Спасти Пикси

Хорошо проснуться утром и знать, что в школу не надо.

Плохо, когда при этом болит голова и саднит в носоглотке.

Но вставать надо. Стася поморщилась, открыла глаза, и в следующую секунду зашлась в приступе кашля, раздирающего грудь и горло.

— Стасенька, иди прополощи горло!

— Да, мам! — жуткий сип, от которого самой страшно.

Полоскание фурацилином — не самое приятное начало утра. И ложка микстуры, даже с искусственным малиновым ароматом, не то чтобы очень отвратна, но лишний раз напоминает о том, что Стася вот уже без третий день болеет — пьёт таблетки и микстуры, полощет горло, мается по вечерам от жара и просыпается с раздражённой носоглоткой. А за окном, как назло — зима как на рождественской открытке. Ели и сосны вдоль дорог в посёлке надели белые меховые оторочки, снег искрится и скрипит под ногами, самое время взять лыжи и рвануть из посёлка в лес, таинственно и маняще синеющий невдалеке. И пусть он невелик и изучен, как собственный дом, но тихий зимний лес, припорошённый свежим снегом, источает едва уловимый дух сказки, как папино кашне — дух крепкого одеколона… В прошлом году мама не отпустила бы её одну гонять по лесу на лыжах, но теперь-то Стасе уже почти десять!..

А вот шиш тебе, Стасенька, а не лыжи. Сиди, кашляй, пей микстуру, жди, когда поправишься…

Но, угнездившись в постели с кружкой какао, поджаренными хлебцами и планшетом, Стася подумала, что у нынешнего положения есть и свои плюсы. Вот, школу можно законно задвинуть. Нет, с одноклассниками у неё всё норм, и с учителями тоже, но школа — это такое место, куда приятнее не ходить, чем ходить. Особенно — в конце четверти, перед Новым годом. В это время, наверное, даже учителям тошно тащиться в школу. Проблем с оценками у неё не будет — учится она хорошо, обещали аттестовать. А пока она будет валяться в постели хоть до полудня, есть, что хочется (почти) и смотреть «Игру престолов». Помнится, дед сердился, что она смотрит это «непотребство», и у них с мамой был по этому поводу Серьёзный Разговор, который Стася нечаянно подслушала. Дед говорил, что там «сплошное траханье и кишки навыворот», и что «из-за этих монстров ребёнок энурез заработает». А мама сказала: «Эдуард Петрович, а мне Коля говорил, что прочитал „Страшную месть“ в девять лет, и ничего, обошлось без энуреза. Или я что-то не знаю?». «Коля — мальчик», — оборонялся дед (Колей звали Стасиного папу, а дедушка Эдуард Петрович был, соответственно, его папой). Но мама продолжала наступление: «А девочки в этом возрасте развиваются быстрее мальчиков. И вообще, Эдуард Петрович, пусть лучше смотрит нормальное фэнтези, которое заставляет думать, чем дебильные тиктоки». В итоге Стася получила молчаливое согласие на просмотр недетского кино и сейчас тихо кайфовала.

Недолго.

Со стороны окна послышалась возня, тихий мягкий удар, как будто упало какое-то маленькое существо, тихий писк и треск крыльев.

Девочку как ветром сдуло из кровати.

— Пикси! Пикси, мальчик, что с тобой? Ты упал?

Жёлтый кенар сидел на самой высокой из двух жёрдочек. Он распушился, втянул голову в плечи и покачивался в такт дыханию: из клювика у него доносилось тихое ритмичное сипение.

— Мама! — истошно закричала Стася. — Мамочка!

Мама — стройная блондинка со следами солярия на коже и фитнес-зала в фигуре, в коротком чёрно-фиолетовом халате — стремительно вошла в комнату.

— Что случилось?

— Мама, Пикси заболел! Слышишь, как он сипит? И петь давно перестал! Мама, он уже месяц не поёт!

Мама внимательно посмотрела на взъерошенного кенара и с опозданием в несколько секунд надела на лицо ободряющую улыбку.

— Не бойся, Стасенька. Просто солнышко сейчас поздно встаёт, а птицы это чувствуют, тоскуют. Вот начнёт день прибывать, и он снова взбодрится, ещё оглушит тебя песнями. Ты ему водичку не меняла?

— Нет…

— Ты ложись, я дам ему свежей водички, новое зерно насыплю, яблочка и салата листок дам, он и повеселеет. И клетку надо почистить, хотя бы подстилку поменять. Ты ложись, не стой босая, я всё сделаю.

— Я сама.

Закончив дела с кенаром, Стася вернулась в постель. Но смотреть фильм уже не хотелось. Тихое жутковатое сипение, доносившееся из клетки, было страшнее всех вестеросских монстров.

Кенара Пикси ей подарили, когда она пошла в третий класс. За полгода до того она увидела кенара у тётки и, как говорили родители, «проела всем плешь», выпрашивая такую же птичку. Стася быстро научилась несложному уходу за певчей птичкой и все эти годы каждый день насыпала свежее зерно, меняла воду в поилке, дважды в неделю чистила клетку, в которой Пикси только спал: заводчик сказал, что птице нужно свободно летать. Кенар, который свободно летает, здоровее, сильнее и умнее своего собрата, запертого в клетке, и радует владельцев пением. Пел Пикси не то чтобы затейливо и разнообразно — он знал меньше десяти «колен» — но звучно, и вкладывал в пение всю свою птичью душу, и каждая песенка чем-то неуловимо отличалась от предыдущих. Для Стаси не было лучшей музыки — особенно в те дни, когда она ссорилась с подружками, или получала двойки, или ей за что-то прилетало от родителей, или просто бывало тухло на душе.

Но этой осенью случилась беда. Пикси стал петь всё реже, а потом замолчал. Если раньше он носился по их со Стасей комнате, как жёлтый метеор, то теперь он выпархивал из клетки и подолгу сидел на ней сверху, или устраивался где-то на книжной полке и сидел там без движения и без звука.

Если бы кто-то, видевший Пикси в августе, увидел его в декабре, он сразу понял бы, что с пернатым творится что-то скверное. Но болезнь творила своё дело медленно и незаметно. А тут ещё и сама Стася слегла, и всем стало не до кенара.

Так было, пока Стася не заметила, что Пикси дышит сипло и с надсадой.

Она лежала в постели с планшетом, но ни читать, ни смотреть кино, ни играть не хотелось. Взгляд то и дело падал на клетку.

— Пикси, что делать? — спросила Стася. — У тебя горло болит? Может, ты от меня заразился? Слушай, я забыла дать тебе салатик. Подожди, сейчас принесу.

Она соскочила с кровати, влезла в тапочки и стала спускаться по лестнице, чтобы взять на кухне салат.

И замерла.

Мама, закрыв дверь на кухне, говорила по телефону.

— Коль, ты вообще меня слушаешь? Говорю тебе, кенар со дня на день сдохнет… да, надеюсь, нам ничего не грозит, но Стаська обревётся и, чего доброго, разболеется с новой силой, и у нас будет самый обосранный Новый год за все пятнадцать лет. Так что звони канарейщику, езжай в Белёв, срочно купи птицу на замену. Послезавтра, блин! А пораньше никак? Sh-shit! Надо ещё как-то заменить, чтобы Стаська не заметила. Ну, из комнаты её как-то выманю, а ты в это время…

Она говорила ещё что-то, но Стася уже не слушала. Она тихо прокралась обратно в комнату и забилась в кровать. Пока она шла, обильные слёзы капали на деревянные плашки пола.

Через полчаса, когда мама зашла проведать её, она лежала в кровати в обнимку со старым-престарым плюшевым мишкой — подарком отцовой бабки, и ничего не говорила.

Мама, движимая недобрым предчувствием, потрогала лоб.

— Ну так и есть! С утра жар. Под сорок. Господи, за что мне всё это…

Она сбежала вниз и через минуту вернулась.

— Стася! Стась… Выпей нурофен. Скорее. Выпей, солнышко…

— Пикси не умрёт… — прошептала девочка и молча заплакала. Слёзы мочили пижаму и вытертый мех плюшевого медведя. — Михасик, слышишь? Не умрёт! Иначе я умру…

Мама поняла, что Стася говорит не с ней, а с плюшевым медведем, и ей стало жутко.

— Пей скорее! Вот так…

* * *

Он жил долго. Прошло больше шестидесяти лет с того момента, когда он ощутил биение сердца маленькой кудрявой девочки, которая тискала его в объятиях, и понял, что живёт. Он ещё не очень хорошо знал, что это такое.

Девочка брала его за стол и «кормила» супом и кашей, хотя ему не нужна была людская еда. Сидела с ним в обнимку, когда старая женщина — Бабуля, или молодая старшая женщина — Мама, или — редко — худой усатый мужчина со странным, как будто порезанным и плохо сшитым лицом — Папка — читали ей книжки или рассказывали сказки. А потом она разыгрывала с ним сказки, и он был то Принцем, то Чудищем, то Иванцаревичем, то Виннипухом, то ещё кем-то. В остальное время его звали Михасик. Вечером девочка брала его с собой в постель, тащила под одеяло и засыпала, и он вместе с ней смотрел диковинные сны — порождения юного неопытного разума.

Он всё понимал. И девочка знала, что Михасик всё понимает, но не говорит. Это была их тайна. Он уже знал, что такое тайна: то, что делает двух одним целым.

Девочка становилась больше и всё меньше времени проводила с ним. Она по-прежнему любила его, но уже не той оживляющей любовью, которая когда-то вдохнула в него душу. И в один день он перестал быть живым, погрузился в серое безвременье, пока через двадцать с лишним лет его не вытащили оттуда незнакомые маленькие ручки. Рядом с ним был мальчик, чем-то похожий на ту девочку, что впервые оживила его.

А девочка… она была рядом. Только она сильно изменилась, стала другая и большая, как когда-то Мама. И мальчик называл её Мамой. Как странно у этих людей…

Он несколько человеческих лет прожил с мальчиком, который играл с ним, боролся и рассказывал свои выдумки, и прежняя девочка, которая теперь была Мамой, тоже была рядом. Потом появилась ещё одна девочка, меньше мальчика, но похожая на него и на прежнюю девочку, нынешнюю маму. И с ней он играл несколько лет — а потом она выросла, чуть позже, чем мальчик — Братик, и Михасик снова перестал быть живым.

Стал просто старым плюшевым мишкой.

Потом были ещё два мальчика, в руках которых он оживал, чтобы снова погрузиться в ничто, когда его маленькие друзья повзрослели настолько, что перестали видеть в нём живое существо. Потом он снова ожил в руках девочки, которая звала одного из его прежних друзей Папой, а того, старого, который показывался редко — Деда Эдя. Про кудрявую девочку, которая впервые оживила его, он уже давно не слышал. Но и новая подружка выросла, и Михасик из безмолвного приятеля снова стал просто игрушкой…

…пока на него не упали горячие слёзы, напоённые болью, отчаянием и надеждой.

* * *

Этой ночью он спал. Не провалился в небытие, а просто заснул, как засыпали его маленькие человеческие друзья, и вместе с девочкой видел тягостный горячечный сон — пока его не растрясли маленькие твёрдые руки.

— Просыпайся, что ли! Ты, плюшевая твоя шкура, не лесной бер — в спячку валиться. Просыпайся, кому говорю!

Он вернулся в явь. В комнате было темно. Рядом спала девочка, и от неё веяло жаром, болезнью и тоской. В клетке у окна сипела, мучаясь в полудрёме, птица, которой не хватало воздуха. Сам Михасик не дышал и не нуждался в воздухе, но он чувствовал тоскливый ужас птицы.

А рядом с ним колыхалось что-то тёмное, похожее на очень маленького косматого человека.

— Кто ты? — беззвучно спросил Михасик. — Злой из-под кровати? — Он вспомнил, что когда-то его маленькая подружка (или то была другая, та кудрявая девочка?) боялась Злых из-под кровати, которые могут схватить холодными скользкими лапами за голую ногу, если выставить её из-под одеяла в тёмной комнате. Он боролся с ними и победил — девочка перестала бояться Злых, и они исчезли.

Но сейчас в доме беда, и вдруг они вернулись?

— Уходи! Не пущу!

— Не воюй, плюшевый. Я не нечисть. Домовик я. Господарь домовой. Не узнал? Забыл? А встречались…

— Забыл, — признался Михасик. — Давно было. Я оживаю, потом опять пропадаю. Многое не помню.

— Вот то-то. А я всё помню. Знаешь с каких времён я тут? Войну помню. Бомбёжку. Я ещё в старом доме жил, меня сюда в лапте принесли, вот дела-то! Беда в дому, чуешь ли, плюшевый?

— Чую, — сказал Михасик.

— Одна скотина в доме, птица певчая, и ту не уберегли, оглоеды… Нехорошо, коли до сроку помрёт. Слушай, плюшевый. Я, что мог, сделал, но, чую, мало. Девка тебя слезами своими оживила. Значит, ступай да попроси за живую тварь. Может, помилуют ради слёз детских.

— Куда идти? Кого просить? — В голове Михасика смешалось непонятное — какая-то война, лапоть…, но косматый ночной собеседник говорил про то, что птица может умереть до срока, и тогда его подруга будет горевать. Михасик не знал, что такое — умереть. Но он понимал, что это плохо. Этого не должно быть.

— Слушай меня, — продолжал домовой. — Там, внизу, я знаю, форточка есть, сама открывается. Я тебя проведу. Вылезешь в неё и ступай.

— Куда? — спросил Михасик.

— А куда придёшь, туда и надо, — туманно ответил домовой. — Идём же! До петухов надо обернуться!

Если бы в глухую полночь кто-то в доме не спал, то увидел бы картину, которая надолго лишила бы сна и покоя. По лестнице прыгало со ступеньки на ступеньку маленькое косматое человекоподобное существо, что-то ворчливо бормоча под нос. Следом за ним ковылял старый плюшевый медведь.

* * *

Ворчливый косматый союзник помог Михасику взобраться к форточке и распахнул её. За окном выла метель, несла во мгле несчётную снежную орду.

— Ступай, что ль!.. — Голос домового дрогнул, и Мизасик, не ведая страха и не думая о том, что с ним может случиться что-то плохое, протиснулся в форточку и исчез в снежной круговерти.

Ледяной вихрь подхватил его и понёс. Он видел мгновенно возникающие и распадающиеся образы — какие-то жуткие и смешные рожи, небывалых зверей — они складывались из снежинок и снова распадались. Снежные духи выли и хохотали, забавляясь доставшейся им людской игрушкой.

Михасик не знал, долго ли его метала и швыряла вьюга, как вдруг снежное беснование стихло. Светила полная луна, в небе не было ни облачка. Медвежонок увидел, что стоит на вершине присыпанной снегом скалы. У самого обрыва высился странный дом, узкий и высокий. Несколько окошек в доме светилось. Что-то недоброе таилось в чудном одиноком доме посреди снежной пустоши.

Но Михасик знал, что он должен спасти птицу Пикси от плохого и избавить свою подругу от горя. И он без колебаний закосолапил в сторону странного дома. Снег тихонько хрустел под лапами.

Дверь открылась, и на улицу вышла девочка. На вид ей было столько же, сколько и Стасе. Она была одета в долгополое пальто с капюшоном, но шла босиком — и снег не обжигал её босые ступни.

— Привет! — весело сказала она. — Ты ко мне?

У неё был звонкий весёлый голос, но, когда она говорила, от её губ не поднимался парок.

— Привет, — сказал медвежонок. — Я Михасик.

— Я знаю. А я — Марьяна. Ты пришёл позвать меня к Стасе, чтобы я с ней поиграла?

— Стася болеет, — сказал Михасик.

— Но она же поправится! Значит, мне пока нельзя играть с ней! — ответила Марьяна с жутковатой озорной улыбкой.

— А ещё у неё есть птица, его зовут Пикси, — продолжал Михасик. — Он тоже болеет. Ему трудно дышать. Стася боится, что он умрёт. Умрёт — это как? Это плохо, да? Пусть он не умирает! А то Стасе будет плохо. А она хорошая, она меня оживила.

Марьяна улыбнулась — насмешливо и печально.

— Бедное существо… — проговорила она. — Нерождённый, ты живёшь, пока в тебя верят, тебя оживляет детская любовь, а забвение лишает жизни. В тебе заключена великая сила, а ты так много не знаешь… Ты хоть догадываешься, кого ты пришёл просить о жизни?

— Не знаю, — сказал Михасик. — Мне домовой помог вылезти в форточку, а куда идти дальше, я не знаю. Но снежные духи принесли меня к тебе, а ты говоришь непонятное и не можешь помочь.

Марьяна рассмеялась — как будто зазвенели разбитые сосульки.

— Знаешь что, нерождённый, — сказала она, — ты мне чем-то нравишься. У тебя есть воля, которой нет у многих рождённых. Я пока не стану забирать птицу у твоей Стаси, но пусть Владыка Тварей решит его судьбу.

— А как мне попасть к нему… к Владыке Тварей? — спросил Михасик.

— На твоих ножках отсюда идти не одно тысячелетие, — усмехнулась Марьяна. — Когда дойдёшь, не останется и памяти о твоей Стасе. — В следующий момент Михасик увидел, что его собеседница держит подростковый велосипед. — Запрыгивай, довезу!

Через минуту Михасик сидел в багажной корзинке над рулевым колесом, а велосипед летел по чёрному небу над седыми заснеженными лесами, над бесконечными белыми полями, над спящими мёртвым сном городами. Марьяна крутила педали и напевала песенку, похожую на вой метели.

Через некоторое время велосипед пошёл на снижение и вскоре остановился на земле, в глухом лесу, у крыльца просторного бревенчатого дома.

— Ступай! — сказала Марьяна, ссаживая Михасика на снег. — Владыка выслушает тебя

— А ты?

Марьяна хихикнула.

— А я собираюсь поиграть с большими мальчишками! В войну! Они давно меня звали. Пока, малыш! — Она вскочила на велосипед, крутнула педали, подняв позёмку, и взлетела в чёрное небо.

Михасик поднялся по ступенькам и постучался в дверь, украшенную резным узором. Он боялся, что его не услышат, что он не сможет распахнуть тяжеленную дверь, но дверь неожиданно открылась, и он оказался в большой светлой горнице.

Будь на месте плюшевого медвежонка человек — замер бы в изумлении, хотя и повидал за эту ночь уже немало чудес. Горница менялась, превращаясь то в лес, то в луг, то в нагорье, то в болото — и она была полна зверей и птиц. Прошёл волк под елью, большая серая рысь разлеглась в берёзовой развилке, вылез суслик из норки в степи, орёл взмахнул крыльями и взлетел, горный козёл строго посмотрел с гранитного уступа и стукнул копытом, тварь, похожая на огромного тритона, высунула морду над кочкой, пробежал коростель, явилась водная гладь, и по ней проплыли пара чёрных лебедей, пеликан и стайка уток…

— Ну, здорово, нерождённый! — пророкотал могучий голос, который звучал, казалось, отовсюду.

Михасик огляделся и увидел, что прямо перед ним стоит небольшой стол на толстых резных ножках, а за столом сидит в деревянном кресле волосатый длиннобородый старик. Одежда старика была странная — не то косматая шуба, не то охотничий камуфляж, в бороде мелькали ржаные, ячменные и овсяные колосья. Один глаз заслоняли волосы, другой, переливаясь аметистовым, бирюзовым, изумрудным и янтарным светом, взирал прямо в душу незваного гостя.

На столе перед хозяином дома сидел серый кот, и он на пару с соколом пожирал лежащий на блюде кусок мяса. Сокол то и дело распускал крылья и грозно пищал на сотрапезника, кот в ответ скалился и шипел — но видно было, что оба забавляются, а не враждуют. Возле ножки стола лежала беспородная сука и причёсывала языком семерых рыжих щенят. По бокам кресла стояли медведь и бык.

— Ты — Владыка Тварей? — спросил Михасик.

Старик спокойно кивнул.

— Верно. И я знаю, зачем ты, нерождённый, пожаловал. В свой черёд кенар Пикси улетит в мои хоромы для новых перерождений. Но срок ещё не исполнился. Негоже баловать смертных чудесами, особенно там, где они и сами справятся. Ивермектин, — значительно проговорил он. — Он выгонит клеща, который плодится в дыхательных путях Пикси. Передай Стасе, пускай не медлит. Прощай. — Он кивнул соколу — тот прервал трапезу и воззрился на хозяина дома. — Проводи гостя.

Сокол кивнул, взлетел со стола и вцепился когтями в загривок плюшевого медвежонка. Дверь отворилась, и сокол со своей ношей бесстрашно ринулся во тьму и снежную круговерть.

Михасик не знал, сколько времени прошло, прежде чем сквозь снежную пелену он увидел дом, из которого отправился в своё удивительное путешествие. Сокол поднёс его к самой форточке, без церемоний запихнул внутрь и улетел.

* * *

Стася проснулась затемно — ей показалось, что Михасик сделался холодным и мокрым, точно его изваляли в снегу. Её душил кашель, но она схватила планшет и принялась торопливо вбивать в поисковую строку слова, которые внезапно всплыли в памяти.

Лекарство привезли уже к обеду. Стася, не теряя ни минуты, схватила вялого от бессонницы Пикси, раздула пёрышки у него на затылке и бережно втёрла каплю препарата.

Чуда не случилось. Но через несколько дней после начала лечения Пикси перестал сипеть и стал спокойно спать, а потом отважился сделать круг по комнате. А в первый день нового года издал короткую, но звучную трель — первую за долгое время.

Стася плакала.

* * *

На Рождественскую литургию поехали всей семьёй. Даже папа, хоть он и атеист. А после службы долго не хотелось уходить с церковного двора. В этот раз всеми овладело какое-то особое светлое чувство. Был ли причиной тому праздник, или яркий солнечный день с лёгким морозцем, или что-то ещё — неведомо. Стася — совершенно здоровая, весёлая, румяная, с сияющими глазами — ждала, когда бабушка вдоволь наговорится с отцом Даниилом, и они поедут домой: папа обещал сегодня прогулку на снегоходе.

— …А у нас в семье перед Рождеством случилось настоящее чудо, представляете, батюшка? — вдохновенно вещала бабушка. Священник вежливо слушал — прихожане часто рассказывали ему о разных настоящих чудесах. Кто-то чудесно исцелился, у кого-то ребёнок удачно поступил, у кого-то нашлись деньги, чтобы спасти дело… много чудес творит молитва!

— У нас кенар заболел, птичка, — зачем-то пояснила бабушка. — Сипит, петь перестал, вяленький совсем, думали, умрёт… А Стаська, что бы вы думали, погуглила в интернете симптомы, нашла, что за болезнь — трахейный клещ это был — сама заказала лекарство и выходила! А ведь сама с гриппом лежала. Представляете? Вот такая молодёжь! Вот мы на них ворчим, что они из телефонов не вылезают, и совершенно напрасно…

— Я ей говорю — Стаська, теперь учись как зверь, тебе прямая дорога в ветеринары! — вступила мама.

Она уже сама искренне забыла, что собиралась заменить Пикси. А Стася ничем не выдала, что подслушала тот разговор.

— Молодец, Станислава, — улыбнулся священник. — Ты, правда, сама всё узнала?

— Мне Михасик передал, что делать, — сказала Стася.

— Михасик? — поднял брови отец Даниил.

— Да мишка плюшевый у неё. Фантазёрка! — воскликнула бабушка. — Десятый год, а всё в сказке живёшь…

— Я очень жалела Пикси и пожаловалась Михасику. Сказала, не перенесу, если он умрёт. А потом увидела сон, как Михасик отправился за помощью к Владыке Тварей, а тот научил его, какое нужно лекарство, — рассказывала Стася.

— Кто, говоришь, научил его?

— Владыка Тварей. Батюшка Велес.