Спички

Дождь, дождь…

Осень в этом году надолго задержалась в Кельоне. Спряталось солнце в ды́мке, словно исчезло навечно. Низкое, лоскутное небо опадало хмарью на крыши домов, грозило потопом. Большой город озяб от сырости, потонул в грязи и лужах, с ужасом ожидая первых заморозков.

Чтец Темук, выглянув из-под навеса, подставил ладонь под тугую струю воды, льющуюся из водостока, и поёжился.

«Ледяная! Бррр!»

Возвращаясь с торговой миссией из южного Койайке, он ожидал застать в Северной долине снежок, хрусткие лужи и благостный морозец. Но уже на Дымном перевале край явил тоскливое ненастье и мрачно-черные, поредевшие осинники. Больные, истощенные деревья торчали из холмиков прелой листвы, тонули корнями в топком болотистом месиве. С перевала город на холме виделся под шапкой мыльного тумана. Казалось, налетит гулящий ветер, дунет — и заскользит Кельон крепостным кольцом вниз по мокрому чернозёму, сметая камнем хлипкие лачужки мастеровых и подельщиков. Да разогнавшись, ухнет в излучину реки Луше. Страшная картинка, глупая фантазия…

Усмирив мокрой рукой взъерошенные на макушке волосы, Темук спрятал под рясу малый Требник — от греха, от дождя — и нацелился на крыльцо церковной лавки. Задрав подол, метнулся вправо под козырёк флигеля, одним прыжком перемахнул дощатый мосток над бурлящей канавой, и, прижавшись спиной к бревенчатой стене, бочком-бочком, мимо холодных струй, подобрался к выскобленным ступеням богоугодного заведения.

В открытой двери стоял иподиакон Линарес, пухлый, в душегрейке поверх зелёного льняного стихаря.

«Негоже богослужебное облачение с мирской одеждой путать», — подумал Темук и стремительно взлетел на крыльцо.

Линарес вздрогнул, выпучил глаза, замахал руками и чуть не сшиб с головы фиолетовую скуфейку.

— Темук?! Бесовское отродье! — и, заметив укоризненный взгляд чтеца, быстро забубнил:

— Возрадуется душа моя о Господе, облече бо мя в ризу спасения и одеждою веселия одея мя.

Осенив крестным знамением себя, а заодно и брата, счищающего с обуви грязь, старец звякнул связкой ключей и удалился в хорошо протопленную лавку. Темук вошёл следом.

В золотом блеске подсвечников, лампад и купелей он отыскал икону Спасителя в серебряном окладе и перекрестился. Коптил ладан. За столом, заваленным связками восковых свечей, над раскрытой амбарной книгой сидел Линарес. Телогрейка лежала рядом на скамье.

— Два дня тебя жду, — вздохнул иподиакон и закрыл лицо широкой ладонью. — Где пропадал? — буркнул, моргая мутноватым глазом сквозь растопыренные пальцы:

— Торговец Пунт уже пять раз наведывался.

— В братском корпусе отсыпался с дороги, — ответил чтец и тронул рукой висящее кадило с позвонцами. Тренькнули колокольчики.

— Дорога неблизкая, соглашусь. Ну, раз отдохнул — рассказывай! — старец оглаживал рукой седую бороду. — Памятный камень заложил?

Темук лицом покривился:

— А коли Пунт заходил, значит, и рассказывать нечего. Уже, поди, известно всё.

— Известно, известно. Но его дело корысть, а мне слово твое услышать надобно.

Темук уселся сбоку стола, отодвинул свечи и аккуратно выложил перед собой Требник.

— Чинопоследования Таинств соблюдал? — строго спросил Линарес.

— Никому там молитвы мои не нужны, — выпалил чтец. — Гимны пел — так они смеялись. Словно шут гороховый!

— Язычники окаянные! — пробасил иподиакон и снял скуфейку с головы. — А ты усмирись, усмирись. И не жди, что клещами из тебя известия тащить буду, сам вещай.

Темук пролистал пожелтевшие страницы Требника и объявил:

— Обрядов на освящение вещей и жилищ не служил. Молитв — разрешительных от клятвы, о начале всякого труда, о благословении яств и соли — не потреблял. Молисловие об отгнании злых духов и освящение овощей и винограда свершил, — монах запнулся и продолжил взволнованно. — Единожды. Хозяин постоялого двора просил, любопытство его заело.

— Ладно об этом, — махнул рукой Линарес. — Скажи-ка лучше — много храмов у огнепоклонников в Койайке?

— Храмы огня каменные, и их много, — сообщил чтец и замялся. — А огнепоклонниками мехров звать нельзя.

— Это как же? — хитро прищурился старец.

— А вот так, — заторопился под пристальным взглядом Темук, — поскольку во время молитвы они поклонов не бьют. Стоят прямые — аки каменные.

— В каменном чертоге — каменные слуги, — задумчиво протянул иподиакон и, упёршись локтями в столешницу, поправил поручи с червлеными крестами. Шнурок на левом нарукавнике оказался развязанным.

«Пусть зубами тянет», — зло подумал чтец, но всё же придвинулся и ловко завязал узелок. Старик кивнул. Чтец склонил голову.

Обида колкой занозой мучила душу молодого служки.

«Три месяца мытарств на чужбине — и хоть бы слово благодарности! В следующий раз пусть другого благоборца ищут. Не поеду!»

— Новообращённых нет? — скучно поинтересовался Линарес.

Ответить чтец не успел. Дверь с шумом отворилась, в лавку ввалился Пунт.

— Ага! Вовремя я, христиане, — заголосил торговец, расталкивая варежки по карманам меховой куртки. — Надобно совет держать, как мне с убытками сладить.

— Закрой! — сказал иподиакон строго и указал перстом на распахнутую дверь. — И не мельтеши — голова кругом.

Мирянин сбросил с лысины мокрый капюшон, зыркнул разноцветными глазами и поворотился к выходу.

Темук с интересом рассматривал стоящий в углу греческий посох с повязанными у верха платками.

«Неужто и старец бродил по белу свету? Холоден и голоден был…» — мысль оборвалась от слов Линареса:

— Зажги ещё одну лампу, братец. Что ж нам речи в потёмках вести. Глаз не видно.

Монах встал и пошёл искать лампу.

— Надо бы расчёт произвести, — сообщил торговец, пододвигая лавку и устраиваясь за столом. Поясок с куртки он снял, распахнулся и вытер тряпицей раскрасневшуюся влажную шею.

— Отдышись, — бросил старец.

— Угу, — замычал Пунт и резко вывалил на амбарную книгу с десяток коробков самогарных спичек. Линарес поморщился, но смолчал, словно ждал продолжения.

Темук принёс лампу, взялся за лучину, но был пойман за рукав.

— Люди-то мы свои, — произнёс глухим неприятным голосом торговец, — не стесняйся, зажигай. — Отпустил рукав монаха и подал спичечный коробок.

«Вот об чём сыр-бор», — понял тот, но шагнул к печи, снял чугунный кружок и подпалил лучину.

Два воза «деревянных гвоздиков» увозили они в торговом караване на южный Койайк. Пунтовский приказчик Аджубей как шальной метался по рынкам, но так и не продал ни единого коробка мехрам — привёз всё обратно.

— Сколько липы перевёл, — запричитал мирянин, — серы и красного фосфора. Мануфактура месяц работала. Сделали с Божьей помощью — и что?!

Пунт повертел толстую серебряную цепочку на пальце и в сердцах громко стукнул ей по столу.

— Не шуми, не надо, — тихо сказал старик. — Говори, что хотел?

— Что хотел? — побагровев, взъярился торговец. — Чтоб те приподняло да шлёпнуло!

— Цыц, пёс! — рявкнул Линарес, захлопнул книгу, приподнял её и ухнул о стол так, что пыль полетела.

Темук поймал покачнувшуюся лампу.

«Грозен старче!» — удовлетворённо подумал он и вспомнил, что не так уж давно трепал иподиакон его за ухо люто, и не раз трепал.

— Прости, Христа ради, — затрепетал мануфактурщик, — язык мой длинный.

Серый глаз у него налился кровью, зелёный посветлел.

— Не лиси, говори, с чем пришёл? — изрёк церковнослужитель.

Пунт сгрёб несколько коробков, соединил их в линию и молвил:

— Порченый товар. Убытки несу.

«Амбар», — прочёл Темук получившееся слово, — на каждой коробушке округлой полууставицей проступала буква с рисунком. «А» было изображено с толстощёким вихрастым ангелом; «М» — коленопреклоненным монахом, чем-то похожим на Темука.

Линарес молча прикрыл спички рукой.

— Кто мне говорил, что с мехрами огнём торговать — в прибылях купаться?! — стонал купец. — Ещё и азбуку с картинками на каждом коробке расписали!

— Тёмные народы надобно Божьим словом просвещать, — подал голос чтец, — и, похоже, не к месту.

Старец зашипел. Пунт сжал кулаки.

— Скажи-ка, брат Темук, что же выходит, мехры искру камнем бьют? Как очаг содержат? — поинтересовался иподиакон. В голосе звучала издёвка.

«Надо уходить отсюда, — удручённо подумал чтец. — Я же виноватым стану».

— Да, да! Просвети об нехристях, — подхватил купец и, словно читая мысли, крепко схватил монаха за плечо.

Темук руку убрал, помедлил, покашлял и начал:

— Священные огни у мехров в трёх рангах значатся. Аташ-Шах — огонь высшего ранга. Шестнадцать огней разного вида собирают они, очищают и в один объединяют. Горит он в храмах, негасимый столетиями. Мастуры служат ему и охрану несут, — чтец перевёл дыхание. — Аташ-Адаран — огонь второго ранга.

— Погоди, не тараторь, — прервал Линарес и подозрительно осмотрел служку, — Вижу, хорошо усвоил… Сам, часом, не жёг огоньки языческие?

Темук вздрогнул и перекрестился:

— Спаси и сохрани! В памяти не держу. Записано всё мной с похода.

— Ладно, ладно. Верю, Христа не забывал. Записи представишь в регентскую школу, как и положено, — старик громко засопел. — Так что там про наши зажигательные палочки?

— У мехров огонь из серы чистым не считается, — выдал монах и взял в руки Требник.

— Во как?! — выдохнул Пунт и забегал глазами. — И куда теперь?

— Тут продашь! — отрезал иподиакон.

— А с этим что? — жёлтым ногтем мануфактурщик постучал по надписи на коробке: «Ирденский собор православной церкви утвердил».

— От этих слов необращённые шарахаются — а их, чай, полгорода. Да и спички воском не заливали, так путешествовали — отсырели в оба конца. Не горят толком.

— Тут продашь! — повысил голос старец.

— Ну, уж нет! — завопил торговец и вскочил на ноги. — Церковь дело вела. Промысел ваш — вы и платите!

Линарес тоже приподнялся, медленно вырос до потолка.

— Дура! Противу солнца тени быть не может! — взревел и затряс бородой.

Пунт отшатнулся к стене и, кусая серые губы, зашептал:

— В приюты раздам, в сиротские дома. Пусть детишки Божью азбуку учат.

— Детям — огниво?! — ужаснулся Темук.

— Фосфорные головки срежут, али смоют — счётные палочки опять же, — бубнил мануфактурщик.

— Пусть делает, как знает, — закончил иподиакон и устало опустился на скамью. — Церковь часть выплатит.

Купец перекрестился и выбежал на волю.

«Негоже это. Ох, негоже», — определил чтец и тоже засобирался.

— По такой погоде и дров не запасёшь, — услышал он и вышел под дождь.

Через два дня лёг снег, и налетевшие морозцы выстудили сырость.

А через две недели с работных окраин в ночь брызнула искра. Подхваченная свежим ветерком, разнеслась по соломенным крышам амбаров, занялась в купеческих рядах, полыхнула в центре — и под истошные крики и суету людскую жарко охватила смоляной кремль. К вечеру Кельон выгорел дотла. Над пепелищем к просветлевшему небу поднимались лишь каменные лестницы почерневших крепостных стен.

Темук, не ведая о несчастье, с дарованным посохом давно пребывал в пути. Дорога вела в западную сторону…