Спасти СССР. Инкорпорация

Пятница, 21 сентября 1979 года. День

Ленинград, 10-я линия Васильевского острова

Если верить отрывному календарю, который мама торжественно повесила на кухне, близился конец сентября, однако осень довольно робко заявляла о своих правах.

Да, зелень увядала, а в листве всё чаще желтели унылые мотивы. И высь, бывало, хмурилась, замыкая свет клубистыми сводами пепельно-сизых туч.

Но вот сегодня – огромное безоблачное небо над головой! Раскинулось, разметалось обвальной, пронзительной лазурью, той, что летом как будто выцветает, линяя под ярким солнцем.

Я глянул в окна аудитории – и сжал губы, не выпуская усмешку. Юное тело изнывало за партой, водя ручкой БИК по странице конспекта. Буйное животное начало рвалось на свежий воздух, чтобы всею кожей впитывать последнее вышнее тепло – и двигаться, двигаться, двигаться! Бежать, плыть, лететь, задыхаясь в бешеном напряге мышц!

«Низ-з-зя!» – мои губы дрогнули в жестоком изгибе…

– …Если две функции дифференцируемы, то дифференцируема и их сумма, – спокойно выговорил Вулих, стоя у шестиметровой доски, исписанной почти полностью. Лекции он читал всегда сдержанно, академично, а мел аккуратно обертывал бумажкой. Обернувшись к студентам, Борис Захарович задал вопрос: – Верно ли обратное: если сумма двух функций дифференцируема, значит ли это, что дифференцируемы и слагаемые?

В первом ряду заёрзал Геша Кузнецов, он же «Кезя», тряся вскинутой рукой. Вулих кивнул ему, и «Кезя» уверенно выпалил:

– Если сумма двух функций дифференцируема, то дифференцируемы они обе!

– Обоснуйте, – спокойно велел препод.

– Если одно из слагаемых дифференцируемо, то и другое тоже, как разность дифференцируемых функций. А если одно не дифференцируемо, то… – пару секунд «Кезя» помедлил, и продолжил, опровергая первоначальное утверждение: – То, вычитая его из суммы, мы получим второе не дифференцируемое слагаемое!

Борис Захарович мягко улыбнулся. Помешкав чуть, он отложил мелок и глянул на часы.

– Все свободны.

И почти тут же по коридору гулко поплыл звонок. Три часа дня, последняя пара![1] 88-ю аудиторию мигом наполнил радостный гвалт, как будто докатилось эхо не столь уж давних школьных будней.

В принципе, «вольному слушателю» – воля; я мог бы и не возвращаться в универ после сытного обеда. Просто не хотелось пропускать лекцию профессора Вулиха, ведь он в матане – истинный гуру.

Вроде бы, странное желание для «победителя невозможного», но это лишь на первый взгляд. За минувший год мышление мое менялось дважды, пока не удалось выйти на уровень хороших преподавателей хорошего матфака. Но вот мои математические познания смахивают на швейцарский сыр, типа «Эмменталя» – с большими-пребольшими дырками…

Некогда мне было следовать обычной, натоптанной тропой – я, как тот альпинист из песни Владимира Семёныча, постоянно выбирал трудный путь, лишь бы побыстрее доказать Великую Теорему Ферма.

«Зато напрямик!» – мои губы сложились-таки в беглую усмешку.

– Андрюх! – через парту перевесился Лёня Мальво, загодя строя брови в жалостливом стиле Пьеро. – Займи рубль, а? Ей-богу, отдам! Маманька обещала четвертную выслать. Ну и я, как только, так сразу… Аллах свидетель!

– Не кощунствуй, сын мой, – ответствовал я, сурово окая, и сунул страждущему тусклую «юбилейную» монету с профилем Ильича.

– Благодарствуем! – расплылся одногруппник.

Бросив в сумку конспект, я спустился с высот мысли и духа в вестибюльную юдоль – и улыбнулся, приметив светленькую, кудрявую Лену Штерн за широкими входными дверями. Эротично зажав портфель между ног, девушка пристраивала исписанный листочек, сложенный вчетверо.

Милый факультетский обычай – оставлять друг другу записки в щелях застеклённых створок. Правда, лет десять назад в вестибюле повесили настенный шкафчик – солидную алфавитную почту, но, всё равно, совать послание в щёлку куда романтичней.

«Хм… Может… А вдруг?» – промелькнули в голове обрывки мыслей.

Замешкавшись, я неуверенно пошарил в ячейке на букву «С», и вытащил-таки письмо-треугольник. «А.Соколову» – было выведено красивым Ясиным почерком. Шариковая ручка отписала коротко, но ёмко:

«Дюш, мама меня просила отдать в ремонт кофейный столик. Я нашла краснодеревщика, он всё сделал и даже сам привез на матмех. Поможешь дотащить до дому?

Яся»

– Дюш! – послышался высокий, звонкий девичий голос, словно озвучивавший записку. – Получил?

Мгновенно смять письмо за спиной… Незаметно сунуть бумажку в карман пиджака…

– Конечно! – кинул я улыбку подбегавшей Ясмине. – А где… этот… «чиппендейл»?

– Ой, да какой там «чиппендейл»! – жизнерадостно отмахнулась девушка, тут же вздёргивая носик, чтоб поважничать: – Но тоже, знаешь, не что попало – стиль «Жакоб»! Гамбсовский столик.

– Как те двенадцать стульчиков? – подмигнул я.

– Точно! – хихикнула Яся. – Пошли, я его в гардеробе оставила.

– Ай-яй-яй… – поцокал я языком, изображая укоризну. – Какое легкомыслие! Сопрут же.

– Ты что?! – легко рассмеялась Ясмина. – Это же матмех!

– Ага… Знаем мы их, – забрюзжал я. – Вон, как на тебя зыркают! Всё стройные ножки измеряют, м-математики… – и похвалился, блаженно жмурясь вслед приятному воспоминанию: – А я знаю, какая у них длина – от ушек, плюс-минус бесконечность!

Девушка вдруг замерла, и меня кольнула тревога – не наболтал ли чего лишнего? А Яся прижалась легонько и чмокнула меня в уголок губ, выдыхая:

– Ты такой… такой хороший… – она зарделась, и договорила звонче: – И хорошенький! Хи-хи…

Резко развернувшись, но не гася румянец, Яся ссыпалась по ступеням в студенческий гардероб, а я последовал за нею, смутно улыбаясь – витали всякие предвестия и знамения…

– Вот! – с усилием выговорила одноклассница, а ныне сокурсница, приподнимая небольшой столик, обернутый грубой коричневой бумагой. Одни вычурные резные коленца торчали наружу, сверкая латунными колесиками.

Красное дерево… Бронзовые накладки… XVIII век, однако!

Я осторожно подхватил изделие Генриха Гамбса под мышку.

– Тяжело? – обеспокоилась девушка, заглядывая мне в зрачки.

– Справлюсь, – улыбнулся я. – Пошли.

– Ну, давай, я тогда хоть сумку твою понесу!

– А вот фиг тебе! Сам как-нибудь. – Я искоса мазнул по Ясе взглядом. – Ну, зрение мое ты услаждаешь… Давай, еще слух поуслаждай!

Подружка сверкнула зубками, с удовольствием повинуясь.

– Да ты представляешь… – заговорила она оживленно. – Я всегда думала, что самая старая вещь у нас дома – это дореволюционная швейная машинка. «Зингер»! Знаешь, на такой литой узорной станине. А ту-ут… Мама, когда мы ещё из коммуналки выезжали, вообще хотела этот столик выкинуть – старый очень, исчёрканный весь, потертый, облезлый какой-то… А вот мне его жалко стало. «Мама, – говорю, – ты что?! Да столику чуть ли не двести лет! За ним, может, Пушкин чаи гонял, а мы его на свалку?!» Отстояла, в общем. А потом мы как-то в шахматы играли с одним… Марков его зовут, он в Политехе работает – ассистентом у профессора. Кандидат технических наук, только хобби у него – мебель старинную реставрировать. Я ему про столик Гамбса рассказала, а он мне и говорит: «Тащи!» Ну, я и притащила… – Тотчас же, следуя немудрёной девчоночьей логике, Ясмина перескочила с темы на тему: – Ой, а я вчера с Лирой Алиевой пересеклась, тоже с нашего курса…

– С Лерой? – уточнил я правописание.

– Не-ет! Ее Лира зовут. Тёмненькая такая, сама из Баку, а тут она с кем-то из факультетского бюро познакомилась. Любовь у них там, по комсомольской линии, или что… Ну, неважно! Главное, Лира уточнила, когда нам «на картошку»!

– И когда? – навострил я уши.

– А никогда! – с торжеством воскликнула Яся. – Представляешь? Нас должны были отправить еще три недели назад, в совхоз «Новый мир» – это где-то под Оредежем. Дотуда на электричке, потом на автобусе, а от остановки еще пять километров топать! Нормально?

– Зато природа какая! – ухмыльнулся я. – Лепота! И тишина…

– Нет уж! – фыркнула спутница, добросовестно услаждая слух. – Обойдусь как-нибудь. Лира говорит: «Спасибо партии родной!» По всей области колхозники сами убирают картошку! А потом не сдавать ее будут, а продавать. Оптом и в розницу.

– Ну, вряд ли все кинулись в поля… – рассудил я.

– Не все, – согласилась подруга. – Одна половина крестьянствует, а другая семки лузгает – и ждёт. Выжидает!

– Ну, тоже стратегия…

Долго ли, коротко ли, а показалась станция «Василеостровская».

– Доедем до «Купчино», а там рядом совсем! – щебетала Ясмина, подлащиваясь.

– Дорога легче, когда есть добрая попутчица, – перефразировал я Чёрного Абдуллу, и мы спустились в метро.

Тот же день, позже

Ленинград, улица Будапештская

Панельная девятиэтажка – не бог весть какие хоромы, только вот оценить по-настоящему скромную «двушку» мог лишь тот, кто полжизни провёл в коммуналке с общей кухней, и с санузлом, где на гвоздиках висят персональные сидушки.

Мы покинули кабинку лифта, тесную, как телефонная будка, и Яся быстренько отворила дверь, впуская меня в мамину – отдельную! – квартиру, в слезах намоленную и взлелеянную в мечтаньях.

– Заходи! – вызвенел девичий голос. – Сейчас я тебя кормить буду.

– А что у нас в меню? – пропыхтел я, занося антиквариат.

– Лагман! – донеслось откуда-то из двухкомнатных недр. – С баранинкой, с домашней лапшой… С овощами…

– О-о-о!

– Я даже зелёной редьки достала на Сенном, а без неё и лагман – не лагман… Сейчас я, подогрею только!

Яся выбежала, шлепая тапками и запахивая короткий халатик, просияла мимоходом и устремилась на кухню. Я тоже переобулся, а пиджак аккуратно повесил на плечики.

– А тёть Дина где? На работе еще?

– Не-е, у мамы отпуск! Она к сестре уехала, в Ульяновск.

– А-а…

На кухне бравурно забрякали тарелки, зашипела вода из крана.

– Дюш! Неси столик в комнату, мы лучше его накроем. А то на кухне слишком обычно… Как в понедельник утром!

– Понял, Ясь. Бу-сде!

Плотная крафтовая бумага не шуршала даже, а тихонечко погромыхивала, как лист жести. Я снял ее и поставил в угол – стоит колом, как джинсы.

Обошел столик, разглядывая, и уважительно хмыкнул. Маркова этого, хоть и не видел ни разу, я заранее терпеть не могу, но руки у кандидата росли, откуда нужно – изделие Гамбса блестело и переливалось, не пряча благородный цвет дерева под слоями морилки и лака, а сверкающие бронзовые розетки мигом будили почтение, отсылая память к екатерининским временам.

Полюбовавшись резьбой, проведя ладонью по гладкой столешнице, я застелил ее парой холщовых салфеток.

– Лагман теплый уже! – было слышно, как Яся захлопывает дверцу духовки. – Подавать? Или пусть еще греется?

– Тащи!

Минуту спустя девушка торжественно внесла расписную глиняную миску с парившим яством. Уловив исходящий от него дух, я издал голодный нутряной стон, плавно переходивший в хищное урчание.

– Подожди, не зверей! – прыснула девушка. – Дай, хоть тарелки принесу!

Сбегав на кухню, она вернулась, парой движений сервировала столик, и плюхнулась рядом со мной на диван.

– М-м-м… – промычал я, набив рот вкуснятиной, и завел глаза в потолок.

– Не притворяйся! – Яся смущенно пихнула меня локотком в бок.

– Да правда, вкушно!

Я нисколько не кривил душой. Паста аль денте с креветками под соусом болоньезе – вещь отменная, кто спорит, но и на Востоке знают толк в макаронных изделиях!

Мы насыщались, и в тишине лишь вилки звякали о фаянс, да с кухни доносилось размеренное качание маятника – грузики в форме шишек оттягивали время, близя кукушкино соло.

– Я еще пирог яблочный испекла, – лукаво улыбнулась девушка, доев свою кукольную порцию. – Оставь место в животике!

– Да, ты права, – вздохнул я, и решительно откатил столик. – Пирог – это святое.

Забравшись с ногами на диван, Яся уютно устроилась в уголку, и обратила ко мне неожиданно строгий, пристальный взгляд.

– Если честно, – сказала она вполголоса, облокачиваясь на мягкую спинку, – я вполне могла бы попросить Маркова, чтобы он привез столик не на факультет, а ко мне домой. Просто… – она нервно отмахнула челку. – Понимаешь, я хотела с тобой поговорить, но только чтобы не на ходу, а серьезно, тет-а-тет…

Губы у меня растянулись улыбчиво и простодушно.

– Я весь внимание.

– Кто ты, Дюш?

Моя улыбка утончилась, выдавая растерянность, а внутри словно морозцем обдало.

«Знамений ждал, да? Предвестий? – суматошные мысли носились в голове, срываясь в лёгкую панику. – Дождался?!»

– М-м… Не совсем понимаю… – медленно проговорил я, подпуская в голос иронию. – Ну-у… Вообще-то, меня зовут Андрей Владимирович Соколов, хотя можно и по-простому, без отчества. Мы, если помнишь, учились в одном классе…

– Помню, – Яся суетливо заправила за ухо некстати выбившийся локон. – Отлично помню. Восьмой класс… Конец третьей четверти… Перед самыми весенними каникулами. По-моему, это было пятнадцатого или шестнадцатого марта… Да, пятнадцатого, во вторник. Ты дурачился на перемене, задирался к Валдису… Ну, всё, как всегда! И на Тому вообще внимания не обращал… Потом тебя три дня не было, а в субботу в школу пришел… тот же Дюша, вроде бы, только это был уже не совсем ты, а как будто кто-то другой. Совершенно иные повадки! Исчезла порывистость, детская непоседливость, что, согласись, задерживается в мальчиках чуть ли не до самого выпуска. Ты больше не рвался из класса на большой перемене, не бежал в столовую с дикими индейскими воплями, как Пашка. Да у тебя даже походка изменилась, причем, резко – ты стал шагать спокойно и уверенно, по-взрослому, по-мужски! Понимаешь? За одну ночь вся твоя подростковая нескладность вдруг исчезла, вот так вот – раз! – и нету! Это было особенно заметно в общении с девчонками. Да, кровь еще играла у тебя на щеках, когда ты разговаривал с Кузей или с Томой, но это же вегетативка, на нее не повлияешь. Так ведь раньше ты вообще бы рта не раскрыл перед красоткой, вроде Наташки! Дулся бы, краснел, как сеньор Помидор! Согласись! А тут… И, кстати, Кузя тогда тоже заметила эту перемену в тебе. А твой взгляд! – она всплеснула руками, возводя очи горе́. – Господи! Да у меня мурашки по всему телу сыпали, когда я смотрела в твои глаза – спокойные, умные… Даже так – мудрые! А иногда печальные. Глаза не мальчика. А твоя речь? Я же знаю, как парни матерились на переменках, на физре или на уроках труда! А ты перестал. Моментом! И твой язык стал богаче, и сама манера изложения поменялась… Только ты не думай, будто я сразу всё это ухватила – и давай анализировать! Просто факт за фактом копились в голове и… Пришлось соображать, во что же они складываются, эти факты. Вот, например, я тогда начала частенько слышать от тебя всякие фразочки из фильмов и книг. «Это я удачно зашел!» или «Короче, Склифосовский!» Раньше такого за тобой не замечалось, вплоть до того самого мартовского дня. Всё, всё стало по-другому! Куда делась твоя разболтанность, трусоватость, необязательность? Ты вдруг окружил Тому заботой и вниманием, даже картошку сажал на даче у Афанасьевых! А потом… – она чуть повернула голову, глядя в окно и покусывая губку. – А потом, вообще, какая-то мистика началась. Вдруг, из ничего, из ниоткуда в тебе развился математический дар… – завидев мое движение, Яся мягко сказала: – Дюша, я не спорю совершенно, да и видела прекрасно, сколько труда ты затратил на теорему Ферма. Но ведь еще два года назад ты списывал у меня «домашку» по алгебре! Редко, да, но бывало. Так откуда что взялось? А ведь теорема Ферма – это очень высокий уровень! Вот, – она вытянула руку, указывая на столик, – в тот год, когда мастер его собрал, тебе достаточно было изучить двадцать математических трудов… от силы тридцать, чтобы пробиться на самый верх, где царил Эйлер, Бернулли, Лагранж! Но теперь-то таких книг – сотни. И когда бы ты успел хотя бы прочесть их? Я уж не говорю – вникнуть! А твое хобби, кройка и шитье? Дюша! У хорошего портного опыт копится не годами даже, а десятилетиями! Ты же шил идеально, едва взявшись за это, не такое уж и простое ремесло! – Девушка смолкла и глянула на меня исподлобья, теплея щеками. – Знаешь… – молвила она смущенно. – Однажды я сильно испугалась. Стою вон там, у книжного шкафа, листаю бездумно «Фауста» Гёте – и тут меня словно хоро-ошей «цыганской» иглой поддело. А вдруг, думаю, и правда?! – она усмехнулась кривовато, отводя глаза. – Ты не думай ничего такого… И святой водой я не запасалась. Просто… Просто нашла доказательства другой своей гипотезы, куда более материалистической, подобающей комсомолке и студентке матмеха. Я выписываю журнал «Знание-сила»… – Яся замерла, и тряхнула головой. – Н-нет, пожалуй. Сначала напомню тебе об одном позапрошлогоднем вечере. Нас было трое – ты, я и Тома Афанасьева. Стоим мы у кинотеатра «Аврора», и ждем начало сеанса. Мне было неприятно числиться третьей лишней, но Томка настояла, и я пошла с нею. Тогда шел фильм с Сенчиной – «Вооружен и очень опасен». Помнишь? Мы топчемся у входа, а ты бубнишь: «Стояли звери около двери. В них стреляли, они умирали…»

Меня прошило той самой иглой.

– Ах, вон оно что… – глухо выдавил я, ёжась. – И ты получила девятый номер журнала…

– Да! – горячо выдохнула Яся. Взволновавшись, она привстала на коленки. – Да! А там новую повесть Стругацких начали печатать – «Жук в муравейнике» – и на первой же странице эпиграф, тот самый «стишок маленького мальчика»! «Стояли звери около двери…» Журнал только-только вышел, и никто, никто не мог декламировать его в позапрошлом году! Кроме тебя. Дюш… Ты из будущего?

Я долго молчал.

Понимал прекрасно, что Яся меня вычислила. Собрала паззл. И отпираться было бесполезно. Сказав «нет», я лишь утрачу и доверие Ясино, и уважение.

А выкручиваться, изворачиваться… Не хочу. Противно.

Самое же главное чувство, то, что сейчас рвалось из глубин моего «Я», звалось облегчением. С каждой секундой становясь сильнее и сильнее, росло во мне страстное желание открыться, перестать всё носить в себе. И я разлепил губы, выталкивая:

– Да.

Девушка восторженно запищала, резво подползая на коленках. Полы ее халатика разошлись, оголяя высокие, упруго вздрагивавшие груди, но Яся как будто не замечала этакой малости.

Она с ходу притиснула меня, покрывая поцелуями мои щеки, губы, шею, шепча: «Люблю… Люблю…», а я бесстыдно лез под халатик, лапал девичьи ягодицы, тугие, как мячики, гладил стройные бёдра, и словно вчуже поражался силе нашего обоюдного желания. Раскрылась моя тайна – и мы сами раскрылись, самозабвенно и безоглядно.

Ясин халатик… Моя одежда… Всё небрежно отлетало и падало на ковер. Мы даже диван-кровать не стали раскладывать. Зачем? Нам вполне хватало места, если лежать в обнимку. А как иначе-то?

Неумелая, но искренняя, Яся отдавалась вся, плотью и душой, с блаженным неистовством гурии, тискаясь так, как будто притиралась ко мне каждым изгибом, выпуклостью, щёлочкой.

Всю свою кипучую, годами сдерживаемую нежность она дарила мне – без стыда, без счёту, без краю.

Последний сладкий стон, последний вскрик – девушка подо мной вытянулась стрункой, запрокидывая голову и размыкая губы, будто для глотка воздуху – и я поцеловал ее шею, ртом накрывая пульсирующую жилку.

– Дюша… – прошелестел голос, истончаясь. – Люблю тебя…

Мой поцелуй пришелся на слово «люблю», слетевшее с сухих девичьих губок – я будто слизнул нежный шепот.

Амурный жар более не горячил. Мы лежали, прижавшись грудью к груди, и наши сердца взволнованно перестукивались.

Я не жалел о том, что «сдался на милость победительницы». Будь у меня шанс «отмотать» жизнь на час назад, я бы точно так же поддался искушению. А если бы устоял, то потом всю свою жизнь жалел бы о «триумфе воли». Ясмина…

Моя ладонь скользнула по гладкому изгибу бедра в западину талии. Девичий ротик тут же растянулся в дремотной улыбке, а веки дрогнули, распахивая глаза, полные радостного ожидания.

– Я такая счастливая! – выдохнула Яся. Поёрзав, она уткнулась лицом мне в шею и спросила невнятно: – А какой там был год?

Я сразу понял её посыл.

– Две тысячи тринадцатый.

– Двадцать первый век?! – ахнула девушка, кругля глаза. – Ого… Так тебе сколько тогда… Пятьдесят?!

– Пятьдесят два, – неохотно поправил я. – Как Кисе Воробьянинову…

– Вот почему у тебя взгляд такой… – вытолкнула Яся дрожащим шепотом. – Недаром же говорят, что глаза – это зеркало души! Но… как? Рассказывай, рассказывай! – затеребила она меня. – Ой, нет, подожди, тебе же так неудобно – ложись на спину!

– А ты?

– Ложись, ложись! – хихикнула девушка.

Я лёг, довольно покряхтывая, а она гибко присела в позе амазонки, зажимая бёдрами мои бока. Меня сразу потянуло огладить ладонями Ясины груди, тугие и налитые… Сдержался с великим трудом. Опустил руки на ладные коленки, но мой взгляд, даже если я засматривался на серые глазки, упорно соскальзывал к влекущему четвертому размеру – на белой атласной коже чётко выделялись ареолы и набухшие соски. Они были не розовыми, как у Оли или Кузи, а тёмными, цвета молочного шоколада. Особая примета девичьей страстности – повышенный гормональный фон усилил пигментацию…

– Знаешь, я сейчас подумал, что, пожалуй, верны обе твои гипотезы… – мой голос дрогнул. – А не порадела ли за меня «часть силы той, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»? Нет, я не расписывался кровью, продав душу дьяволу, всё происходило очень буднично и скучно – выехал с Киевского вокзала до Шепетовки, а попутчик оказался нереализованной Сущностью… То ли богоидом, то ли, как он сам выразился, «тенью, которую отбрасывает в прошлое одно вероятное явление, частью которого может стать человечество». – Я замолчал, соображая. – А для того, чтобы Сущность перестала быть «явлением в процессе самосборки» и могла реализоваться, человечеству необходимо достичь высшей формы общества. Поэтому явление инициирует запуск альтернативных временных потоков, пытаясь достичь результата хотя бы в одном из них, этого будет достаточно. Необходимо и достаточно… Беда в том, что пока еще ни одно из человечеств, прописанных в тысячах пространств и миров мультиверсума, не дожило до определенной общественной формации. Люди, едва выйдя в космос, едва прикоснувшись к мощи ядра, гибнут в атомных или биологических войнах, мрут, вырождаясь в генетических экспериментах…

– Ужасно… – вымолвила Яся. – Бедная Сущность…

– Да уж… Я не знаю толком, почему она выбрала именно меня, почему именно мне предложила поработать в одном из временных потоков. Сама она почти ничего не может, разве что задействовать очередное ответвление, да еще шунтировать информацию против градиента времени. Перенос личностной матрицы в прошлое – это тоже информационное шунтирование… И Сущность как бы делегировала мне управление этим шунтом! Я могу отсюда, из прошлого, обращаться ко всем знаниям, пониманиям и навыкам, существовавшим в будущем на момент моего ухода, подтягивать их и усваивать. Называется – брейнсёрфинг…

Я выложил всё. О письмах Андропову, о том, как метался между КГБ и ЦРУ, и как вдруг подключился «Моссад»; о том, до чего ж трудно и больно было постигать чужие математические открытия…

А вот о мрачных страничках моего не святого жития я умолчал – даже о ликвидации Чикатило девушке лучше не знать. Мне не в чем было каяться, нечего было стыдиться, просто женское разумение иначе рисует и образ врага, и образ смерти.

Откровение далось нелегко, я выдохся, но меня грело чувство приятной опустошенности – и крепнущее сознание: «Ты больше не один!»

– Твоя цель – коммунизм? – тихо спросила Яся, ласково, кончиками пальцев, оглаживая мое лицо.

– Мне хотя бы социализм спасти, – ответил я ворчливо. – Ну, и весь мир заодно.

Девушка замедленным жестом отвела прядь волос, щекотавших ей щёку, и сказала, раздельно и чётко:

– Я буду с тобой. Всегда! Не предам и не сдам, ни за что на свете. Не потому, что люблю тебя… Вернее, не только поэтому. Просто твое дело – правое, и я очень, очень хочу, чтобы победа была за тобой… За нами!

Она выгнула спину, отчего груди очертились идеальными параболоидами. Естественно, я не стерпел, и дал волю рукам…

– А чай? – спросила девушка слабым голосом, подаваясь послушно назад, ощупью укладываясь навзничь. – Будем?..

– Будем, – ответил я, умащиваясь между Ясиных коленок. – Позже.

[1] На матмехе пары длились по 100 минут.