Спецдоставка счастья. Возврату не подлежит

Улица сияла. Множество разноцветных бликов разбегалось по тысячам снежинок, что лежали на земле пушистым покровом либо же весело кружили в воздухе.

Илья смотрел, затаив дыхание. Взгляд его рассеянно блуждал от фонарика к фонарику, от блика к блику, то фокусируясь на чём-то крохотном, то охватывая всю картину целиком. Погружённый в созерцание, он пребывал в состоянии почти раздвоенной реальности: глаза его любовались волшебным видом, но сознание находилось за границами привычного, нырнув в закрома собственного разума. По ту сторону открывался вид не менее волшебный: мерцание крохотных огоньков перерастало в бесподобное сияние небес, наполненных магическими силами. Тонкие блистающие нити тянулись к земле, занавешивая пространство полупрозрачными шорами. Стоило лишь раз прикоснуться к одной из таких нитей, как…

Трель телефонного звонка разнеслась громовым раскатом. Илья подскочил на месте, а прекрасное видение истаяло, оставив после себя лишь приятное томление в груди.

Он посмотрел на дисплей. На экране высветился номер диспетчерской. Странно, он вроде всё сдал… может, по заказам какие-то вопросы?

Слегка насторожившись, Илья снял трубку.

— Алло?

— Привет, Илюша, — голос оператора был усталым и расстроенным. — Извини, что отвлекаю тебя. Я знаю, что ты уже сдал смену, но у нас тут коллапсик. Кирилл влип в историю и все его заказы вместе с ним. Обратиться мне больше не к кому, прошу, выручай. Там помимо прочего постоянник… Мы и так уже с её заказом накосячили, сидит ждёт четвёртый час.

Голос несчастной Алёны становился всё более отчаянным. Илья тяжело вздохнул и вскинул запястье – уже прекрасно зная, что отказать не сможет. Девять вечера. Дом в другом конце города, если поедет сейчас, ещё успеет на последний автобус. Если понесёт заказы, освободится только часам к одиннадцати, и тогда придётся пилить пешочком. Идти часа полтора, так что дома он будет только в половину первого – вместо половины десятого. Три часа коту под хвост.

— Буду минут через двадцать, — ответил Илья, стараясь звучать не слишком обречённо.

— Илья, ты самый лучший! Спасибо тебе огромное! Ты иди, а я пока из начальства тебе двойную оплату налом выбью…

Илья улыбнулся. И ведь выбьет. Алёнка – она такая.

— Было бы круто. Спасибо.

— Тебе спасибо. Жду.

Пожав плечами, Илья окинул прощальным взглядом блещущие огни и развернулся обратно в сторону базы. Неприятно, конечно, что пропадёт столько времени, которое он планировал пустить в дело. В таком случае, нужно подумать, как правильно его употребить.

Настроение было лихое и простодушное. Центр города ещё не спал – всё сверкало, блестело, светилось и голосило. Из динамиков играла музыка, витрины магазинов соревновались в новогоднем убранстве, люди, довольные и счастливые, сновали по пешеходным дорожкам. Папы тянули ватрушки с развалившимися на них детьми, мамы поглубже кутались в платки, смеясь и шутя над пыхтящими папами. Свалившись с ватрушки, детишки ползали по сугробам и делали «ангелов» прямо на тротуаре. С умилением глядя на эти идиллические картины, Илья припомнил мелкого себя-дурачка, резонируя с ребятнёй всем своим существом. В какой-то момент он еле удержался от того, чтобы не бахнуться рядом в снег и не замахать как шальной руками-ногами в стороны. «Нужно купить себе шапку с помпоном», — решил Илья. Потому что ангел без шапки с помпоном не до конца ангел – у него нет нимба.

Кто-то просто гулял, кто-то шёл из магазинов, нагруженный разномастными коробочками и пакетами, кто-то разглядывал сверкающие витрины или падающие снежинки, стоя под фонарём. Счастливые люди в ожидании скорого праздника. Нет ничего лучше вот этого предвкушения – даже сам Новый Год тускнеет на фоне предновогодней суеты, такая она захватывающая.

Душа наполнилась вдохновенной радостью. Илья принял волевое решение употребить освободившееся время на то, чтобы с головой нырнуть в это великолепное настроение. Послушать новогодние песни, составить поздравительную речь, может быть даже зайти на ночной каток – давно хотел. Город в эти дни так красив, он давно хотел просто погулять и полюбоваться, не торопясь и без этой огромной торбы за спиной. Даже не все городские ёлки ещё видел! В конце концов, если он и без того пойдёт пешком, почему бы не сделать крюк? На Набережной выставили новую инсталляцию… надо и туда зайти.

На базу Илья влетел едва не на крыльях, уже даже благодарный непутёвому Кириллу. Алёна встретила его кругами под глазами, шальной улыбкой и деньгами, вытащенными из кассы. Выбила-таки.

Забрав заказы, Илья внёс в карты первый адрес. Не особо далеко… пробежавшись взглядом по остальным, понял, что все они из одного района. Построив маршрут, пустился в дорогу. Оживлённые улицы постепенно оставались позади, так что он включил себе радио и остаток дороги слушал весёлые предновогодние выпуски, чуть пританцовывая в такт особенно зажигательным песням. И даже недовольные задержкой и бурчащие на него клиенты не смогли развеять прекрасного новогоднего настроения. Первые три заказа разлетелись быстро, до последнего четвёртого нужно было пройти подальше. Заслушавшись музыки, чуть не пропустил нужный дом.

Рёв домофона напугал до чёртиков – Илья взмыл на второй этаж на одном дыхании. На третьем ему начало казаться, что это ревел горный тролль, в пещеру которого он столь бесцеремонно вломился и который теперь преследует его. От этой ассоциации стало смешно – хохотнув, он припустил ещё шустрее, отбивая пятками ритм по ступеням. На пятом этаже брезжил свет, а значит, никакой тролль там уже не страшен – тролли боятся света.

— Что, домофон? — понимающе и с сочувствием обратилась к нему выглядывающая из квартиры слева темноволосая девушка.

— Адская машина, — проговорил запыхавшийся и не в меру развеселившийся Илья, поздно вспомнивший, что вообще-то нагружен роллами, которые от таких кульбитов наверняка несколько потеряли в своей прелести.

Девушка распахнула дверь пошире, жестом приглашая пройти внутрь. Илья заколебался – обычно клиенты забирают заказ в дверях, не приглашая в квартиру. Но девушка смотрела так доброжелательно и открыто, что в груди у Ильи взбудоражено ёкнуло.

Это приятно. Вот такое отношение – приятно. Он привык совсем к другому, и в лучшем случае это равнодушие, в худшем – ушат помоев и презрения.

Поддавшись порыву, он зашёл. Небольшая квартира, погруженная в полумрак, встретила теплом и терпким запахом зернового кофе. Но когда дверь с мягким звуком закрылась за его спиной, оградив от строгой лаконичности подъезда, Илья не удержался от комментария:

— Было бы лучше, если бы вы не впускали в свой дом незнакомцев, это может быть опасно, — сказал он, снимая с плеч огромную квадратную торбу.

Брови девушки взмыли вверх, а рот приоткрылся в удивлении.

— Почему?

Теперь пришёл уже его черёд изумляться.

— Ну, как же… Знаете, сколько таких историй?

Нахмурившись, он поставил торбу на тумбочку и деловито развернулся к девушке. Позабыв о заказе, он упёр руки в бока и разразился речью:

— Вас учили родители не разговаривать с незнакомцами? Не ходить с ними никуда? Здесь то же самое! Вы не можете знать, что на уме у других людей, тем более у мужчин, тем более у молодых мужчин. Вы должны заботиться о своей безопасности. Нельзя быть такой беспечной.

Закончив, Илья удовлетворённо кивнул и с чувством выполненного долга вернулся к расстёгиванию молнии на торбе.

— Эм… Да, вы правы. Я никогда… не думала об этом в таком ключе. Спасибо.

— Не за что. Вы, наверное, слишком добрая и вам чуждо подобное течение мысли. Это здорово, на самом деле, главное, чтобы ваша доброта не обернулась против вас. Так-с… Вот ваш комбо-премиум от нашей проштрафившейся фирмы! Плюс пицца. И простите за задержку, там какая-то история приключилась сначала с вашим заказом, потом с вашим курьером…

Продолжая болтать, он повернулся обратно к девушке, держа в одной руке огромный пакет с роллами, завязанный сверху милым бантиком, а в другой – коробку с довольно увесистой пиццей. Но увидев девушку, немо застывшую в дверях и смотрящую на него широко распахнутыми глазами, оборвал себя на полуслове.

— Я ляпнул что-то не то? Простите!

— Н-нет! Нет…

Поспешила успокоить его девушка и потянула руки к заказу. Лицо её озарилось искренней, но почему-то слегка грустной улыбкой.

— Всё хорошо. Спасибо.

Последнее слово она выговорила с особым чувством, явно вложив в него более широкий смысл – от глубины и игры интонации сердце у Ильи сбилось с ритма. Он заметил вдруг, насколько красивы у девушки глаза – большие, тёмно-карие, необычной формы и с совершенно непередаваемым выражением в глубине.

Его бросило в жар, лицо принялось гореть, а руки – нервно теребить неосознанно стянутую с головы мокрую шапку.

— Эм… Н-ну… Приятного аппетита. Я, пожалуй…

«Пойду», — должен сказать он, но горло сдавило спазмом, словно его организм не желал произносить этого крамольного слова.

Медленно отступая к двери, почему-то спиной, он не сводил очарованного взгляда с девушки. Она порывисто шагнула к нему навстречу и быстро проговорила:

— Вы, наверное, голодны?

Илья с готовностью остановился.

— Голоден, — кивнул он.

Шапка, измятая до безобразия, чуть не выпала из рук.

— Не хотите разделить со мной ужин? Здесь слишком много для меня одной.

— Было бы здорово, — прохрипел он едва ли не шёпотом и закашлялся, стуча себя по груди.

Девушка вновь улыбнулась, и на этот раз не было видно ни единого оттенка грусти. Поставив пакет на тумбу, она протянула руку:

— Василиса.

Поспешно вытерев влажную от растаявшего снега ладонь, он ответил:

— Красивое имя. Илья.

Они церемонно пожали друг другу руки – у Ильи мелькнула в голове мысль, что таким девам руки нужно не жать, а нежно целовать, выражая не только уважение, но и восхищение. Столь чудесные мысли никак не способствовали тому, чтобы ярко-алый румянец, разлившийся по его щекам, спал.

— Мы словно из былинного сказа сбежали, — стремясь развеять навязчивые и смущающие образы, проговорил он, нервно хохотнув.

Ладонь у Василисы оказалась узкая, с длинными пальцами и выпирающими костяшками, но несмотря на внешнюю хрупкость в ней чувствовалась сила.

— Ты музыкант?

— Как ты понял? — изумилась Василиса.

— Слишком сильные ладони. Моя мама пианистка, — пояснил он и стянул куртку. — Куда можно?..

— Вот сюда, да.

Василиса приблизилась, чтобы расправить складки на куртке, дабы те получше просохли. Мгновения чуть замедлились. Илья скосил на неё взгляд, успев рассмотреть черноту длинных волос и три скромные серёжки в ухе. К запаху кофе примешался еле слышный аромат какого-то ненавязчивого приятного парфюма. Остановив себя от порыва ткнуться носом в макушку и нюхнуть как следует, он тем не менее не удержался от того, чтобы поглубже втянуть в себя воздух. В глазах чуть заискрило – запах был просто обалденный.

— Какие… классные духи, — пробормотал он, не совсем определяя себя в пространстве – от аромата у него слегка помутился ум.

— М? Духи? — переспросила услышавшая его Василиса.

— Да. Твои духи, — не стал отнекиваться Илья.

С непринуждённым видом подхватил он пакет с роллами и коробку с пиццей и отступил, позволяя хозяйке квартиры провести его в кухню.

— Я не пользуюсь духами, но спасибо.

Польщённая девушка прошла вперёд, вновь окатив его волной приятного манящего аромата. Илья зажмурился, затряс головой и поднял пиццу поближе к лицу, чтобы как следует к ней принюхаться. Полегчало, разум просветлел. Спасительный голод развеял помутнение.

Придя в себя, он направился вслед за Василисой в минималистично обставленную и столь же минималистично украшенную кухню. Гирлянда с разноцветными огоньками, зацепленная за крючки на гардине, ярко сверкала, отбрасывая по стенам весёлые блики. На столе стояла небольшая, сантиметров тридцати в высоту ёлочка с четырьмя малюпенькими шариками и серебристой мишурой, призванной прикрыть хвойные залысинки. На дверном косяке – старшая сестричка мишуры, такая же серебристая, но пышнее и более длинная. На этом новогоднее убранство себя исчерпывало, но огоньки сверкали задорно, а мишура с готовностью отражала свет, приумножая его – минималистичным украшение больше не казалось совсем. Склонившись к ёлочке, Илья аккуратно ткнул пальцем в ярко-голубой шарик. Стеклянный, надо же. Редкость в наши дни.

Василиса за его спиной хлопала дверцами шкафчиков и стучала тарелками.

— Ты местная? Или не смогла уехать?

Василиса замешкалась с ответом. Принявшись раскладывать по тарелкам роллы с бо́льшим усердием, она что-то невнятно промычала, взмахнула рукой в неопределенном жесте и, наконец, выдала обтекаемое:

— Родители на гастролях. Поэтому я здесь. А ты?

— Тоже приезжий. Родители далеко отсюда… Друзья все разъехались по домам. А у меня не получилось, — с горьким вздохом сообщил он и вспомнил о маме.

Полная жизненных сил и любви к сыну женщина порывалась сама нагрянуть к нему, преодолев расстояние в тысячу километров. Отец вовремя остановил её, удержав от подобных опрометчивых поступков – негоже женщинам глубоко в положении по поездам мотаться.

— Ты скучаешь по ним?

Илья поднял глаза. Василиса стояла у кухонного гарнитура с одной из двух тарелок с роллами в руках и с сочувствием смотрела на него. От такого участия внутри потеплело, а тоска по родному дому перестала быть столь острой.

— Очень сильно, если честно. Здесь… всё чужое. Второй год учусь, а никак не привыкну.

Василиса поставила тарелку на стол.

— Мне кажется, это здорово, когда есть столь сильное чувство привязанности к одному месту. Тебе есть, по чему тосковать… Есть, что назвать домом. Это же прекрасно.

Она улыбнулась и отошла за второй тарелкой, Илья же с недоумением обернулся ей вслед. Весьма странное суждение для молодой девушки при живых родителях… весьма странное.

— А у тебя что же, нет такого места?

Голос его был тих, а грудь проняло неприятным морозцем. Как же это неправильно! Дом не дом, семья не семья… Илья не мог понять, как такое может быть. Нет, он прекрасно знал, что бывает ещё и не так, но всё равно каждый раз, наблюдая за нездоровыми отношениями в семьях знакомых и друзей, изумлялся до крайней степени и огорчался столь же крайне. Сердце его после таких наблюдений неизменно болело.

Василиса неопределенно дёрнула плечами.

— Мы часто переезжали с места на место. Я даже не помню, было ли когда-нибудь иначе… Дольше года я нигде не жила. Так что можно сказать, что этот город и эта квартира мне больше дом, чем какой-либо другой. Здесь я живу уже третий год.

Её мягкая улыбка была очаровательной. Илья невольно восхитился. Бодрость духа, сохраняемая этой девушкой, вдохновляла его. Он засмотрелся на её необычный профиль – острые скулы, нос с горбинкой, не маленький, но и не слишком длинный, густые чёрные брови, не тронутые гелями для укладки, веер черных как смоль ресниц, столь же чистых, не ведающих туши… и в голове его начал рисоваться яркий образ нимфы-дриады, живущей в мифическом лесу живых растений. Длинные пальцы перебирали ветки, расплетая древесные косы, голос – журчащий, точно ручеёк – напевал колыбельные новорожденным цветам…

Прекрасная нимфа коснулась его плеча, возвращая к реальности.

— Илья? Вы будете чай? — почему-то вновь перейдя на «вы», спросила она, пряча взгляд и отчаянно алея щеками.

— Да, — выдохнул он восторженно.

Кивнув, Василиса вновь отошла к плите. Больше она на него не смотрела. Вот дубина, он смутил её.

Почему-то в моменте Илья решает, что лучший вариант разрядить обстановку – сказать правду.

— Прости, что я так пялился, просто ты так ярко представилась мне лесной нимфой, что на несколько мгновений я оказался где-то не здесь.

И-и-и победа – взгляд её снова приковался к нему. Взгляд изумлённый, почти смеющийся – в скором времени озарившийся искрой понимания.

— А-а-а!.. Факультет писательского мастерства, не так ли?

— В точку, — сказал Илья, и они весело рассмеялись, наполняя небольшую кухню теплом и искрами чистого веселья.

Решив, что довольно с него просто сидеть, он поднялся, чтобы помочь накрыть на стол. Василиса вручила ему в руки пачку чая, сахарницу и кувшин с водой, указывая подбородком на стол. Илья всё отнёс, поставил посередине и вскрыл два пакетика. Василиса поставила чашки и налила кипяток. Они действовали так слаженно, будто знали друг друга не один год.

— Я могу понять подобные провалы в свои мысли, мне это близко. Я пишу музыку.

Василиса, усевшись за стол, хлопнула себя по лбу – не взяла палочки. Илья махнул рукой – сиди, мол – и сам отошёл за ними, вспомнив заодно, что не мыл руки.

— Какую музыку ты пишешь?

— Разную, — уклончиво ответила Василиса.

— И всё же?

— Ну… я много пишу для фортепиано, какие-то оркестровые есть обрывки, а ещё… мне нравится переделывать композиции современных авторов эпической музыки, компилировать их с другими трэками, добавлять что-то своё, рождая новое звучание. В наших кругах это считается делом…не очень крутым. Но это то, что действительно приносит мне удовольствие. Надеюсь, когда-нибудь я смогу написать что-то эпическое и крутое с нуля.

— Знаешь, мы похожи.

Илья вручил Василисе в руки палочки и уселся рядом.

— Мне тоже нравится переписывать на свой лад чужое. Но наши преподаватели не столь суровы: они говорят, что это тоже опыт. Главное, не останавливаться на этом и не зацикливаться. Заставлять себя создавать и нечто оригинальное тоже, даже если оно не такое крутое, как нам бы хотелось.

Хохотнув, он отхлебнул чай, отмечая, что у Василисы очень по-знакомому зажёгся взгляд. Он не раз видел такой у однокурсников во время их внеклассных бесед о творчестве.

— Пока что у меня главная проблема – несоответствие яркости картинки в голове и того, что получается в итоге на бумаге, — продолжил он. — Хотя когда я переписываю чужое, выходит просто великолепно. И это с одной стороны подкрепляет веру в себя, а с другой… совсем наоборот.

— Трудность создания самостоятельно крепкой базы – да, у меня такая же проблема. Это угнетает.

— Главное – не унывать! Всё придёт с опытом. Нужно просто делать, согласна?

— Согласна.

— К тому же, кто знает, куда в итоге тебя выведут твои пристрастия и твои умения… может, ты вообще откроешь новый жанр. Как ремиксы, только круче.

— Весьма самонадеянно с моей стороны так думать, — улыбнулась Василиса.

— А почему бы и не дерзнуть? Почему бы и не подумать? Почему бы не поверить в это?

— Ну, наверное, чтобы потом не разочароваться в себе.

— О, ну это завсегда. Я делаю это периодически. Одно другому не мешает, в целом.

Василиса рассмеялась. Грея ладони на чашке, она чуть покусывала губы, словно не решалась сказать что-то. Потом, склонившись к нему, начала говорить – тихо, словно боялась, что кто-нибудь её услышит:

— Знаешь, в музыкальной сфере все немного… как бы это сказать. Зашоренные, что ли. Очень много внимания уделяется классическому искусству, сложенному веками. А новые веяния отторгаются и покрываются позором. И с одной стороны я согласна – чтобы открывать что-то новое, нужно хорошо изучить старое… но с другой – это убивает всё желание творить в молодых композиторах. Ведь музыка – это…

Василиса подняла глаза, которые до этого неуверенно потупила. Подёрнутый поволокой взгляд бесцельно забродил по стенам и потолку. Она смотрела, но не видела – точнее сказать, видела что-то иное, что-то вне пределов этой комнаты.

— Это тот вид искусства, который наиболее ярко помогает выразить душу. Именно душу, понимаешь? Чистая эмоция, чистое чувство, возвышенное, прекрасное… без каких-либо примесей. Музыка – это свобода. Нельзя запихнуть её в рамки, сурово утверждая, что правильно, а что нет.

Взгляд её опустился к полу, плечи поникли.

— Извечная проблема противостояния консерватизма и новаторства. Наших художников тоже дрючат будь здоров, они как тени ходят, бедолаги, пишут бесконечно эти натюрморты, пейзажи и головы. Есть у нас одна девчонка, она знаешь как интересно ставит вопрос?

Василиса заинтересованно приподняла брови и отпила чай.

— Она говорит так: «Этот университет нужен мне лишь для того, чтобы выжать из него всё, что он может мне дать». Таким образом она, при тех же вводных, как бы переворачивает игру в свою пользу.

Василиса рассмеялась.

— Какой интересный и дерзкий подход.

— Есть, чему поучиться, скажи?

— Определённо.

Этой девушке шла улыбка. Добросердечность, которой были пропитаны её красивые, глубокие глаза, сияла с большей силой, рассыпая искры своего света во всех вокруг. Илье было тепло рядом с ней. Уютно, спокойно, вдохновенно. Ему даже наедине с собой не настолько комфортно, как сейчас здесь, в эту минуту. Не хотелось думать о том, что рано или поздно ему придётся уйти. Не хотелось покидать этот дом, не хотелось разлучаться. Хотелось остаться здесь и говорить, говорить, говорить, и видеть, как она улыбается, и смотреть за искрами творческого задора в её глазах, и слушать её голос и её музыку – без конца, без края, с краткими перерывами на сон и писательство.

— Слушай, а ты… хотя нет, уже поздно.

— Что?

— Да… хотел попросить тебя сыграть. Мама часто играла дома на пианино, я соскучился по этому.

— Я могу. У меня электронное. Уши наденем, и никто, кроме нас, не услышит.

— Вот же технологии! — восхитился он.

— Я тоже в восторге. Но сначала, всё же, нужно поесть.

— Что правда, то правда.

Илья уже нацелил палочки на особо аппетитно лежащий ролл, как его уши уловили очень знакомый и очень приятный звук. Без сомнений, это определенно был звук кошачьего урчания!

Резко нырнув головой под стол, он нацелил взор в то место, откуда слышалось мурлыканье.

— О боже, киса!

Палочки тут же оказались брошены на стол, а тело – на пол, поближе к великолепному созданию, сидящему у ножки стола рядом с Василисой. Совсем молодая серая кошечка понюхала его протянутую в знакомстве руку, подошла поближе и позволила себя погладить, красиво изгибаясь навстречу и что-то говоря на своём кошачьем.

— Боже мой, само изящество… Какая ты краса-а-авица, — засюсюкал он, не сдержавшись – что уж тут поделать, кошек он просто обожал. — Какая же ты хоро-о-ошенькая…

— Это Лиса.

Василиса присела на корточки, умильно и со смешинками поглядывая на него, заползшего под стол.

— Лиса?

— Ага. Знаю, кажется странным, но котёнком она была пушистой и рыжеватой. А потом взяла и слиняла всё.

— Стиль решила сменить. Девочка же.

Рассмеялся Илья, почёсывая развалившуюся на полу пузом кверху кошку.

— Просто чудо. Ну что за прелесть…

Он гладил и тискал, чесал и ласкал, и в конце концов занятие это утянуло его с головой. Он уже почти лёг на пол, как вдруг за его спиной раздалось настойчивое мяуканье. Илья обернулся и увидел вставшую в дверном проёме пушистую чёрно-белую кошку, возмущённо раззявившую рот и кричащую, судя по всему, на него.

— О боже мой. Их двое!

Встав на четвереньки, он медленно пополз ко второй кошке. Василиса за его спиной, и без того уже издававшая чудные приглушённые звуки, потеряла силы сдерживать себя и рассмеялась. И почему-то это неприятно царапнуло где-то внутри.

«Чего смеёшься?» — хотел спросить Илья, но ограничился лишь брошенным через плечо уязвлённым взглядом. Понурив голову, он вернулся к Лисе и сосредоточил всё своё внимание на её божественной пушистости. Видимо, он опять ведёт себя глупо… А если верить друзьям и однокурсникам, именно из-за этого у него до сих пор и нет девушки. Не нравится им, понимаешь ли, его придурковатое балагурство. Женщины любят суровых, серьёзных и загадочных, и если ты хочешь отношения, нужно обязательно под такого вот серьёзного и сурового мимикрировать.

Честно говоря, с таким подходом к созданию «ячейки общества» Илья сильно сомневался, а нужна ли она ему вообще. Он ощущал острый диссонанс между тем, что он видел всю свою жизнь на примере союза своих родителей и тем, что требовало от него общество и сверстники. Этот внутренний конфликт терзал его непониманием, возмущением и несогласием, но к какому-то конкретному решению, тем не менее, он так и не склонился.

Но в минуты эмоционального накала ответы приходят быстро. Потому что нет времени на раздумья, всё решает чистое наитие, шёпот сердца, раздающийся в этом затишье набатом. Сейчас была именно такая минута – за несколько мгновений Илья пришёл к твёрдому заключению, что ни под кого мимикрировать он не будет. Притворяться, что-то из себя строить – нет, это неправильно. А правильным будет оставаться собой и показать сразу и прямо, что из себя представляешь. Чтобы не было потом сюрпризов, разочарований, обвинений… расставаний. Честность во главе угла – так он решил.

… ему просто хотелось нравиться Василисе самому по себе.

— Вообще-то их не две, — сказала Василиса, прервав поток его безрадостных мыслей и вернув в реальность.

Она всё ещё смеялась, но теперь ему совсем не слышалась никакая издёвка. Кошка, возмущённо кричащая до этого в дверях, теперь сидела у Василисы на руках, с виду явно недовольная, но урчащая ультрагромко. Девушка обнимала её и покачивала, словно маленького ребёнка, смотря при этом с любовью и нежностью.

— Вот же ревнивица… Глупышка.

Тревоги его развеялись, показавшись глупыми и беспочвенными.

А потом до него дошло то, что она сказала.

— В смысле «не две». А сколько же тогда?..

— Четыре.

— Четыре?!

— Да, — ответила Василиса и напряглась. Взгляд стал хмурым и колким. — А что?

— Так это же… обалденно! А эту как зовут? Это ведь девочка?

Илья подполз к Василисе, разглядывая недовольно поглядывающую на него кошку.

— Они все девочки. Это Фелиция. Для друзей Филя.

— Четыре кошки. Потрясающе! Ты живёшь жизнью моей мечты…

Он потянулся было пальцем к Филе, но та угрожающе клацнула зубами, непрозрачно намекая, что лезть к ней не следует. Показав ей язык, Илья вернулся к заскучавшей без почесушек Лисе.

— А что тебе мешает завести? — в своей открыто-недоумевающей манере спросила облегчённо расслабившаяся Василиса.

Такая она чудна́я! Открытая, простая, искренняя… Добрая. До чего же добрая…

Что-то, вспыхнувшее в его груди в тот момент, когда он заметил, сколь красивы её глаза, словно разверзлось в огромную кипучую пропасть без конца и края. Этой пропасти было тесно в его груди, она щекотала его рёбра, его горло и живот. Она росла и заполняла его собой.

Он часто и сбито задышал. Взгляд его помутился и бесцельно забегал по полу.

Он забыл вопрос.

— О чём ты меня спросила?..

Даже рука, гладящая Лису, замерла.

— Что тебе мешает завести кота? — переспросила она и – о, Боже! — подвинулась ближе.

— Н-ну… — начал он и снова прервался.

В его голове одна часть его личности (собранная и разумная) схватила другую (млеющую и витавшую в облаках) за грудки и хорошенечко встряхнула. Это помогло сформировать кашу в голове во что-то вразумительное и начать говорить:

— Забрать Бель из дома не разрешила мама. Да и правильно, куда кошку тащить за тысячу километров… А здесь квартиросъёмщик грозится выселением, если я, цитирую, «притащу с улицы грязь».

Илья скривился, вспоминая этого неприятного грубого человека.

— И кстати, как ты вообще смогла найти квартиру с таким количеством животных?

«Вот так, молодец, — похвалил себя Илья. — Говори. Когда говоришь, пребываешь в адеквате».

— Хозяйка о них не знает.

— Это как это?

Забывшись, он вскинул на неё взор – и понял, что Василиса всё это время внимательно разглядывала его. Когда их взгляды пересеклись, в его голове случился взрыв, оглушивший его на несколько ослепительных мгновений.

Василиса, уличённая, поспешно отвела взгляд и, заикаясь и прерываясь, затараторила:

— Ну, п-по договору она не имеет права заявиться без предупреждения. Так что у нас есть время подготовиться. На балконе есть такая встроенная тумбочка…

Она махнула рукой в сторону стеклянной двери.

— Тебе оттуда не видно, наверное…

Илья – дурак дураком – на четвереньках выполз из-под стола и заглянул на балкон.

— Этакий чуланчик Гарри Поттера, видишь?

Илья кивнул.

— Кормушки составляются туда, туда же временно выселяются кошки. Они девочки умные, сидят тихо. Лотки под ванну, и вуаля!

— С ума сойти. Ты гений.

Подползая к балконной двери, Илья не рассчитал, что так он окажется ближе и к Василисе тоже. А может, и рассчитал – та, другая его часть, млеющая и жаждущая быть к Василисе поближе (и, очевидно, захватившая контроль у адекватной его стороны). В отчаянии, он огляделся и, зацепившись взглядом за чашки, обрадовано потянулся к ним.

— Я просто люблю кошек.

— А остальные? Не покажутся?

Илья вручил одну чашку Василисе – это было ошибкой. Её тёплые пальцы скользнули по его ладони, и этого оказалось достаточно, чтобы его всего перетряхнуло.

— Зефирка слишком пугливая, а Несси, наоборот, слишком самодовольная, чтобы самой идти к гостям. Она проявит терпение и дождётся, когда гости сами придут к ней. И, возможно, даст себя погладить. Снизойдёт, так сказать.

— Несси? В честь лохнесского чудовища?

— Да. Дикая была, как чёрт, все руки мне разодрала, пока до дома несла её.

Илья, только сделавший могучий глоток остывшего чая, замер, в который раз за вечер подняв на Василису восторженно-восхищённый взгляд. С трудом протолкнув чай в горло, он сипло обратился к ней, озвучивая свою догадку:

— Так ты их всех… с улицы принесла?..

— Ну, да.

Кивнула Василиса, отвечая так, будто это что-то само собой разумеющееся.

— А что?

Илья ощутил, как всё его существо затопляет теплом – это обе его части, разумная и млеющая, слились в едином порыве, окончательно покорившись этому чудесному созданию, сидящему рядом с ним. Кипучая пропасть обратилась ласковым пламенем, охватившим каждую его клеточку. Бесконечное тепло наполняло, заполняло и переполняло его, изливаясь наружу жаром щёк и нежностью взгляда.

— Тебе… снова что-то представилось? — спросила Василиса, то поднимая глаза и сталкиваясь с ним взглядом, то вновь опуская.

— Нет.

— Просто… ты снова смотришь так, — она сделала акцент на последнем слове.

— Мне не нужно представлять, чтобы видеть чудо. Оно передо мной.

Василиса вспыхнула. Взметнула взгляд – глаза её блестели и лихорадочно бегали по его лицу. Грудь часто и высоко вздымалась, ладонь теребила кошачью лапку. Все эти яркие проявления чувственной смуты в её душе отозвались томлением в его.

— Давай встретим новый год вместе?

Голос Ильи был тихим, но без невротической осиплости, одолевавшей его поначалу. Всё в нем успокоилось и словно затаилось в предвкушении великого счастья.

— Как встретишь, так и проведёшь, — предупредила Василиса, но вопреки словам глаза её радостно и словно в неверии расширились.

— Да, — твёрдо сказал Илья, уверенный, что она считает намёк.

— Давай.

— Мы так и не поели, — улыбнулся он.

— Потом. Пойдём, я сыграю тебе.

— Пойдём.

Илья поднялся и подал ей руку – с нескрываемым наслаждением. Василиса вложила свою ладонь и встала. Они замерли, очарованные красотой и волшебством момента. Руки их были соединены, и также крепко сплетались воедино их заворожённые друг другом души.

— Знаешь… — начала Василиса тихо. — Прошлый новый год я встречала одна. Я старалась не унывать, устроила нам с кошками весёлый праздник, много играла на пианино и танцевала, но в момент, когда били куранты… что-то овладело мной. Я взглянула в окно – там мела метель – и загадала желание. Я пожелала встретить следующий новый год не одной. Я забыла об этом, но когда наступил декабрь, вспомнила. И каждый новый день словно отсчитывал в моей голове какой-то счётчик… Глупо, да? Я уже не надеялась. Конец декабря… через два дня новый год. А оно вон как бывает.

— Похоже, неспроста я не смог в этом году уехать. Как думаешь, кто всё это подстроил? Дед Мороз?

— А ты в него веришь?

— Верю.

— И я верю.

— Значит, точно он.

— Что предпочитаешь – «Джингл беллс» или «В лесу родилась ёлочка»?

— А можешь «Новогоднюю» Дискотеки аварии сбацать?

— Ещё бы!

— Тогда решено.

Подхватив на руки по кошке, они, тихо переговариваясь и смеясь, направились в комнату. В свете мерцающих фонариков за окошком промелькнула сплетённая из снежного кружева фигура статного старика в длинном украшенном узорами кафтане. Удовлетворённо кивнув, старик встряхнул поводья, и тройка великолепных ледяных коней унесла его вдаль – творить волшебство и ваять следующее чудо.