме прыгнул, снял Мурчалкина. И был облаян Муму, вернувшейся в Красный Замок и решившей, что её другу коту угрожает опасность.

Королевский гвардеец отбросил кота, протянул ожерелье сестре. Но она не обрадовалась, так как в коридоре появились Арья и Санса. И удивились не меньше близнецов.

— Они видели нас, — спокойно сказала королева. — Ты должен…

Джейме шагнул к девочкам. Вскочив с осквернённого ложа, он не успел одеться, но препоясался, и на поясе был меч. Его не смутил даже появившийся Герасим. Лучший мечник Королевской Гавани не боялся безоружных верзил.

Но Муму, сообразив, что этот голый злодей так же опасен, как кабан, метнулась вперёд и куснула его за то же доступное место, что и вепря. Джейме отвлёкся. А когда пришёл в себя от удара в лоб средней силы, меч держала Арья. Покрасневшая Санса глядела печально-понимающим взглядом. Муму и кот лизались, а Герасим ухмылялся в бороду.

— Вы, надеюсь… Вы не… — пробормотала Серсея. Ей показалось, будто она стоит на карнизе комнаты в самом верху башни. И сейчас её столкнут.

Девочки Старки смотрели молча, впрочем, Арья что-то шепнула, а Санса кивнула.

— Пощадите нас. Умоляем всеми богами, старыми и новыми, — прошептала Серсея.

Джейме встрепенулся. Вспомнил рассказ маленького непутёвого братца об удивительной вере Герасема. И, как немой великан, также изобразил на себе крест…

А потом взглянул на сестру. Его лицо изменилось так, что королева отшатнулась.

— Мы сделали это ради любви… — тихо сказал он. И гневно воскликнул, будто споря с собой: — Нет, это сделал я!

— Нам нет прощения, — еще тише ответила королева. — Но мы его попросим…

* * *

— Они решили сбежать из Королевской Гавани? — спросила Арья сестру.

— Может быть, — ответила Санса, тоже глядевшая в окно на двух удалявшихся всадников. — Мы скажем отцу то, что видели? Я не скажу. Королева злая, а её брат — гордец, но я не хочу видеть их головы на пиках.

— Тогда и я промолчу, сестрёнка, — улыбнулась Арья. — Только скажи Герасему, чтобы и он не говорил.

— А ты скажи сиру Мурчалкину, — рассмеялась Санса.

— А ты — леди Муму.

И сёстры обняли друг друга, впервые с того дня, как покинули Винтерфелл.

Москва

Слава о Святой Волчице прошла по Москве, а потом и по всей России. Понемногу удивительным зверем начали повсюду пугать тех, кто обижал ближнего и не сомневался в безнаказанности.

— Будете злодейны, немилостивы да нечестны — придёт по вашу душу Святая Волчица, — шептали, а иногда громко говорили сироты, крепостные, дворня, честняги-чиновники и ученики всех заведений.

Приставы и будочники, купцы-самодуры, бессердечные педагоги, отчимы, жестокие отцы, дикие помещицы и помещики, услышав такое, поначалу смеялись. Но всё чаще со страхом глядели в окно да на порог. И старались не обманывать, не бить — только ругать, да и ругать помягче. Задумывались — как бы добиться нужного ласковым словом, как бы соблюсти выгоду и свой комфорт, не разорив ближнего, да и вообще, не обидев его.

И с удивлением понимали, что и так можно жить, и даже легче, и даже лучше. И когда в храме на воскресной службе звучали заповеди блаженства, уже не скучали, не отвлекались, не досадовали: чего теряем время зря? Напротив, всё услышанное становилось ясней и понятней. И даже слышать было не стыдно. Только немного страшно: чего раньше слышали, да не следовали?

Конечно же, молва дошла до государя. А он как раз собирался в Москву. И попросил генерал-губернатора пригласить в Кремль хозяйку легендарного существа. И само существо.

Барыня в последние месяцы будто помолодела. Решила отправиться в Кремль без кареты. Шла по Москве уверенно и легко. Рядом семенила Леди и стяжала тихие восторги: «Святая Волчица идёт!»

Так и дошли до Кремля. Караульные, конечно, дивились, а Леди восприняла стены и башни как привычное.

Государь ждал гостей не один, а с Филаретом, митрополитом Московским. Тем самым, что лет пять назад в стихах спорил с Пушкиным. А сейчас о чём-то беседовал с царём.

Когда скрипнула дверь, и Николай Палыч, и Филарет с грустной усталостью взглянули на порог — предположили, что городская легенда, как всегда, окажется небылицей и в зал войдёт старушка с большим псом.

Но и старушка не совсем старушка. А животное с трудом прошло в дверь.

Монарх и святитель легко преодолели замешательство и велели визитёрам приблизиться. Барыня поклонилась царю, Леди села без команды. Филарет благословил обеих, с улыбкой заметив:

— Присутствия нечистой силы не вижу.

После этого визитёрша поведала царю историю появления чудесной волчицы — от того самого тоскливого вечера, когда отдала ужасный приказ. Даже покраснела, так ей стало стыдно. Озлилась на несчастную собачонку, единственную отраду немого мужика, и велела от неё избавиться.

В глазах государя отметилось понимание-непонимание. Да, нам иногда приходится принимать жестокие решения, но с чего так горевать?

— Я рада, что спасала Леди от смерти, и надеюсь, мой человек с его собакой тоже хорошо устроился, — сказала барыня. — Анекдоты, что помогает моя волчица людям, слышала, но сама эту помощь почти не наблюдала.

Царь и митрополит молчали. Всё услышанное казалось сказкой, но удивительная волчица невиданного размера была настоящей.

— И вы гуляете по московским бульварам? — спросил Николай Павлович. — И никто её не боится и она на людей не свирепствует?

Митрополит, несколько раз наблюдавший эти прогулки, подтвердил царю: да, волчица величиной с лошадь ходит рядом с пожилой дамой, и она смиренней, чем самая учёная собака.

— Но какой же знак свыше нам этим послан? — спросил царь.

Филарет не промедлил с ответом:

— Ваше величество, ваше царствование подарило России такие благодетельные времена, каких уже никто не припомнит. Даже страшный дикий зверь и то ходит смиренно по улицам Первопрестольного града, не выказывая своего лютого норова и преодолевая своё свирепое и губительное естество…

Святитель говорил красиво, велеречиво. Царь слушал вполуха, с лёгкой досадой: почему я всегда могу предугадать, что мне скажут?

И вдруг раздался тонкий печальный вой. Леди взглянула на митрополита, положила морду в лапы, как обычная собака, предвидящая беду. Не взвыла даже — заскулила, заплакала.

— Что ты, милая? — забеспокоилась барыня, но Леди не унимала плач.

Митрополит взглянул на неё, перекрестился…

…и почувствовал жар. Раннее, только взошедшее солнце палило в этом городе сильней, чем в летней Москве. А он стоял в непривычной тяжёлой тёмной одежде у каменной стены. А рядом — так же одетые люди, и все глядят вдаль.

Взглянул туда тоже. Увидел, как на далёкую гору тянется процессия: толпа зевак, небольшой воинский караул в сверкающих латах — если приговор вынес не только римский наместник, но и народ, зачем большой конвой?

Поглядел и на приговорённых, согнутых под тяжестью крестов. А когда вгляделся ещё пристальней, чуть не ослеп от ярчайшего блеска, от белой, нетварной яркости.

«Да, Он среди них», — понял Филарет.

— Лучше одному человеку умереть за народ, — бросил стоящий рядом.

«Нет, нет, нет!» — захотелось крикнуть митрополиту. И он ощутил, как невидимые огромные стальные разжимы втиснулись между зубов, чтобы открыть рот. Чтобы язык сказал «да!».

…Вернулся в просторный кремлёвский кабинет. Пал на колени — царь вздрогнул от удивления. Опять перекрестился. И спокойно сказал:

— Государь, тщетны мои прежние слова и сказаны от лести и желания угодить вашему величеству. Это существо нам послано по нашим грехам, но не в наказание, а в наставление и разумение. Чтобы мы увидели, как лютый зверь может быть и смиренным, и справедливым, что способен зло от добра различать и быть поспешен в помощи тому, кому она потребна. Не войной мы наказаны, не смутой, не злодейским покушением на царствующую фамилию, а лишь зверь нас укоряет своим поведением, как добрый начальник. Если не умилостивятся наши сердца, тогда пусть не на нас, но на детях наших и внуках свершатся такие кары, что и не вообразить. А пока так не случилось, нам ещё не поздно перемениться.

И замолчал. А Леди перестала скулить, подняла голову. И так умильно взглянула, что царь от растерянности её погладил, ну а волчица всех облизала.

* * *

Попрощавшись с царём, митрополит вернулся в свою резиденцию. Секретарь сообщил ему, что в его отсутствие поступило донесение из Коломенского благочиния про сельского иерея, человека трезвого, но замеченного в мудрствованиях. Так, в проповедях он нередко использует вирши из басен Крылова. А виданное ли дело, чтобы священник смущал прихожан светской литературой?

«Да я этого стихолюба переведу в такую епархию, где волков больше, чем собак!» — подумал митрополит.

И тут вспомнил недавнее событие. Мгновенно помолился, улыбнулся, сказал:

— Только Ивана Крылова цитирует, а не Ивана Баркова? И ни в чём ином дурном не замечен? Если так, передайте ему от меня благоволение.

Удивлённый секретарь записал. А владыка стал вспоминать, кого он обидел за последние месяцы и годы. Перед кем извиниться, кого вернуть из церковной ссылки? Что ещё сделать доброго?

* * *

Между тем государь простился с удивительной барыней и тем более удивительным существом. Поужинал, проследовал в кремлёвскую опочивальню.

Хорошо бы выспаться перед дорогой, путевой сон непрочен.

Но не спалось и без тряски и колёсного шума. И скоро понял: заснуть не удастся.

Поднялся, зажёг свечи. Хотел разбудить секретаря, но стало жалко человека. Тем более чернила и бумаги доступны.

Сел за стол, принялся набрасывать проекты указов, распоряжений, рекомендаций, частных писем августейшим родственникам.

…Солдатская служба уже сокращена, но надо ещё лет на пять уменьшить. Да, если солдат на службе помер, расследование провести и окончательные итоги мне лично представить. Сразу смертей станет меньше.

…Нехорошо с раскольниками: преследуют их. Пусть веруют как хотят и крестятся двумя перстами. Филарет будет меня корить — ладно.

…У Пушкина стихи совсем грустными стали. Надо бы его наконец отпустить за границу. Лучше в Италию, с хорошим командировочным пособием, чтоб дописал «Историю Петра Великого».

…Мой брат, Михаил Палыч, смотритель военных учебных заведений, слишком суров. Попрошу, чтобы кадетов розгами секли поменьше и на каждый случай столько бумаг оформляли, чтобы этого делать не хотелось.

…Как дела у Секретного комитета по освобождению крестьян? Если закрыт, надо снова собрать. И пусть подготовят проект отмены крепостного права да года через два и отменят, не позже.

…Да, кстати, не пора ли вернуть из Сибири бунтовщиков 14 декабря? С распиской — не бунтовать против меня и Отечества. Да, кроме расписок, пусть заодно пришлют свои соображения по отмене крестьянской крепости. У них же не только фанаберии и умничанья, но и здравые мысли бывают.

…А ещё во всех университетах, гимназиях, семинариях, кадетских корпусах объявить, что если захотят создать тайное общество, то пусть уведомят меня о целях и я решу, утвердить или нет. Но даже если и не разрешу, то никого не накажут.

Царь перечитал последний прожект. И рассмеялся. Сначала несмело, чуть не озираясь по сторонам. А потом легко, свободно. Отложил перо, помолился, лёг, сразу заснул. И спал так крепко и сладко, как не спал с первой ночи своего правления, когда в столице ещё пахло пороховым дымом, а с ледяной мостовой не была смыта вся кровь.

Вестерос

На север мчались два всадника. Без лат и поклажи, потому кони несли их легко и без устали. Казалось, они сами находили дороги, тропы, сухие и ровные пустоши, лишь бы быстрей. Под солнцем, под звёздами, на рассвете и закате.

Ни хищные звери, ни опасные люди не преграждали им путь. Сама скачка напоминала страшный, войлочный сон, который никогда не закончится, а так хочется, чтобы это случилось…

Но они понимали: сон закончится лишь в конце пути. А может, окончится и жизнь. Но им было её не жалко.

Вот и огромный северный замок…

…Проклятый замок.

Нет! Это их волей он стал для них проклятым!

Ворота приотворены[JP5] . Стражи или нет, или не решилась преградить путь королеве и её брату.

Крыльцо, пустой коридор. Спальня.

У постели мальчика, лишившегося всех радостей детства, был только один страж. Самый надёжный.

И он преградил путь. И шагнул с рычанием.

Брат и сестра встали на колени. И смотрели не на огромного волка, а на Брана.

— Прости нас, — сказал Джейме.

— Прости, — повторила Серсея. — У нас нет оправданий. Мы готовы принять смерть.

Смерть медленно шла к ним на четырёх серых лапах. Но брат и сестра продолжали смотреть на мальчика, лежащего в постели. А тот вглядывался в их глаза.

И вдруг на его лице появилась улыбка.

— Лето, не тронь их, — спокойно сказал он.

Волк шагал дальше.

— Лето, остановись, — крикнул Бран уже испуганно.

И не заметил, как вскочил со своего ложа, как бросился к зверю, ухватил его за холку. А когда понял, что случилось, опять впасть в паралич было уже поздно.

Волк обернулся. Лизнул Брана. А потом лизнул Серсею и Джейме. Они на миг зажмурились, потом рассмеялись.

Ну а волк махал хвостом, как собака. И в эту минуту так же махали хвостами Лохматый Пёсик в другой башне Винтерфелла; Нимерия в лесу; Призрак на стене; Леди в далёком городе другого мира. И маленькая собачонка Муму в Королевской Гавани.

КОНЕЦ