Спираль

СПИРАЛЬ

1.

Старлею Юре Шихметову не только не дали капитана, но и изгнали из рядов настолько грубо и обидно, что сравнить это можно было только с внезапным изнасилованием в подворотне. Капитану положена была бы хоть маленькая, но своя квартирка в Железноводске, где базировались тылы бригады, а так – быстро сушите кальсоны, товарищ старлей, и в три дня освобождайте комнатку в офицерском общежитии, вам туда больше не надо. Вот ваши гражданские документы, вот немножко денег, и решительно ни в чём себе не отказывайте...

Юра долго и мучительно пытался понять, что произошло, но ни до чего определённого не додумался. Картина не складывалась, а главное – жгучая обида мешала сосредоточиться, подходить ко всему с холодным умом. Он взял билет в плацкартный вагон и купил новые белые штаны с карманами на бёдрах. Продолжая по инерции думать о произошедшем, он забрался на полку и стал смотреть в окно. Смешно и думать, что кто-то из генеральских сынков польстился на хлебное место командира разведвзвода. Единственное, что могло послужить причиной...

- ...повесились у нас два пидорка. Синцзю, красивый японский обычай – двойное самоубийство влюблённых. Вернее, повесился один, второй в петлю залез, а спрыгнуть зассал, и выбраться из петли не смог – руки они себе стяжками для кабелей связали, понимаешь, чтобы уж обратного пути не было; ха! так он и стоял на табуреточке часов восемь, пока старшина не заглянул в бойлерную. Надо было по-доброму табуреточку-то убрать, а старшина недальновидный оказался, вынул гада из петли. Ну и потом дело хитро повернули, что это он их, бедненьких, до самоубийства довёл – адвокаты набежали, матери солдатские, журналюги, пидорозащитники; хорошо, объект режимный, а то из Европарламента штук восемь страшных тёток в ворота ломились, мы уж просто заперлись изнутри и вениками накрылись. Я смелости набрался и на тёток этих с вышки в бинокль метров со ста посмотрел... бррр!.. это, скажу я вам, братцы, штука посильней, чем красота. Они, оказывается, идейные были, пидоры-то, люди всей просвещённой Европе известные, видные блогхеры... Случилось это как раз три месяца назад. То есть я и решил, наивный, что прокуроры разобрались, меня и на допросы перестали тягать... А, в общем, не знаю. Что это мы пьём?..

Юра любил ездить плацкартными вагонами, особенно летом. В них можно было открывать окна, люди часто менялись, и вообще публика была проще и идейно ближе. У него с детства была особенность: он постоянно ощущал себя немного отдельно от людей, будто между ним и другими постоянно висела прозрачная, неощутимая, но прочная плёночка. Время от времени он пытался разорвать её.

Иногда она разрывалась, но чаще – нет.

- Это мы пьём хороший очищенный домашний самогон, настоянный на виноградных шкурках, - сказал сосед по полке.

- Горит?

- Ещё как. Так вот, брат, могу тебе сказать, что история твоя интересна со всех сторон. Прежде всего как демонстрация умения смотреть и не видеть.

- То есть? – не понял Юра.

- То есть я примерно понял, что у вас там произошло и почему тебя так вот по пицунде мешалкой отправили подальше. В подробностях я, конечно, рассказать не смогу, не был и, кроме тебя, ни с кем больше не беседовал, но одно могу гарантировать: ты про это дело что-то настоящее знаешь, но при этом сам даже не чувствуешь, что оно в тебе сидит, это знание. А командиры твои сообразили – ну и...

- Постой-постой. Как это может быть?

- Как тебе объяснить... ты кусочки картины все имеешь, только сложил их неправильно. Мозаики эти, как их... козы, позы...

- Паззлы?

- Во-во. Сложил не так, как надо, а так, как подсказали. И всё сошлось, и лишних нет, а что картинка дурацкая – так и жизнь у нас такая. Или ещё смешнее – был случай: мужик сфотографировал своих приятелей на шашлыках, а на заднем плане на фотокарточке его жена трахалась с каким-то другом семьи; так вот карточка пролежала у него в альбоме четыре года, прежде чем это увидели. Смешно, да? Ещё налить?

- Два глотка, не больше – а то жарко... Слушай, а ты откуда знаешь, что... ну... это...

- А я бывший следак. Причём хороший. Такие вот простенькие дела раскалывал как нечего делать. Потому и бывший теперь...

- Может, тогда и это расколешь? Мучает меня оно...

- Извини, не хочу. Надоедает в конце концов в говне рыться – даже за деньги. И – хочешь совет?

- Ну?

- Забей. Даже если ты и выстроишь верную картинку, ты всё равно ни проверить не сможешь, ни сделать что-то. Поэтому не жги напрасно мозг, он тебе на гражданке ой как пригодится. Ты сам откуда? Москвич?

- Нет, из Дмитрова.

- О, почти соседи. Я из Дубны. Серёгой меня зовут. Чем заниматься будешь, уже знаешь?

- Пока нет. Разберусь на месте.

- Если долго провисать будет, звони. Экспедиторы нам постоянно бывают нужны. Работа разъездная, но не слишком пыльная. Контора не богатая, но и не бедная... в общем, перебиться какое-то время можно. А там что-нибудь получше подыщешь, если не понравится. Может, и не захочешь подыскивать.

- Экспедитором... ну, почему нет. А ты там кто, в этой конторе?

- Разгребаю завалы, в основном. И так, по мелочи. Пиши телефон...

- Щас, записульку достану... А что экспедировать-то?

- Жратву в основном. Консервы, пиво... в общем, всякое такое. Стиральный порошок ещё... Минимум романтики.

- Мне этой романтики, якорный бабай...

Юру уже несколько лет поражал очевидный для всех факт: можно сесть в плацкартный вагон и за полтора суток уехать из войны в Москву, где все заняты только собой, и всякие там разведвзводы никому на хрен не нужны. А потом снова сесть в тот же вагон и вернуться на войну. Но теперь уже, наверное, обратной дороги ему не будет.

Поздно вечером поезд остановился в голой степи и какое-то время стоял безмолвно, а потом объявили, что впереди серьёзная авария и стоять придётся не меньше шести часов. Юра ушёл далеко в степь. Пахло прогретой землёй, дымком и почему-то сушёной вишней. Над горизонтом полыхала исполинская луна – раз в десять больше московской.

Кто-то пел у костра, кто-то даже плясал.

Простояли меньше шести: тепловоз загудел, собирая разбредшихся. Юра даже с сожалением забрался в вагон, лёг и скоро уснул. Серёга из Дубны давно похрапывал под простынёй.

Когда Юра проснулся, Серёги почему-то не оказалось на месте. Ну, не оказалось, и ладно. Человек в командировке...

В Москве у Юры было дело, которого нельзя избежать. Улица Покрышкина находилась далеко на окраине, и он ещё поблуждал в поисках нужного дома. Конечно, родителям Витьки всё сообщили давным-давно, ещё весной, но он привёз, как и обещал, кой-какие Витькины вещи и, главное, папку с рисунками. Подробности рассказывать не стал – соврал, что сидел в другой машине. Его хотели оставить ночевать, но он сумел отговориться: мол, мать ждёт.

Успел на последнюю электричку.

Про мать он тоже соврал, но оказалось, что не соврал: действительно ждала. Вообще-то она жила со своим третьим мужем в Брянске, он был большой шишкой на строительстве новой общей русско-белорусско-украинско-казахстанской столицы. Про приезд Юры она узнала случайно, позвонив в часть и попав на Володина, он-то всё и рассказал.

Проговорили до утра.

Ехать в Брянск Юра всё-таки отказался, хотя Брянск сейчас кипел и блистал, и устроиться там на хорошую перспективную работу можно было куда легче, чем здесь. Мать уехала назавтра вечером, она теперь тоже была очень занятой человек и ездила на БМВ с личным водителем.

Квартира – хорошая, трёхкомнатная, почти в центре – пребывала в захламлении и запустении. Теперь Юра был тут полным хозяином. Он стаскал ненужную мебель в меньшую из комнат, запер её, стал жить на освободившемся пространстве. Денег по расчётам должно было хватить на два месяца, если не шиковать. Не слишком охотно он обзвонил немногочисленных прежних друзей и подруг, с кем-то посидел за пивом, с кем-то повалялся в койке. Это было скучно. Его ещё в школе звали Замороженным, тогда он обижался и пытался как-то с этим бороться; теперь понял: против природы не попрёшь. Ну, замороженный. Зато похож на молодого Мэтта Деймона. Тот тоже замороженный. И ничего – звезда.

В общем, девицы появлялись и исчезали сами, он ничего не предпринимал ни для того, ни для другого.

Потом он устроился охранником в «Базис». Его немного повеселила процедура получения лицензии: за двадцать минут всё: и медкомиссия, и нарколог, и психолог, и психиатр, и экзамен. Теперь он получил право иметь при себе на службе гражданский (то есть с ослабленным патроном) пистолет и в острой ситуации мучительно размышлять, применять его или остеречься; неизвестно, что страшнее: дадут тебе по голове и свяжут, - или ты всё сделаешь по инструкции и потом долго и тупо будешь объясняться со следователями и судьями – с почти однозначно плохим для себя результатом. Вместо пистолета он купил боевой фонарь-дубинку на девятьсот люменов. Впрочем, и его ни разу не пришлось использовать – до последнего дня.

Через четыре месяца снова приезжала мать, снова уговаривала перебраться в Брянск – Юра не поддался на эти уговоры, но в качестве компенсации просто вынужден был взять деньги. Не очень толстую, сантиметров пять, но всё-таки пачку.

За шесть миллиметров он нанял бригаду, и ему сделали простенький добротный ремонт квартиры, а за тридцать пять миллиметров купил слегка подержанный «ТГНБ» - КамАЗовский внедорожник. Машина оказалась вполне пристойной и даже не слишком прожорливой, а главное, полностью оправдывала своё название и грязи действительно не боялась; и поздней осенью, и следующей весной он с двумя новыми приятелями из «Базиса» несколько раз ездил на охоту-рыбалку и во всём убедился сам.

«Базис» был конторой достаточно большой, но не амбициозной: брал под охрану два-три, иногда четыре десятка самых разных, однако не слишком важных объектов – в диапазоне от овощебаз до вилл. Юру обычно ставили на офис страховой компании или на гостевой домик нефтяников. В последнем случае работа была не столько охранницкая, сколько по хозяйству: наколоть и натаскать дров для сауны, проследить, чтобы никто не утоп в бассейне, помочь перебравшим гостям не промахнуться мимо своих коек – ну и так далее. Если же гостей не было, Юра со старым садовником Юсуфом часами гоняли шары на бильярде. Когда-то Юсуф работал маркёром в Алуште, глаз и рука его были уже не те, но навыки оставались, и эти навыки Юра жадно перенимал.

Складывать паззл он так и не перестал, однако теперь это протекало где-то в глубинах мозга само собой, - иногда, правда, активизируясь ночами. Был случай, когда Юре показалось, что он всё понял, все фрагменты сошлись и никакие концы не торчат, он вскочил, не зная, что делать, а потом даже набрал номер Серёги из Дубны, но после первого гудка устыдился – глубокая ночь, блин! – и положил трубку. С чувством исполненной повинности он лёг, провалился в глубокий и горячечный сон – и увы, наутро не помнил ничего из своих построений...

В общем, всё так и текло – размеренно и неторопливо, - пока не появилась Алёна.

2.

Весна была долгая, холодная и противная, и даже первая половина июня выдалась так себе – пасмурно, дожди хоть не затяжные, но каждый день. Лето началось только после пятнадцатого. И тут Митрофаныч, один из двух директоров «Базиса», у которого именно в эти дни младшая сестрёнка выходила замуж, – решил устроить пикничок для своих: то есть и сотрудников, и клиентов, и просто друзей. Всего желающих набралось человек шестьдесят-семьдесят – непьющие на своих колёсах, для остальных был предусмотрен длинный вместительный жёлтый автобус. Кавалькада получилась впечатляющая: впереди лимузин, за ним десяток легковушек, за ними автобус, а за ним грузовичок с припасами. Неподалёку от Дубны на водохранилище у одного из Митрофанычевых друзей была своя турбаза, которую и сняли целиком.

Сначала было неплохо, но под вечер Юра резко загрустил; снова между ним и другими людьми повисла плёнка, на этот раз плотная и мутноватая. Он ушёл на берег. До заката оставалось часа два-три, небо было почти чистым, с лёгкими облачками по краям. На пляже немного в стороне громко пировала компания человек в десять, то ли свои, то ли чужие – в трусах не узнать; трое поохватистее забрели в воду по яйца и застыли в задумчивости. Юра посмотрел в другую сторону. Там далеко в залив выдавался длинный причал, и среди моторок рядом с ним покачивался на поплавках оранжевый дельтаплан с мотором. Любопытствуя, Юра пошёл туда. Под полосатым зонтиком загорала в одиночестве попой кверху голая девушка, читала книгу. Рядом лежали гигантские тёмные очки. Хорошо людям, подумал Юра.

Он забрался на причал, новые доски приятно пружинили под ногами; пахло тиной, водой и немножко бензином. Моторки тёрлись друг об дружку, издавали неожиданные звуки. Медленно он прошёл до конца причала, постоял, повернулся обратно. Остановился рядом с дельтапланом. Один поплавок его был изрядно помят. Сиденья располагались рядом – легкомысленные, из чёрного пластика, в дырочку. На крыле исполнен был номер: «ПР-17» и название «Пеликан». У причала аппарат удерживал простой велосипедный замок.

- Нравится? – спросил кто-то рядом.

- Да вот... заинтересовался, - сказал Юра, оборачиваясь.

Перед ним стоял совсем квадратный мужичок с головой в форме усеченной пирамиды. Мужичка украшали камуфляжные шорты с кобурой на поясе. Из кобуры высовывалась зализанная рукоятка какого-то револьвера; в револьверах Юра не разбирался, поскольку не понимал, в чём их смысл.

- Покататься хотите? – продолжал мужичок.

- Ваш, что ли?

- Нет. Я тут охранничаю. Так хотите?

- Не знаю. А почём?

- Полторы.

- Что, новыми?

- Копать мой лысый череп! Старыми, конечно.

- Всего-то?

- Ну. Можно, конечно, и больше. Если дольше. А так, над заливом – полторы.

- А давайте.

- Щас. Алё-она!!! Пассажир пришё-ооол!

Девушка под полосатым зонтом отложила книжку, села, сидя натянула шорты и футболку, нахлобучила на лицо огромные очки, на голову – белую кепку-трансвааль, встала, отряхнулась, попрыгала. Обуваться не стала, пошла по песку босиком, по кроссовке в каждой руке. Юра улыбался про себя.

- Здравствуйте, - сказала она, подойдя. – Вы, что ли, полетать хотите?

- Я, - сказал Юра. – Хотя мне жаль, что я вас отвлёк от... э-э...

- Нормально, - сказала Алёна. – Всё равно уже не загар, солнце низко. Вы на таких раньше летали?

- Нет, - признался Юра.

- Ну, тогда слушайте: пристёгивайтесь плотно, там перед сиденьем такая скоба есть обрезиненная – держитесь крепко, руками не машите. Блевать захочется – блюйте вправо от себя. Ну, а всё прочее понятно интуитивно...

Всё это время Юра откровенно любовался лётчицей. Из-под кепки спереди выглядывал рыжевато-пшеничный чубчик, сзади – такой же хвостик с совершенно выгоревшими кончиками волос (когда успела?), а по бокам – округлые ушки, намекающие на мультяшную мышастость. При откровенной блондинистости брови были тёмные, тонкие и с ироническим изломом; в прищуренных глазах таился какой-то очень редкий невиданный цвет – неужели настолько синий? Короткий острый носик был лихо вздёрнут и украшен созвездием (прихватывающим и высокие скулы) неярких веснушек; губы хитро подрагивали.

- Вы думаете о чём-то другом, - сказала лётчица.

- Пытаюсь сообразить, что это за созвездие, - Юра показал пальцами на свою переносицу и скулы.

- Орион, - подсказала она. – С очень небольшим допуском. Так он будет выглядеть лет через пятьсот.

- Чертовски загадочно, - сказал Юра. – У вас нет родственников – путешественников во времени?

- Разве что дядя Митя, - сказала Алёна. – Иногда он откалывает совершено необъяснимые номера. Кстати, как вас зовут?

- Юра. Можно Гоша. Вообще-то Георгий, но от формы «Жора» меня начинает корёжить.

- Ни за что не подумала бы,- сказала Алёна. – Вам удивительно не идёт это имя. Давайте на время нашего знакомства вы будете... - она прищурилась и наклонила голову, - Вла... нет, Ва... дим... Вадим, точно-точно, Вадим и сокращённо Дима. Дима... Да, вот это стопроцентно ваше. А я Алёна – ну да вы уже знаете. Полетели?

- А платить кому?

- Мне. Но давайте уже после. Федя сказал цену? Пятнадцать минут – полторы, полчаса – две, час – три. Спасжилет под сиденьем, сразу наденьте. Я сажусь первой, смотрите и делаете так же. Федя, оттолкнёшь нас?

- Оттолкну, - сказал охранник и веско добавил: - Не шали там.

Юра-Дима смотрел, как надо садиться: ногу на поплавок, взялся за стойку, вторую ногу сразу перекинул, чуть подтянулся, сел. Отлично. Так он и сделал, не допустив, кажется, ни малейшего промаха.

- Класс, - сказала Алёна. – Акробат?

- По горам лазил, - сказал Юра-Дима.

- Уважуха. А где?

- Кавказ, реже Тянь-Шань. Пару раз Памир.

Он натянул пронзительно-жёлтый спасжилет.

- Надувать как?

- Он сам надуется, если что. Ноги вон в те стремена... да-да... и пристегнись. Теперь держи вот этот фартук – вот это колечко за тот крючок, а это – за этот. И всю скобу на себя до щелчка... так. Всё? Готов?

- Всегда готов, - сказал Юра-Дима.

- Ах да, - сказала Алёна. – Шлемы, блин. Ненавижу. Без шлема увидят, лицензию отберут. Правой рукой под сиденье... нашёл?

- Нашёл.

Шлем, к счастью, оказался лёгким, почти велосипедным: прочный, но очень ажурный внешний силовой каркас и мягкая внутренность. Юра перестал чувствовать его буквально через минуту.

- Федя, отпускай нас!

Самолётик отплыл от причала и медленно развернулся. Алёна нажала на кнопку пуска, и очень знакомо зажурчал стартёр. Потом мотор фыркнул и заработал.

Вопреки ожиданию, он работал совсем негромко, не громче мотоциклетного с хорошим глушителем – то есть можно было переговариваться, даже не напрягая голос. Потом вступил пропеллер; свист и шелест рассекаемого воздуха оказались громче. Самолётик побежал по глади залива, заметно ускоряясь – Юру вдавило в спинку. Самолётик подпрыгнул, стукнулся об воду, снова подпрыгнул – и теперь уже завис, а потом – у-ух! – взмыл, качнулся на воздушной волне, как гимнаст на батуте, и вдруг словно повис неподвижно, и стало намного тише, лишь только вода внизу, перечеркнутая стрелками ряби, улетала назад.

Алёна повернула к Юре сияющее лицо:

- Нравится?

- Зашибись!

- Куда летим?

- Куда хочешь!

- Ты сказал!

И – положила самолёт в вираж. Плоскость воды накренилась, солнце описало дугу и оказалось слева-сзади, а впереди прямой чертой легла почти прямая стрела пляжа.

- Острова здесь только сверху хорошие,- сказала Алёна. – Где грунт твёрдый, там намусорено, а где чисто – там болото. Но я знаю одно местечко...

- Садиться будем? – уточнил Юра.

- Даже и не знаю, - засмеялась Алёна. – Ты такой замороженный, что просто руки чешутся тебя расшевелить.

- Я замороженный? – удивился Юра. – Это я просто из-за толпы такой. Меня всегда в толпе начинает клинить. Особенно когда все пьют и веселятся. Тогда я или надираюсь, или ухожу. Сегодня вот ушёл.

- А зачем вообще приехал? Раз толпу не любишь?

- Воздухом подышать. Тебя вот встретил...

Он повернулся к Алёне, встретился с ней глазами – и вдруг понял, что взгляд оторвать не может.

Так прошли секунда или две.

Потом самолётик резко нырнул вниз, воздух засвистел в стойках и растяжках, взревел мотор. Вся конструкция затряслась, где-то внизу послышались частые хлопки. Юра покрепче вцепился в скобу. Два, считал он про себя, три, четыре... На счёт «семь» Алёна резко подала перекладину, которой управлялось мягкое треугольное крыло, вперёд, и Юру опять вдавило в сиденье. И тут же самолёт вошёл в крутой вираж над самой водой – так низко, что видно было, как от вылетающего из-под крыла воздуха вздымается бурунчик. Хлопки внизу продолжались. Юра перегнулся и посмотрел. Продолговатый кусок дюраля - видимо, крышка какого-то лючка – оторвался и, держась только на проволочке, лупил по поплавку.

- Дотянешься? – спросила Алёна как ни в чём ни бывало.

- Вот этот, косой, можно отстегнуть?

- Ну, отстегни. Пока никто не видит.

Юра отстегнул один из привязных ремней, нагнулся вбок, дотянулся до злополучной крышки и дёрнул её на себя. Проволочка охотно лопнула.

- Куда теперь?

- А туда же, в люк то есть, и сунь. Потом приладим.

- Ага...

Он пропихнул крышку в люк – и она тут же принялась дребезжать там, как ложка в стакане.

- Ну и ладно, - сказал он.

- Потом приделаем, - повторила Алёна. Самолётик вновь круто набирал высоту.

- Конечно.

- А ты смелый.

- Я-то? Это не смелость. Это просто... Я же понимал, что ты нас не грохнешь.

- Правда?

- Ничего кроме. Ты давно летаешь?

- Давно. Лет десять.

- Ни фига себе! Это сколько же тебе лет?

- Двадцать три.

- И что? С тринадцати?

- Ага.

- Вроде же нельзя.

- А мы жили там, где никому до этого дела не было.

- Это где же?

- На Алтае. Недалеко от Рубцовска. Отец работал в лесоохране – я с ним сначала просто летала на разведку, съёмку вела, а потом он меня всему научил.

- А этот аппарат твой?

- О, если бы. Работаю на хозяина.

- Жаль.

- Почему?

- Так... Тебе бы это пошло – иметь свой маленький самолётик.

- Пока – дохляк... Эх, чёрт, занято моё любимое место! Вон, видишь – два катера стоят? Не повезло...

Юра посмотрел. У оконечности довольно большого острова чётко выделялась как будто вырезанная полукруглая бухточка, со всех сторон обрамлённая лесом; берег бухточки был чисто белого цвета, как мел, а вода – синее, чем в основном водохранилище. Но увы, действительно, два катера приткнулись к пляжу, и кто-то барахтался в воде, а кто-то раскочегаривал большой мангал – к небу тянулась струйка дыма...

- Значит, не судьба, - сказала Алёна. – Катаемся дальше.

Они описали большой круг над водохранилищем, то забираясь на высоту, то спускаясь совсем низко, - так, что поплавки почти чиркали по гребням крошечных волн. Потом пролетели над лежащим в кустарнике старым пассажирским самолётом, местной достопримечательности – и вернулись к своему причалу.

- Ну что, понравилось? – спросила Алёна, когда они выбрались на прочное основание; всё равно покачивало, и спина, шея, затылок продолжали ощущать уже несуществующую вибрацию.

- Чертовски, - сказал Юра, выуживая деньги.

- Приходи ещё.

- Обязательно. Ты тут целыми днями, с утра до ночи?

- Вторник-четверг-суббота-воскресенье. По остальным дням я бываю свободна.

- Бываю?

- Ну... как правило, свободна. Так что...

- Тогда давай в следующий раз я тебя покатаю.

- Легко.

- Как тебя найти?

- Пиши...

В общем, с этого дня в монотонную жизнь Юры вдруг вплёлся синкопический ритм.

3.

Она могла позвонить среди ночи и сказать: «Поехали купаться!» - и надо было радостно продирать глаза, хлопать энергетик из баночки и мчаться сквозь тьму в Дубну, к знакомой уже трёхэтажке на отшибе. Могла описать круг в небе, когда он шёл с работы. Могла подстерегать в засаде...

Как ни смешно, но отношения их долгое время оставались совершенно платоническими, и Юру почему-то это устраивало. Вернее, была какая-то двойственность: Алёнка очень нравилась ему как женщина, и он готов был в любой момент изменить положение вещей, - и в то же время ему нравилось, очень нравилось то, что между ними происходило сейчас, этакая игра в недоступность и в то же время – предельная откровенность; с Алёнкой можно было говорить обо всём, ничего не скрывая и ничего не стыдясь, и такого собеседника в жизни Юры до сих пор ещё не было ни разу, никогда.

- А вот тогда, в первый раз, помнишь – когда в той бухточке были катера, и ты сказала, что место занято, и садиться не будем – вот если бы тогда там никого не было и мы бы сели, что тогда? – спросил как-то Юра; они в порядке исключения просто сидели в кафе под навесом и ели мороженое из больших стеклянных креманок.

- Тогда? – Алёнка задумчиво вылизала ложечку; ложечка тоже была стеклянная. – Тогда, я думаю, мы бы потрахались на пляже, а потом ничего не было бы.

- Почему?

- Я бы тебя отшила. Я умею, ты не думай.

- Нет, почему отшила бы?

- Ну, не знаю. Я так загадала. Что, мол, ежели чё – то больше и ничё. А ежели ничё – то там как пойдёт.

- Странная ты.

- И не говори. Сама себе не перестаю удивляться. Ни днём, ни особенно ночью.

- Значит, мне проставиться надо тем шашлыкоедам, - серьёзно сказал Юра.

- Ты их сначала найди, - хмыкнула Алёнка.

- Катера «Питон» и «Игристый», пробью по базе – и вася.

- Что?

- Вася. Сокращённо от «Вася-не-чешись», что означает «дело сделано».

- Забавно. А у нас говорили «вася», когда всё накрылось. Думаю, так звали толстого белого полярного лиса. Так, значит, проставишься?

- Обязательно.

- Забились. Я проверю, ежели чё. Сверху, как известно, видно всё, ты так и знай...

Действительно, найти владельцев и капитанов обоих катеров оказалось делом нехитрым. Катер «Питон» (тип «Морской конёк», производство КНР, рег. № Р 51-64 МО) принадлежал некоему Нафикову Ильхаму Сулейменовичу, а «Игристый» (тип «Юнус», производства Турция, рег. № Р 52-01 МО) – Караваеву Сергею Геннадьевичу, проживает... телефон... Юра полез в записную.

Телефон совпал. Однажды он уже звонил по нему.

- Привет.

- Ну, привет, – Серёга из Дубны улыбнулся. – Говоришь, по делу?

- В каком-то смысле. Вот, держи, - и Юра подал ему тубус с бутылкой «Кутузова» внутри. – А главное – не спрашивай, почему и за что. Ты, сам не зная того, сделал для меня большое дело. Я проставляюсь. Это, конечно, не хороший домашний самогон, настоянный на шкурках винных ягод...

- Помнишь, да? Кстати, ещё остался немножко, хочешь? Или эту раздавим?

- Мне нельзя, я за рулём, извини.

- Ну, всё равно проходи. Могу кофиём напоить, могу чаем, могу морсом. Кстати, вот морс просто заставлю попробовать, хоть и силой, такого больше нигде не найдёшь.

В квартире было прохладно и пахло почему-то тревожно. Потом Юра понял: это запах вяленых персиков и вяленой дыни. Ну да. При словах «восточный базар» моя рука тянется к пистолету...

- Садись. Разгребай там... я, извини, сейчас холостякую, так что хозяйство запустил чудовищно. Давай, я две минуты...

Квартира была из сравнительно новых – того периода, когда строили как попало. Гостиная имела совершенно кубическую форму – пять на пять на пять. Окна были прорезаны под самым потолком, невысокие и длинные: чтобы посмотреть в такое окно, нужно было взобраться на стремянку. Такая же прорезь в стене была и в сторону кухни, и сквозь рифлёное стекло (наверное, сдвигающееся) можно было видеть, как Серёга там переливается и что-то непонятное делает. Двери на кухню и в смежную комнату стояли открытыми, и стена за дверью странным образом загибалась плавно, дугой. В комнате стоял приличных размеров диван, напротив него – телевизор с двухметровым экраном и несколько звуковых колонок; угол занимал письменный стол с раскрытым ноутбуком, на стенах висели карты – явно топографические и явно интенсивно используемые, - и множество книжных полок, не собранных в одном месте, а разбросанных по две-три-четыре; сплошной массив полки образовывали только на высоте. Ещё на стене висели шашка и нагайка, а рядом со столом чернел длинный оружейный ящик.

Вошёл Серёга, гоня перед собой прозрачный столик на колёсиках. На столике стояли два чайника, графин с чернильно-чёрной жидкостью, два стакана и две чашки.

- Раз тебе алкогольного нельзя, то у нас и других вкусных приятных напитков хватает, - сказал Серёга. – Себе-то я налью, с твоего разрешения... - он ногтем вскрыл тубус и вытряхнул бутылку. – Хорошее пойло! Никому не дам, сам выпью. Ну, давай... это вот зелёный китайский, а это тибетский, начинать лучше с китайского... а это морс, который я поминал, его у нас даже финны по локоть отрывают, хотя своей ягоды им девать некуда... Ну, за встречу.

- Ага. Рад видеть. В добром. Ну и вообще.

- Как твой паззл?

- Я его забросил. Спасибо за совет, кстати. Один раз показалось даже, что я его решил... - и Юра рассказал про сон и про звонок. – Но с того момента – как рукой сняло. Вернее, как чирий прорвался... Да, этот морс – всем морсам морс. Не дураки твои финны.

- И почти всё – местный продукт, что характерно... Так не расскажешь, чем я тебе так угодил?

- Не-а.

- Ну и ладно. Чай сам нальёшь, а то неудобно тянуться...

- Какие церемонии...

Чай тоже был хорош; уж на что Юра не признавал в чаях никаких свойств кроме крепости, а должен был признать – вкусно.

- Слушай, Серёга, а такой маленькой просьбы ты не исполнишь: мне надо бы такой же коньяк вручить другому человеку, которого я не знаю, а ты, может быть, и знаешь. А?

- Как зовут человека?

- Ильхам Нафиков.

Серёга поставил стакан с коньяком на стол, наклонил голову:

- Ты серьёзно?

- Ну... в общем-то, хотелось бы.

- И так же ничего не расскажешь?

- Да и нечего рассказывать... Ну, вы оба нечаянно сделали мне доброе дело. Я просто хочу отдариться.

- Нечаянно?

- Абсолютно. Не подозревая о моём наличии.

- Интересно девки пляшут... Так, начнём с малого: Ильхам не пьёт. То есть ни капли. Можешь его боттл сам выпить или мне отдать. Более существенно: если ты попытаешься как-то с ним связаться, то только растревожишь. Мужик он хороший, но пуганный – год назад у него дочку похитили, выкуп хотели, с тех пор он дёргается по малейшему поводу. Да и без повода тоже... Ну и вдобавок: человек восточный, тут же начнёт метаться, как бы отдарить тебя вдвойне, а у него и без того тяжёлый сейчас период. В общем, помочь могу одним: я ему позвоню, подготовлю, а ты скажешь пару тёплых слов. Идёт?

- Ну... Раз ты так говоришь... Ну, а какой-нибудь там... часы... нет, кинжал. Кинжал старинный. Есть у меня. Могу через тебя передать, если напрямую напряг.

- Не. Я думаю, как раз тот случай, когда слова будет достаточно. Я его неплохо знаю... и это мой тебе совет. Звонить?

- Давай чуть погодя, я хоть подумаю... Ты меня слегка ошарашил.

- Такие вот они, ёжики, загадочные зверьки...

- Когда мы с тобой ехали – это ты его дочку выручал?

- Не впрямую, конечно... так, обеспечивал тылы. А ты догадлив, старлей.

- Слегка... Тибетский, говоришь?

- Ага. Говорят, его надо пить с молоком яка и ячьим же маслом, но я пробовал – редкая гадость. Да и нету в наших краях ячьего масла...

Вот этот чай был из тех, которые Юра понимал: густой, вяжущий, отдающий землёй и дымом, - в общем, настоящий мужской напиток. Он одолел полчашки, вытер со лба проступивший мелкий пот и сказал:

- Ну, давай позвоним. Раз уж нельзя иначе.

Серёга кивнул, о чём-то задумался на несколько секунд, потом вынул телефон, вручную набрал короткий номер, послушал гудки, дал отбой.

- Скоро он перезвонит.

Налил себе коньяку на донышко стакана, поднял на уровень глаз, прищурился.

- А ты, значит, к Ленке-лётчице клинья подбиваешь?

Юра поперхнулся чаем.

- Да ладно, ладно, - сказал Серёга, - всё путём. Дубна – средних размеров деревня, все всё про всех знают. Ленка – девушка заметная. И как нас товарищ Сталин учил: «Сын за отца не отвечает»? – так и дочка за мать тоже не должна...

- Ну ты догадлив, следак, - выдавил из себя Юра.

- Успехов тебе на этом трудном поприще, - без улыбки сказал Серёга, - ну и вообще. Давай.

И выцедил коньяк.

Тут же зазвонил телефон. Рингтон - стилизация под старину: дрыннь-дрыннь...

- Да, я. Привет. Нет, всё нормально. Сижу, пью хороший коньяк... да, некоторым не понять. Слушай, дело такое: тут незнакомый тебе человек хочет сказать пару добрых слов. Якобы ты ему мимоходом что-то полезное сделал и сам не заметил того. Ага. Нет, всё бывает. Мне вот он тоже проставился... и тоже не знаю, за что. Ага, ага. Передаю аппарат...

- Здравствуйте, - выдавил из себя Юра, вдруг жутко смутившись. – Не хотел беспокоить, просто... просто должен вас поблагодарить, а за что – ну, потом когда-нибудь может и расскажу. Вот... вот и всё. Спасибо ещё раз.

На том конце то ли глухо кашлянули, то ли подавили смешок.

- Всегда пожалуйста, - сказал очень густой голос без ожидавшегося акцента. – Мы точно не встречались?

- Нет.

- Возможно, дело поправимое... В любом случае – мне приятно. Спасибо за «спасибо». Дайте ещё Сергея, если можно...

- Тебя, - передал Юра трубку.

Серёга с полминуты слушал что-то, потом усмехнулся, сказал: «Ну, посмотрим, посмотрим...» - и дал отбой.

- Вот, - он развёл руками. – Дело сделано. Ильхам прослезился. Ты растрогал его железное сердце. Велено к тебе присмотреться.

- Даже «велено»?

- Ну, предложено. Он не мой начальник, если ты об этом. Просто хороший приятель, но с большими деньгами. Ты, кстати, кем работаешь?

- В охране.

- Серьёзно?!!

- Абсолютно.

- Но там же не платят.

- Ну... В общем, да.

- И какого же?..

- Там спокойно. А мне бы ещё годик продержаться – глядишь, вся дрянь вытечет, человеком стану.

- Хм! – сказал Серёга, сплетая пальцы и упираясь в сплетение подбородком. – Хм! А вот послушай. Есть у нас вакансия - что-то типа лесного обходчика. На вертолёте тебя забрасывают на три месяца в тайгу, домик хороший, благоустроенный, вода горячая, сортир тёплый, лучше чем в городе. И – один. Работа состоит в том, чтобы проходить по обозначенным маршрутам и вносить в дневник замеченные изменения. Потом тебя забирают, и три месяца – отпуск за половинный оклад. Полный оклад – шесть-восемь тысяч новыми за вахту, в зависимости от сезона...

«Новым» называли «общий» рубль. На момент введения его ненадолго привязали к доллару в пропорции один к одному. Сейчас доллар стоил чуть больше восьмидесяти копеек.

- А в чём подляна?

- Никто пока не знает. Увольняются без объяснения причин.

- Заманчиво, якорный бабай. Но...

- Да, понимаю, тебе не подходит. Пока. Но имей в виду: рядом с Ленкой мужики как-то очень быстро сходят на нет...

4.

Юра не сошёл. Просто жизнь его чётко разделилась на сон и явь: во сне он отбывал охранницкую повинность, спал, ел, делал что-то по хозяйству и даже съездил один раз на рыбалку; наяву же он возил Алёнку на авиасалоны, сидел с нею в театре, бродил по опавшим листьям, слушал её рассказы и рассказывал сам...

Однажды, уже в середине сентября, они возвращались вечером из леса – набрав опят, до которых Алёнка была большой охотницей, - и вдруг влетели в непроглядный туман. Как назло, накануне сдох навигатор. Юра пытался найти дорогу по бумажной карте, но где-то явно не туда свернул, потому что вместо ожидаемого шоссе под колёса подвернулась отсыпная грунтовка. Проехав километров пять наугад, Юра понял, что они попали в совершенно дикие места, найти которые в сверхнаселённой Московской области, которая, казалось, вся распродана под дачи и малоэтажки, было приятной неожиданностью. Более того, скоро дорога упёрлась в брод через довольно широкую речку. Юра стал сверяться с картой, чтобы понять, куда их занесло (ибо в отличие от дорог речки текут в одну сторону, и это какой-никакой, а ориентир), Алёнка же высунулась в люк и стала светить жёлтой фарой-искателем куда-то вдаль. Потом она присела.

- Там что-то есть, - сказала она.

- В смысле? – рассеяно спросил Юра.

- Деревня или дачи. Ты же проедешь здесь?

- Конечно.

- А там можно будет спросить.

- Попробуем...

Брод оказался глубже, чем казался, вода подошла почти под окна, но машина справилась – хотя чуть позже в салоне запахло горячим паром, вода всё-таки добралась до двигателя. Надо будет проверить герметизацию, отметил про себя Юра.

То, что увидела Алёнка, оказалось не дачами и не деревней, а большим двором с домом в глубине, с ещё какими-то нереально проступающими сквозь туман постройками – наверное, ферма, предположила Алёнка, и Юра согласился.

Два окна в доме светились.

Юра подошёл к воротам. На столбе белым пятном выделялась кнопка звонка. Юра нажал. Слышно было, как внутри дома звякнул звонок.

Минуты две ничего не происходило. Потом по двору неторопливо и молча прошла огромная чёрная собака, легла около крыльца.

- Поедем отсюда а? – тихо сказала Алёнка.

- Сейчас, - сказал Юра. – Спросим дорогу и поедем.

Дверь открылась. Огромный бесформенный силуэт практически загородил весь свет, скопившийся в прихожей – как будто заткнул собой дыру, чтобы добро не разбазаривалось.

- Кто такие? – Голос был непонятно какой – мужской, женский? – но очень хриплый. – Чего надо?

- Заблудились, - сказал Юра. – Дорогу хотим спросить.

- Ну, спрашивайте.

- Дубна где?

Фигура сдвинулась немного вперёд, приобретя некоторую объёмность, подняла голову и после нескольких секунд размышления показала рукой сначала вверх, а потом широким жестом влево и назад, почти за свою спину:

- Туда.

- Оба-на, - сказал Юра. – А как на шоссе выехать?

- На шоссе можно и туда, - фигура показала рукой в ту сторону, откуда только что приехали Юра с Алёнкой, - и туда, - теперь рука распростёрлась вправо. – Только там разрыли всё...

- А на карте не покажете?

- Не-а. На карте не покажу. А у вас что, нафигатора нет?

- Сдох.

- Таки плохо... По такому туману, да ночью... ни хрена не найдёте.

Хозяин подошёл вплотную к калитке. Теперь видно было, что это мужчина в широченном плаще; лицо у него было из тех, что называется «бабьим», с дряблым подбородком и щеками; волосы, слипшиеся, как под дождём, свисали по лбу и вискам.

- А переночевать у вас тут нельзя? – спросил Юра и почувствовал, что Алёнка дёргает его сзади за куртку. Но слово уже было сказано.

- Да почему нельзя? Можно. Денюжку какую дадите?

- Тысячи две старыми у нас с собой есть, - сказал Юра. – По грибы ездили, не запаслись.

В дверях появилась ещё одна фигура.

- Кто там, Вась?

- Да дубнинские... заплутали.

- Ну и чего ты людей за забором держишь? Зови в дом.

- Да я... Машину во двор закатывайте, - сказал хозяин Вася. – Тут, конечно, никто не шляется, но мало ли...

Хозяин отпер ворота, Юра сел за руль, Алёнка рядом.

- Ты что-то мне хотела сказать? – спросил Юра.

- Да нет... так... померещилось. Я же пуганая, ты знаешь.

Юра знал.

Он ввёл машину во двор, заглушил мотор, с хрустом затянул ручник. Свет фар заливал двор – и в тот момент, когда лампы погасли, погасло и всё вокруг, будто сгустилась мгла. И только через секунду проступили – тускло – и дверь с человеческим силуэтом, и окно прямо, и свет от другого, за углом, окна на земле...

- Прямо «Сайлент-Хилл» какой-то, - прошептала Алёнка.

Юра нащупал между сиденьями свой боевой фонарь, взял наизготовку и первым вылез из машины.

Чёрный пёс так и лежал неподвижно в позе сфинкса у крыльца.

- Кобзарь, - сказал Вася. – Это гости, понял?

Пёс наклонил голову.

- Гости, это Кобзарь. Всё знает, всё понимает. Но лучше по двору ночью зря не шастать.

- А в сортир?

- В доме сортир.

Выбралась Алёнка с рюкзачком, где у неё был аварийный запас. Юра запер машину.

- Ну, входите, гости нежданные, - сказала хозяйка. – Чем богаты...

В доме мощно пахло сушёными грибами; связки их в изобилии висели повсюду.

- Люда, - протянула ладошку хозяйка. Она была довольно высокая, худощавая, с уставшим малоподвижным лицом и неожиданно живыми глазами.

- Алёна.

- Юра.

- Ну а Васька... сейчас придёт. Он иногда болтает лишнего, не обращайте внимания. Ужинать будете? Мы-то уже, а вы...

- Ой, да не утруждайтесь, - сказала Алёна. – У нас с собой.

- Не по-людски... - уже спиной говорила Люда, склоняясь перед освещённым нутром холодильника, - сейчас, сейчас, хоть крошечку...

И почти мгновенно на столе образовались миска с картофельным салатом, тарелка крупно нарезанной ветчины и две миски с грибами: жареными, приправленными горчицей, и солёными, политыми подсолнечным маслом.

- Не стесняйтесь, я с вами просто за компанию посижу, а вы ешьте, ешьте, в городе еда не такая...

Появился хозяин Вася с бутылкой в руках и собранными в щепоть маленькими стаканчиками.

- Вот. Не знаю, как у вас заведено, а у нас принято перед ужином принять по маленькой...

- Васька!

- Сорок лет я Васька. Не возражай. Пьяным когда меня видела?

- Ладно, - смягчилась Люда, - капни по маленькой, что-то и я устала сегодня... Давайте за знакомство.

Разговор завязался. Хозяева оказались не совсем хозяевами, а арендаторами. Откуда сами? – переглянулись и на миг замялись. Из-под Любечей. Где это? Украина, белорусская граница...

- Зона? – спросила Алёна.

Две головы согласно кивнули. Только сейчас Юра увидел, как эти люди похожи друг на друга. У него круглое одутловатое лицо, у неё – длинное измятое, а вот поди ж ты... да, неспроста на переселенцев из окрестностей Зоны смотрели почему-то как на прокажённых; считалось, что соседство с ними то ли приносит несчастье, то ли они вообще заразные...

Большую часть переселенцев оказывалась в Сибири или на Дальнем востоке, некоторая – в Поволжье, ещё сколько-то разбредалось по всему миру, хотя препоны, которые им чинил цивилизованный мир, ни в рамки здравого смысла, ни в рамки всяческих конвенций о беженцах и вынужденных переселенцах не укладывались; но давно уже было замечено, что Запад врёт как дышит.

То есть Россия тоже врёт, но когда она врёт, то за неё становится неловко – так неуклюже и неумело она это делает. А те... Виртуозы.

Поговорили на эту и другие интересные темы (в частности, что Люда была библиотекарем, а Василий – инженером-наладчиком автозаправочного оборудования), и незаметно оказалось, что времени уже двенадцать, а хозяевам вставать в пять. Люда проводила Юру и Алёнку в гостевую половину...

...и оказалось, что там одна кровать-полуторка, уже застеленная, и даже угол одеяла откинут.

- Якорный бабай... - сказал Юра. – Неловко их снова беспокоить... ладно, я тут на полу...

Алёнка молча села на край кровати, нахохлилась.

- Не надо на полу, - сказала она. – Иди сюда. Сядь. Дай руку...

- Ты дрожишь, - сказал Юра.

- Дрожу. Проклятая Зона, везде достанет. Ты...

- Что?

- Обними. Вот так. Всё. И молчи.

Они долго сидели в тишине, потом Алёнка осторожно освободилась из объятий, невесомо порхнула к выключателю и погасила свет.

- Так лучше, - сказала она.

5.

И да: так хорошо, как в следующую неделю, Юре не было никогда в жизни. Казалось бы... а вот. И если верна теория «половинок», то это была та самая единственная его половинка, без которой он был нецелен. А теперь стал. Слепой прозрел, безногий пошёл, спящий проснулся. Пробило изоляцию. Прежде ничего подобного не случалось. Сколько у тебя женщин было? – пытался он себя осаживать и охлаждать. Тридцать, сорок? Да, отвечал он себе, где-то примерно столько... а толку? Можно считать, что не было ни одной. И вообще это что-то другое.

На работе над ним беззлобно посмеивались, он не замечал.

Нет, не неделю. Девять дней. Нехорошее словосочетание...

Потом разразилась катастрофа.

Было так: лежали у Алёнки в её икеевской сиротской раскладушке, откинув простыню, потому что жарко. В форточку втекал горьковатый запах: где-то жгли палые листья. Юра медленно вёл кончиком пальца по внутренней нежной стороне закинутой за голову алёнкиной руки, по краю подмышки, по маленькой груди, по булавочным головкам гусиной кожи, вдруг собравшимся вокруг соска... Алёнка поймала его руку, крепко прижала к себе, повернулась на бок. Лицо её выражало сейчас нечеловеческую решимость, хотя глаза были закрыты.

- Дим, - сказала она тихонечко; это имя всё более приживалось меж ними. – Дим, я знаю, ты меня сейчас убьёшь – и будешь прав...

- Что? – Юра приподнялся на локте.

- Я тебе просто не говорила...

- У тебя муж и двое детей?

- Не смейся. Я ещё весной подписала контракт... на полгода – в Отрыв... туристов катать. Я же не знала...

Юра почувствовал, что падает куда-то.

- И... когда?

- Завтра вечером.

- Завтра...

- Ну, хороший мой, это же ненадолго, это на полгода всего, потом опять сюда, ну что ты так...

- Да нет, - сказал Юра. – Я ничего. Ничего... А ты не думаешь, что на этот раз тебя прихватят?

- Ты о чём? – вдруг жалобно и фальшиво, совсем на себя не похоже, спросила Алёнка. Юра только посмотрел в ответ. – Постой... ты знал? А откуда ты знал?

- Какая разница – откуда... долго вычислить, думаешь?

- Ты что, меня проверял? Ничего не спросил, сам стал проверять, да?

- Могла бы и сама сказать, не дожидаясь... - тут Юра себя прервал. – Нет, не проверял. Твой работодатель проболтался. Он и меня клеил, но я пока не согласился.

- Работодатель? Ильхам? Не может быть...

Алёнка натянула на себя всю простыню, села, обхватила колени руками.

- И что он сказал?

- Да не то чтобы сказал... Я ведь тоже старый воробей. Думаешь, разведка – это только на пузе ползать? Главное, это с людьми разговаривать, да с теми, кто тебе намеренно врёт, и так повернуть, чтобы они тебе и не хотели бы, а правду сказали, сами того не заметив... Алён, ты не думай, я не...

- Почему ты мне не сказал, что знаешь?

- Ну... чего-то ждал. Не решался. К слову не подворачивалось. Не хотел портить момент... тебя расстраивать...

- Не хотел... - Алёнка вдруг всхлипнула. – Не хотел он... момент... а я, как дура последняя...

- Почему дура? Никакая ты не дура...

- Дура. И не лезь ко мне. Не лезь, понял?

- Алёнка, ты что?

- А то. Знаешь, что ты всем этим показал? Что ты мне не доверяешь. Где-то что-то за моей спиной услышал, разузнал, разнюхал, разведал, - это слово оно произнесла каким-то особо гнусным голосом, - и сунул в заначку... - Алёнка вдруг стремительно побледнела, вокруг глаз проступили чёрные круги, зубы оскалились. - До лучших времён, да? Так вот, эти лучшие времена наступили. Пошёл вон.

Юра отшатнулся. Такой он Алёнку не видел никогда наяву и в самом страшном сне не увидел бы, потому что любимые люди такими не бывают.

Он молча встал, оделся и вышел. Когда выходил, слышал задавленные рыдания. Наверное, надо было обернуться. Если бы обернулся, думал он потом, может быть, многого плохого не произошло бы. Вообще ничего плохого. Всё было бы хорошо. Но он не обернулся.

- Оба-на, - сказал утром, увидев Юру, Митрофаныч. – Сегодня я тебя со смены снимаю. Вика, позвони Колянычу, пусть выйдет вне графика, он перед отпуском подбашлять хочет.

- Да не надо, - вяло сказал Юра, - что я, маленький...

- Надо, Федя, надо... Вика, звонки переводи мне на карман, а если я кому живьём понадоблюсь, то я в «Скунскамере». Пошли, старлей.

- Ну, зачем...

- Старший сказал.

«Скунскамерой» назывался маленький, на шесть столиков, круглосуточный погребок прямо напротив «Базиса». Когда-то это было неофициальное название исключительно вонючей «Распивочной № 1», места сбора окрестных алкашей; потом новые хозяева всё вычистили, а название сделали официальным. Теперь, помимо выпить, здесь можно было вкусно и недорого пожрать, послушать ненавязчивую музычку, расслабиться, любуясь на здоровенном экране бесконечными проделками диких и домашних зверей... Два полосатохвостых скунса поддерживали вывеску, и внутри их тоже было немало – и нарисованных, и в виде мягких индонезийских игрушек, точных копий живых животных. Митрофаныч сразу взял два по сто перцовой и огурец, из своего стакана половину отлил в Юрин, велел:

- Пей.

- Я за рулём... - вяло возразил Юра.

- Пешком дойдёшь, тут рядом, – и, когда Юра выхлебал, как воду, свою водку, кивнул: - Рассказывай.

- Ну, что рассказывать...

- Всё. Рассказывай всё.

И Юра, глядя в пустой стакан, начал рассказывать – путаясь, возвращаясь к началу, объясняя что-то ненужное... Митрофаныч переспрашивал, уточнял, где надо – поправлял. В конечном итоге суть получалась такая: родители Алёнки ещё лет десять назад начали работать на Ильхама, точнее, на одну из его маленьких подставных фирмочек – надзирали за маленькой латентной аномальной зоной где-то на Алтае. Примерно такую же работу предлагал Юре Серёга – может быть, там же, может быть, в другом месте. Подобных разведанных зон только по России насчитывалось три десятка. Время от времени то в одной из них, то в другой происходили какие-то события, что-то необычное там находили... но вряд ли добыча была соизмерима с расходами на постоянный мониторинг. А может, и была. Выяснить что-то точно в этой сфере совершенно невозможно. Потом отец Алёнки умер, ничего таинственного, прободение язвы, долго не могли вывезти, перитонит. Мать с пятнадцатилетней уже дочерью перебрались в Дубну. Там на базе прежнего научного центра работала сеть частных, получастных и вообще непонятно чьих лабораторий по изучению доставленных из различных зон – прежде всего из основной, Чернобыльской – так называемых «артефактов», хотя давно уже стало понятно, что никакие они не «арте» - то есть не искусственно созданные. Ежегодно только из Чернобыльской зоны, или просто Зоны (эта - с большой буквы) выносили несколько десятков тонн разнообразных предметов, которые делились на четыре основные категории: бесполезные, но прикольные (шли на дорогие украшения и не менее дорогие аксессуары), полезные в какой-то отрасли хозяйства (тут был и теплонепроницаемый пух, и сверхпроводящие плёнки, и неразрываемые волокна, и тончайшие асферические линзы с запредельным коэффициентом преломления - и прочая, и прочая, много сот позиций), опасные, но исследованные и пригодные к применению (в основном для разработок новых видов оружия, и частники старались держаться от этого подальше) - и, наконец, редкие, неисследованные, потенциально опасные и потенциально полезные. Вот с ними-то, последними, из четвёртой категории, и работала Алёнкина мать. Проработала три года, а потом исчезла из запертой и охраняемой лаборатории, прихватив с собой артефактов на сумму шестьсот сорок тысяч долларов (тогда ещё новые рубли не ввели). Вместе с ней пропал лаборант, он же охранник, Ахмед. Всё было ясно, как божий день... Но Ильхам, пустив, разумеется, своих гончих по горячим ещё следам, ничего плохого не сделал дочери беглянки, не отнял её квартиру в погашение хотя бы части украденного – и вообще некоторое время ничего не предпринимал. А потом нанял Алёнку на работу – днём катать туристов то над Волгой, то над Десной, то просто над лесами, - а особо тёмными ночами – челночить на малой высоте между Брянском и Конотопом, перевозя спецконтейнеры с особо ценной контрабандой; поскольку хотя и общий рынок, а посты на дорогах остались – под предлогом радиационного контроля... И вот теперь – она снова отправляется поближе к Зоне, в Отрыв, это в Белоруссии, совсем рядом с Чернобылем: огромный развлекательный комплекс для туристов, сейчас это модно – развлекаться рядом с Зоной...

- И что бы ты хотел? – спросил Митрофаныч, закуривая.

- Не знаю, - сказал Юра. – Отмотать чуть-чуть назад. Может, тогда...

- Она поссорилась с тобой специально, - сказал Митрофаныч. – Поняла, что ты можешь начать ломать стулья, и вывела тебя из игры. Умнейшая девушка, завидую. Теперь давай о ненесбыточном.

Юра задумался. Даже не то чтобы задумался – ушёл в затык.

- Выкупить её у Ильхама...

- Плохой ход. Не факт, что она у него в рабстве. Не факт, что она не хочет делать то, что делает. Это ведь по её натуре, нет? Авантюристка... Наконец, ты отдаёшь за неё деньги, то есть как бы приобретаешь её в собственность... а она не такая птица, чтобы... Нет.

- Всё равно надо с ней поговорить...

- Когда ты что-то сделаешь.

- Но что?

- Я не знаю. Думай ты. И вот что: дуй домой, хлопни ещё стакан, усни и спи до завтра. Вот увидишь – что-то придумается само. Да, и возьми в койку бумагу и карандаш. Бывает, во сне мысль хорошая посетит, а проснулся – её уж нет. Всё, брысь. Завтра договорим.

Ночью (или днём? или вечером?) Юре приснилось, что он дарит Алёнке самолёт.

6.

- Ну, у меня нет причин удерживать тебя. Ты мальчик большой, старлей. Хотя попытался я прозвонить эту контору... что-то мне не нравится. Ни к чему не могу придраться. Но что-то не то. В общем, бди.

- Так точно. Буду бдеть. Держать ухо востро, а хвост пистолетом. Нос по ветру. Порох сухим.

...Сеть, всемогущая Сеть. Всего лишь за трое суток поисков по профильным форумам Юра нашёл несколько мест работы вблизи от Отрыва, где официально о заработке не сообщали, но обещали много бонусов и вкусностей. Изучая отзывы, он остановился на двух, отличающихся от остальных: ЧОП «Сталь» в Чернигове и отдел охраны предприятия «ВИАНТ» в Любечах. Опять Любечи, подумал он. Он позадавал вопросы в форум – и то, как ему отвечали, и как уходили от конкретики, и что там требовалось от новичков, - всё это в сумме склоняло его к Любечам. Он написал туда письмо и скоро получил ответ с неожиданно короткой анкетой, бланком заявления и трёхстраничным «испытательным» контрактом. Юра отнёс распечатки Митрофанычу, посоветоваться, и тот сказал, что никакой серьёзной подляны нет, разве что возможность продления испытательного срока – вещь несколько необычная, да тот факт, что окончательное решение об окладе и премиальных принимается по результатам промежуточных испытаний, тоже несколько непривычно, хотя на его, Митрофанычев, взгляд – вполне разумно; надо будет подумать.

И тогда Юра написал заявление об уходе.

- Две недели не буду заставлять отрабатывать, - сказал Митрофаныч, - но четыре дежурства по двенадцать ты мне отдай.

На последнем, четвёртом, Юру чуть не убили.

Было так: он обходил уже в последний раз, под утро, территорию овощебазы и примыкающую стоянку для фур – не официальную, а так, просто постоянным водителям разрешали ставить машины на свободное место за небольшие деньги. Фуры, как известно, простаивать не должны, но иногда случается: не успели разгрузить, не успели оформить документы, гидравлика потекла... Короче, пять-десять фур в том тупике бывали постоянно. Плохо, что свет туда так и не провели...

Юра потом так и не смог вспомнить, что привлекло его внимание: то ли звук, то ли запах, то ли движение: этакое перемещение по чёрному фону чуть менее чёрного пятна. Тем более что перемещение это произошло на самом краю поля зрения. Ну, известное дело: если тебе нужно увидеть что-то в полнейшей темноте, смотри мимо: периферия сетчатки гораздо более чувствительна, нежели центральные области. Стараясь не производить ненужных звуков, Юра отцепил от пояса свой боевой фонарь, положил палец на кнопку и медленно направил раструб фонаря примерно туда, где ему померещилось движение. Он чуть медлил, потому что знал: как только он даст свет, чувствительность сетчатки сразу и надолго упадёт, а этого ему подсознательно не хотелось. Тем более что движения больше не было, звуков не было... но запах усилился. Так пахнет человек, провалившийся в болото, потом выбравшийся из него и просохший под горячим солнцем. То есть человек из болота пахнет стократ сильнее, но примерно этим же...

И тут позади, довольно далеко, лязгнул металл о металл. И Юра включил фонарь – скорее рефлекторно, нежели осознанно. На малую яркость, широким конусом.

И успел увидеть собачий зад с торчащим хвостом, скрывающийся за колёсами.

Юра тут же развернулся и второй рукой перевёл фонарь в режим стробоскопа. Засвистел конденсатор...

Метрах в сорока он Юры стоял незнакомый мужик в широком плаще и целился в него из двустволки.

Юра вдавил кнопку на фонаре, и он выдал первую вспышку. С десяти метров солнечным днём такая вспышка ослепляла на несколько минут, да и потом человек довольно долго ни о чём другом не мог думать, как о боли в глазах. Сейчас, с сорока метров, но ночью – должно быть не менее эффективно... На всякий случай Юра дал вторую вспышку, более узкую – прямо в лицо, прямо в стволы.

Наверное, это его спасло, потому что два выстрела, один за другим, цели не достигли, но воздух рвануло и справа, и слева. Мужик переломил ружьё и стал перезаряжать – кажется, всё-таки на ощупь. Юра попятился...

И тут на него бросилась собака. Молча. Почти молча. С глухим рыком и царапаньем когтями по растрескавшемуся асфальту. Поэтому Юра успел повернуться и выставить фонарь.

Зубы с лязгом сомкнулись на горячей стали. Просто на автомате Юра ещё раз вдавил кнопку стробоскопа. Показалось, что собака вспыхнула вся изнутри...

Но хватки не ослабила.

Она была не очень большая, дворняга килограммов на тридцать-сорок, чудовищно нескладная, с короткой слежавшейся шерстью. От неё-то и воняло высохшим болотом. Она держала пастью чертовски горячий фонарь и, припадая на задние лапы, пыталась вырвать его из Юриных рук.

Обежав вокруг собаки, как вокруг неподвижного якоря, Юра оказался наконец за задним свесом прицепа-рефрижератора – то есть в относительной безопасности от стрелка. Теперь у него было несколько секунд на то, чтобы покончить с собакой. Этому когда-то учили. Встав на колено и подтянув её поближе (скрежет зубов по стали был чудовищен), Юра левым предплечьем два раза ударил сверху по натянувшейся шее. Первый удар был неудачен, пришёлся просто по голове, но после второго собака судорожно вытянулась и вдруг обмякла. Однако судорожная хватка челюстей, кажется, только усилилась, и пришлось встать ей на горло и орудовать длинным фонарём как рычагом, чтобы высвободить его.

Так. Теперь стрелок.

Юра замер. Обратился в слух. Сердце колотилось так, что можно было не услышать сводный оркестр, марширующий за забором... и, конечно, глаза ни черта не видели. Стараясь не производить не звука и даже не дышать, Юра нащупал рукой борт соседней фуры (толстый нейлон или что-то подобное) и полез под неё. Вытянулся, перекатился на спину. Стал слушать. Левая рука начинала болеть – рубанул со всей дури...

Тихо. То есть совсем тихо. Уже долго тихо.

Тогда он дотянулся до рации на поясе и нажал тревожную кнопку.

- Да, повезло тебе, - сказал лейтенант из райотдела, показывая Юре добытые из борта фуры «картечины» - нарубленные на мехножницах неровные кусочки арматуры. – Такие выковыривать из организма...

- Но ни гильз, ни следов? – уточнил Юра.

- Ничего. Гильзы он, положим, мог в карман сунуть, а вот почему собачка морду воротит и идти не хочет, не знаю. Да, и та животина, что ты пришиб... ни разу таких не видел.

- Я тоже, - сказал Юра.

- У неё глаз нет, между прочим.

- Якорный бабай...

- Вот такие веники... Значит, рассмотреть ты его не успел?

- Когда бы? Только фигуру в общих чертах... ну что там: плащ ниже колен, расстёгнутый, на ногах сапоги, на голове шапочка трикотажная – по-моему, из этих, что раскатываются, как гондоны.

- Думаешь, маска?

- Может, и маска, но лицо было открыто, только видно его было едва на четверть, остальное ружьём да рукой заслонено. А когда строб сработал, так и вообще никаких деталей не стало, белый силуэт... Нет, не опишу. Даже если встречу, и то вряд ли узнаю.

- И кому ты дорогу мог перейти, не представляешь?

- Да я не думаю, что он конкретно за мной охотился. Просто понял, что его засекли, и пальнул, якорный бабай, по измене. А потом смылся.

- То есть у тебя никаких подозрений?

- Ни малейших.

- С Кавказа?

- Не тот почерк.

- Ну ладно, отдыхай пока, следакам нашим потом всё распишешь ещё раз.

- В леденящих душу подробностях. Распишу. Во сколько?

- А сейчас спросим...

Не сразу, но выяснилось, что Юре нужно будет появиться в РОВД в пять часов у следователя Колесниковой. С чем он и был отпущен.

По идее, до конца смены оставался ещё час, но Митрофаныч уже прислал сменщика – сегодня был понедельник, и база не работала. Сменщик передал, что Митрофаныч Юру ждёт для разговора. В этом Юра как-то и не сомневался.

Идти пешком от базы до «Базиса» было двадцать две минуты. Улицы ещё не были полны утренней публикой, спешащей по многочисленным делам, но и пустыми их бы тоже никто не назвал. Дворники деловито шаркали мётлами. Кучи палой листвы воздвигались – как предтечи зимним сугробам...

Вдруг Юру остановило. Если бы у него росла шерсть на хребте, она встала бы сейчас дыбом. Знакомый запах – вымоченной в болоте, а потом высушенной собачьей шерсти – тонко-тонко распространялся в утреннем воздухе. Юра медленно осмотрелся. Справа – бетонная стена с железными воротами, там бывший завод телерадиоарматуры, а сейчас – мебельный цех. Напротив же...

Напротив, наискось от ворот проходной, за плотной стеной сирени стоял явно нежилой дом, заваленный справа и слева строительным мусором. И вот от него и тянуло запашком.

Хуже того: Юра вдруг понял, что из дома, из его выбитых окон, из подвальных отдушин на него смотрят. Без глаз. С холодным равнодушием, как бы мимо. Но смотрят и видят. Видят, что ему не по себе. Что он как голый под этим рассеянным взглядом. Что он не знает, что делать...

Юра переступил с ноги на ногу – и заставил себя идти дальше, не сбивая шаг, не оглядываясь и вообще насвистывая про себя какую-то пошлую песенку.

Митрофаныч, человек бессемейный, иной раз и ночевал в офисе, была у него за кабинетом берлога, которую подчинённые именовали почему-то «вертепчиком». Там он спал, там, случалось, и пил в одиночку. Было в прошлом Митрофаныча какое-то «белое пятно», что-то неоткрываемое никому; конечно, может быть, старые друзья знали, что там за скелет прячется в шкафу, и наверняка знал Ваха, второй совладелец «Базиса», но это никогда не становилось предметом обсуждения для подчинённых.

Сегодня, похоже, Митрофаныч вертепчиком воспользовался в полной мере: и спал в нём, и пил (хотя, конечно, слово «пил» для Митрофаныча всегда следовало применять с большим запасом: пьяным его никто никогда не видел). В кабинете пахло большим вспотевшим зверем.

- Садись, салага, - Митрофаныч кивнул на обшарпанное и продавленное, зато из натуральной рыжей кожи кресло. Кроме того, оно имело какую-то историю, но Юра в своё время просто пропустил её мимо ушей. – Говоришь, имел рукопашную?

- Было дело.

- Мне оттуда позвонили, когда ты уже ушёл... Осмотрели твою собачку.

- И что? – Юре вдруг стало не по себе.

- Слепая собачка. Глазок нет. То есть совсем. «Мне мама в детстве выколола глазки, чтоб я компот в буфете не нашёл. Я не рисую, не читаю сказки, зато я нюхаю и слышу хорошо...» Слышал про таких?

- Чернобыль?

- Он самый.

- Откуда, якорный бабай, у нас?

- Лучшие умы РОВД морщат мозги... Я о другом. Во-первых, хлопнешь эти таблетки... там написано, в какой последовательности, это существенно... - Митрофаныч вложил в руку Юры запаянный полиэтиленовый пакетик. – Ничего особенного, витамины и антиоксиданты, просто в сверхдозах. Помогут восстановиться. Потом зайдёшь вот по этому адресу, - он подал визитку, - там сидит девочка Даша, она тебе сделает укол. Это обязательно. Понял меня?

- Понял. Разрешите исполнять?

- Успеешь. Теперь более важное. Я тут прозвонил твои вакансии. По моим каналам. Не советую. Та, которая в Чернигове – это реальные бандиты. Которая в Любечах – работает под крылышком СБУ. Зачем им понадобились хлопцы из России – большой вопрос...

- Ну, теперь вроде как все едины...

- Табачок всё равно врозь. Кроме того, там есть хитрушка в контракте, я сразу не заметил: если тебе продляли испытательный срок, то ты потом долго не можешь уволиться. Продлили на месяц – плюс полгода. На два – плюс год. И так далее. В общем, ничего хорошего это тебе не сулит, поверь моему жопному чутью. Но кое-что из нерекламируемого я обнаружил... Так, иди-ка прими витаминки, на тебе лица нет. И – коньяк, виски, кальвадос?

- Я бы лучше пива. Расслабиться.

- Значит, виски. Иди на кухню, налей себе тёплой воды из термоса и возвращайся.

Процесс приёма витаминов оказался довольно-таки сложным. Серую большую капсулу запить стаканом воды, три минуты подождать, потом две жёлтых капсулы, ещё воды, потом таблетки одну за другой...

Тем временем Митрофаныч выставил три высоких бокала, термос с кубиками льда, початую бутыль «Хайланд Парк» и деревянную мисочку с какими-то орешками. Налил в два бокала, один подал Юре, к другому принюхался сам.

- Лёд по вкусу, - сказал он. – Сам я не пользуюсь и не рекомендую. А ты как хочешь. Ну, давай. За всё, что не кончается.

Юра вообще-то виски не то чтобы не любил, но, как правило, не понимал. Однако сейчас, что называется, догнал. Так вот, оказывается, как оно всё должно быть!.. И запах, и вкус, и теплота... он ещё раз понюхал напиток, можно сказать, затянулся – как хорошим табачным дымом. В голове сразу прояснилось.

- Да, - сказал он. – Теперь я понял, чего мне не хватало в прошлой жизни.

Митрофаныч довольно фыркнул. Долил Юрин бокал, с сомнением посмотрел на свой – и не стал.

- Тяни потихонечку, - сказал он, - а я тебе в двух словах изложу. В общем, как ты знаешь, общие органы власти Союза сейчас только формируются. Один мой сослуживец возглавляет одну такую полупризрачную структуру. Что такое межгосударственный альянс по борьбе с организованной преступностью, МАБОП, ты в курсе? Так вот, собственного силового органа у них пока нету, никак не могут это дело согласовать наши правители. И ребята решили пойти по американскому пути: создать как бы частную охранно-розыскную фирму, этакую «Блэкуотер»...

- Так, - сказал Юра. – Кажется, понимаю. Чтобы в случае чего – а ручки-то вот они!

- Не без этого, я думаю. Но озвучил я тебе именно основную причину. Потому что какая главная проблема сейчас у Союза какая?

- Зона, - пробормотал Юра.

- Вот именно. В общем, создаётся маленькая частная армия под крылышком МАБОП. Фирма надёжная. За начальника я ручаюсь.

- Сколько платят?

- Ну, не меньше, чем в тех шарашках. Вернее, больше. Хотя и более сложным способом. Но это уже забота не твоя... Ага. А вот и наш работодатель. Алло? Да, Игорь, заходи. Да.

Несколько секунд спустя хлопнула дверь, прошелестели лёгкие шаги, и в кабинете возник жилистый и очень загорелый парень – на первый взгляд лет тридцати пяти, и только присмотревшись, Юра понял, что здорово ошибся, - в белом не по погоде парусиновом костюме и парусиновых туфлях.

- Знакомьтесь, - сказал Митрофаныч. – Полковник Светличный – старший лейтенант Шихметов. В данный момент оба гражданские шпаки. Так что – Игорь Иванович – Юрий Иванович. Смотрите не перепутайте. Игорь, мы тут пьём с утра. Будешь?

- Буду. Такое – буду. Говорят, у вас тут ЧП?

- Да. Юра, не влом тебе рассказать ещё раз – в мельчайших неаппетитных подробностях?

- Конечно. Поскольку ещё предстоит не раз – порепетируем... Значит, так: ничто не предвещало тех ужасных событий, что развернулись на пустоши на окраине города. Пробило четыре часа, и сторож Калиныч, взяв колотушку, отложил раскрытой недочитанную толстую чёрную книгу. Ему так и не удалось узнать, какой остроумный выход нашли Ромео и Джульетта из создавшегося положения...

7.

- Да, и ещё: когда я шёл сюда и проходил заброшенный дом напротив мебельной фабрики, мне показалось, что тянет тем же запашком: собачьей шерсти и болота. Но... как-то не захотелось... проверять.

- Напротив мебельной... Нам туда лезть не положено. Ладно, я потом позвоню, пусть РОВД проверит. Скажу, что подозрительные звуки. Ну что, Игорь, как тебе наш старлей?

- Наш старлей мне очень даже. Но мы его самого не спросили... а главное, не объяснили, что ему предстоит в случае согласия. Так ведь?

- Ну... в общем, да.

- Работать придётся в Зоне и в её ближайших окрестностях. Это трудно, опасно... хотя и не так, как в легендах. Иначе. Сама работа... борьба с бандитизмом, если совсем коротко. Там он цветёт так, как вам на Кавказе и не снилось. По-настоящему взяться у нас пока нет ни сил, ни законных средств, поэтому придётся действовать в режиме спецоперации. Из серьёзных плюсов, которые могу предложить, – это полный соцпакет категории А-ноль и жалование примерно как у миротворцев ООН в зоне активных боевых действий.

- Откуда им положено немедленно эвакуироваться, - хмыкнул Юра.

- Нам это не грозит, - сказал Игорь Иванович. – То есть считайте, что оклад постоянно двойной. За год заработаете на домик в Крыму. Ну и как у всех: первый месяц учёба, потом ещё месяц испытательного срока, потом годичный контракт. Ы?

- А где вы базируетесь?

- Штаб в Гомеле, а реально база находится в белорусском Конотопе, не путать с украинским одноимённым. В тамошних реалиях ориентируетесь?

- С трудом. Хотя, как я понимаю, это болота?

- Болота и бездорожье. Но к Отрыву проложена бетонка.

- Это, якорный бабай, меняет всё дело. Я согласен. Лететь, ехать? Когда?

- Три дня на подбор хвостов хватит?

- Должно хватить.

- Тогда вот, - Игорь Иванович протянул визитку, - приезжаете в Гомель, находите наш офис, представляетесь – ну и вперёд. А почему «якорный»?

- Так он якоря отгрызает. Зверь такой: живёт в Волге, откусывает якоря. Все, кому надо, знают.

Охранное агентство называлось изысканно: «Волкодав».

Трёх дней хватило: Юра сдал квартиру солидному риэлтерскому агентству, оговорив возможность вернуться через два месяца, машину (если честно, уже поднадоевшую) продал в рассрочку старому приятелю, который как раз запал на неё; устроил отвальную. Серёгу он приглашал, но тот сказал, что улетел в Саяны и через пару дней будет вообще недоступен, и довольно долго; похоже, вакансию, что он предлагал Юре, ему пришлось заполнить самим собой.

Митрофаныч презентовал Юре бутылку «Хайланд Парка» от себя и «ТТ» выпуска сорокового года с двумя запасными магазинами – от Вахи; пистолет вписали в лицензию – и тут же отправили спецпочтой на адрес «Волкодава»; дурацкие законы, практически во всех случаях дающие преимущество преступнику перед законопослушным гражданином, даже если этот гражданин, рискуя собой, вкалывает на охране порядка...

Впрочем, в Зоне, как рассказывали побывавшие там, порядки всё-таки немножечко другие.

По дороге Юра заехал к матери в Брянск – это был короткий визит вежливости, он ожидал обычной зажатости и неловкости, но почему-то на этот раз случилось немного иначе. Причиной, надо полагать, оказался материн муж Александр Антонович, который в обе предыдущие встречи показался Юре самодовольным хозяином жизни; сейчас же это был уставший, но очень довольный своей работой крупный инженер, руководитель чрезвычайно успешной компании, добившийся всего не финансовыми махинациями и распилами бюджета, а именно профессиональными качествами. То есть Юра отдавал себе отчёт, что тогда он ошибался в одну сторону, а теперь, наверное, ошибается в другую, и истина где-то посередине... но, в общем-то, сейчас ему хотелось ошибаться.

Про Алёнку он ничего не стал рассказывать. Просто – вот, предложили лучшую работу, решил попробовать.

До Гомеля Александр Антонович довёз его на машине. По дороге посмотрели на гигантское строительство города Рось, новой столицы объединяющихся в Евро-Азиатский Союз республик, который уже прозвали кто Лох-Хрустальный, кто Царьград, кто – Столенград. Строительство этого почти нежилого, чисто функционального города на полмиллиона чиновников и обслуживающего люда должно было закончиться в следующем году, как раз к окончательному заключению союза.

Да, город получался, конечно, неимоверно красивым...

Но Гомель понравился Юре значительно больше. Правда, говорить это вслух он не стал. Всё-таки Александр Антонович очень гордился своей работой.

В своё время Юру изумила скорость и простота выдачи лицензии на гражданское оружие при поступлении в «Базис», но в «Волкодаве» его обрадовали куда больше: какие системы знаешь? – а теперь подпишись здесь и здесь: за пределы базы оружие без приказа не выносить, об ответственности предупреждён. Ограниченный контракт на время обучения и на испытательный срок, вот сюда, видишь мелкий шрифт: «в особых случаях, оговоренных в §§ 21, 22, 24, 51 срок обучения/испытательный срок может быть сокращён/продлён», что это значит? – ну, могут раньше срока кинуть в Зону затыкать дыру, если там буча возникнет, - в прежние годы пару раз такое случалось у армейцев, когда всех, кто был под ружьём – на передовую; а продлён – это если в Зоне образуется какая-то принципиально новая хрень...

Он получил небольшой аванс, пару полезных советов и время и точку сбора: завтра в семь ноль-ноль здесь, на этом самом месте.

Юра сказал, что будет как штык, и пошёл на автовокзал. Прямых автобусов на Отрыв не было, только через Чернигов – долго. Но, как тут же подсказали ему, от железнодорожной станции, вернее, от казино на привокзальной площади, на Отрыв ходит бесплатная маршрутка. Тоже через Чернигов, но без пробок и остановок. Полтора часа, и ты на месте. Юра нашёл маршрутку. Она отправлялась через пятнадцать минут, он сел – и его тут же, в салоне, лихо и прямолинейно попытались развести двое катал-малолеток. Юра молча показал татуировку на левом предплечье: голова дракона, прикусывающая голову волка. Это была эмблема его разведроты. Каталы ничего не поняли, но на всякий случай зауважали.

Дорога была гладкой, как скатерть. Машинка неслась еле слышно. Низкие тучи ничуть не портили пейзаж, и Юру вдруг пробрало такой неистовой надеждой, такой готовностью к счастью, что он испугался и усилием воли заморозил себя чуть не до кататонии. Он и так всё время с момента расставания себя морозил, но понемногу, как бы притормаживая, – а сейчас, что называется, вдавил до пола. В таком состоянии полной заморозки можно сидеть рядом с тропой, и духи пройдут мимо и тебя не увидят...

- Молодой человек! Приехали!

- Да-да... Спасибо. Задремал.

Он вышел и посмотрел на часы. Было ровно четыре. Пробрасывал дождь, и ветер дул какой-то слоёный: то сравнительно тёплый – в спину, то – вдруг, неожиданно, в лицо – ледяной. Погода была однозначно нелётная...

8.

Отрыв начинался лет десять назад как белорусская «игорная зона», созданная по примеру российских, но в обличие от последних – в правильной точке, в междуречье Днепра и Припяти, на тех местах, откуда после восемьдесят шестого года всех выселили, но где уже к двухтысячному уровень радиации снизился практически до фоновых значений; то есть вполне пригодные земли пустовали. Но и с этим проектом долго раскачивались, пока в ноль шестом не произошла Вторая катастрофа – и Зона вдруг в одночасье стала местом модным, легендарным, таинственным, сакральным; для кого-то поездка туда была не более чем сафари, а для кого-то – паломничеством. Разумеется, девятьсот девяносто девять из тысячи туристов законопослушно не пересекали обозначенных границ, довольствуясь наблюдением и аттракционами; остальных водили в буферном коридоре, показывая кладбища техники, заброшенные деревья да кучи костей – чудовищных мутантов и больных коров вперемешку...

Понятно, что как грибы выросли отели: от скромных туристических до вполне себе пятизвёздных – тех, что при казино. Всё как-то цеплялось одно за другое: экзотика, ощущение опасности и тайны, близость настоящего преступного мира, почти безопасного для посторонних, причастность к нелегальному обороту предметов неизвестного происхождения – возможно, инопланетных? Всё это будоражило кровь. Если на витринах сувенирных лавочек лежали имитации найденных в Зоне редчайших артефактов, то за углом из-под полы можно было купить и настоящий, обладающий какими-нибудь сверхъестественными свойствами: например, приносить удачу в игре. Немало умельцев, располагая всего лишь газовой горелкой, доставшимся от родителей советским копеечным хрустальным сервизом, набором солей и минеральных пигментов, книжкой «Цветное стекло – своими руками» или подшивкой журнала «Химия и жизнь» за семьдесят шестой, кажется, год – сделали себе состояния, и немалые состояния. Особенно ценились «чёрные глаза» с голубоватым отливом, переливающиеся «нити» и алая «аура». Впрочем, и настоящий артефакт тоже можно было купить – зная, понятное дело, явки и пароли...

Сейчас Отрыв принимал за раз где-то шестьдесят–восемьдесят тысяч туристов, к услугам которых были три десятка казино, более сотни залов игральных автоматов, два десятка варьете, сотни ресторанов и баров, всепогодный крытый парк для гуляний с тысячами певчих птиц на деревьях, ипподром, гоночная трасса, дельфинарий, пингвинарий, четыре парка аттракционов, причём один из них – крупнейший в восточной Европе... Юра понимал, что всё он не обойдёт, не успеет, поэтому рассчитывал больше на чутьё и на удачу. Он прошёлся по парку с аттракционам, стоявшему на самом берегу Днепра, справедливо полагая, что именно там должен бы базироваться маленький гидросамолётик для катания, но ничего не увидел. Потом он почувствовал голод и наконец сообразил, что последний раз перекусил утром в автомобиле, когда они с Александром Антоновичем покидали стройку. Тогда они съели по бутерброду с копчёной сомятиной и выпили по бутылке пива – благо, с недавних пор вышло водителям вновь такое послабление.

Он наугад сунулся в ближайший ресторанчик, на котором было написано «Квітка кохання». Уже давно в негласном соревновании национальных кухонь украинская была признанным лидером, а Киев постепенно приобретал славу кулинарной Мекки восточной Европы – впрочем, надеясь в перспективе потягаться и с Парижем, и с Римом.

Этот ресторанчик был маленький, столиков на двенадцать в двух разнесённых зальчиках, - и, хотя время было межуточное, не пустовал. Юра пробрался в зал для некурящих (там было свободнее) и сел в уголке. В центре зала под потолком, держась за невидимую нить, медленно кружилась мавка с рыбьим хвостом.

- Чего изволите?

Официантка была томная, большая, с косой вокруг головы.

- На ваше усмотрение, - сказал Юра. – Нужно восстановить силы, но не обжираться, потому что ещё бегать и бегать.

- Поняла, - официантка улыбнулась и скрылась с поразительной для её габаритов лёгкостью. Может, на ней надувные накладки, неуверенно подумал Юра, а сама она гимнастка?..

Юра восстановил силы маленьким стаканчиком самогона, полумиской подлинного киевского борща и бараниной с черносливом. Стоило это по среднерусским меркам сущие копейки; впрочем, Юра знал, что это особенность Отрыва, здесь всё продаётся едва ли не ниже себестоимости – разницу доплачивают игорные заведения; а, скажем, крупно проигравшиеся могут по специальной «чёрной карточке» один день жить бесплатно и бесплатно питаться два дня.

Расплачиваясь, Юра поинтересовался у официантки, не знает ли она, где здесь катают по воздуху, и оказалось, что да, знает – надо пройти через крытый парк, потом немного вперёд и налево – там ипподром, а сразу за ипподромом – лётное поле.

Оставив добрые чаевые, Юра понёсся в указанном направлении. Шаблонно мыслишь, ругал он себя на бегу, с какой стати – вода? Здесь летать над сушей, здесь поплавки не нужны...

Хотя погода была не такая уж и лётная, у полосатого павильончика толпился народ. Слышны были моторы – на стоянке техники возились с ярко-жёлтой «моравой», а на полосу заходил незнакомый Юре самолёт, похожий на микроавтобус с прилепленным сверху крылом. Под навесами стояли ещё несколько машин, пёстрых, как тропические бабочки.

Сунувшись в несколько дверей, Юра наконец нашёл незанятого человека. Это был, понятное дело, охранник. Он пил чай.

- Здравствуйте, - сказал Юра. – Скажите, пожалуйста, у вас тут работает Алёна Кутур? Лётчица?

- Я их по именам не помню, - честно сказал охранник. – Новенькая, что ли?

- Да.

- А сейчас спрошу. Подождите здесь.

Он накрыл кружку сложенной газетой и вышел.

Через минуту вернулся.

- Через минуту начальник подойдёт, он всё знает. А вам до неё какое дело есть?

- Просто... Нет, дел нет. А увидеть надо. Плохо попрощались.

- А-а... Тогда конечно. Да вот он, и начальник.

Юра повернулся. Перед им стоял совсем низенький мужичок лет пятидесяти.

- Да, я. Здравствуйте...

- Здорово, коль не шутишь. Кутур, говоришь? Есть такая. И что?

- Меня Юра зовут, - сказал Юра. – Я... в общем, нам с ней нужно увидеться. Хотя бы пару слов...

- Это от тебя она сбежала?

- Сбежала? Когда?

- Не когда, а куда. Сюда. Из Дубны своей.

- Да она не сбегала. Работу предложили... я наоборот, я её ни за что бы не отпустил...

Мужичок пристально смотрел на него с полминуты, потом кивнул:

- Верю. Так кто ты ей?

- Хочу на ней жениться, - рубанул Юра.

- Тут уже тоже многие хотят, - сказал начальник. – Ой, да ладно, не бледней. Алёнка девка правильная, хоть и оторва.

- Я не бледнею, - сказал Юра.

Он хотел сказать, что бледнеет только от гнева, а не от страха там или от неожиданностей, но понял, что запутается в объяснениях.

- Так вы её позовёте?

- Выходной у неё сегодня, - сказал мужичок. – Завтра к одиннадцати приходи.

- Чёрт, - сказал Юра. – Завтра к семи мне надо быть в Гомеле. Убываю к месту службы. А позвонить ей можно?

- Можно.

Начальник достал телефон, полистал меню. Подождал.

- Не отвечает, - сказал он. – Спит, может быть.

- А я её могу найти?

- Не знаю. Она где-то комнату снимает, на пару с этой... дочкой Андановича... Дмитро, как её?..

- Альбина, - сказал охранник.

- Нет, не Альбина, ты путаешь.

- Тогда Алевтина.

- Вот это точно. Алевтина. Гимнастка, выступает в «Мистрале». Если её найдёшь – и всё объяснишь – и она тебе поверит...

- Может, вы мне Алёнкин телефон дадите?

- Извини. Всё-таки я тебя первый раз вижу.

- Да-да, я понимаю. Ну тогда, если я её вдруг не найду – предайте ей, что я номер не менял и что очень жду её звонка. Передадите? Юра. Рука и сердце. И полмира в придачу.

- Передам.

- Ой. Вы, пожалуйста, номер этот запишите, вдруг она аппарат потеряла... или потёрла...

Он продиктовал номер.

- Так я пойду. Алевтина, «Мистраль». Гимнастка. Буду искать.

- Или завтра в одиннадцать, - сказал начальник.

Юра развёл руками.

Отчего это она вдруг днём спит? – пришла к нему по дороге тревожная мысль. Но тут же и ушла.

«Мистраль» он нашёл быстро, по указателям. Это был большой лёгкий павильон, весь из огней, формой напоминающий (Юра посмеялся про себя) градирню. Впрочем, здесь, в Отрыве, довольно много построек были выполнены с намёком на злосчастную ЧАЭС. Эти бутафорские трубы над казино «Монолит», по которым в небо скользят кольца мертвенно-зелёного племени...

Сквозь ворота можно было видеть кусочек представления. Юра постоял пару минут и понял, что «Мистраль» - это цирк наподобие «Дю Солей», где нет отдельных номеров, разделённых клоунами, а всё действие течёт непрерывно. И как тут искать отдельно взятую гимнастку?..

Он обошёл павильон сзади. Дверь служебного входа была закрыта. Юра увидел звонок и позвонил. Замок тут же щёлкнул. За дверью было полутемно. Двое в одинаковых костюмах – униформисты? – стояли и курили.

- Добрый вечер, - сказал Юра. – Как бы мне увидеть Алевтину, гимнастку?

- А! – сказал один. – Налево и ещё раз налево – вторая дверь.

- Спасибо, - кивнул Юра.

Его, конечно, приняли за кого-то другого, и этим следовало пользоваться.

Итак, налево. Коридорчик загромождали какие-то ящики и коробки – местами оставляя такой проход, что протиснуться можно было только боком. И ещё раз налево, какой-то отнорочек, в торце его огородное пугало на велосипедном колесе, а по сторонам две двери – одна напротив другой.

Какая из них? Будем считать, что левая.

Юра постучал, потом вошёл. Это была голая комнатка с зеркалом на стене и фиолетовой ширмой в углу. Из-за ширмы выглядывала кушетка, а на кушетке виднелись девичьи ноги в полосатых чулках.

- Алевтина? – негромко спросил Юра, не желая испугать – а вдруг спит?

- Нет, - сказали из-за ширмы. – Настоящее имя – Варфоломея. Названа в честь знаменательного события – поднятия шпаги над мостом бракосочетаний. А ты кто?

- Уже и не знаю, - сказал Юра.

- Мозги вскипели. Знакомо. Заходи, наливай, пей. Ах, да. Садись.

Ноги подтянулись, освобождая Юре кусочек кушетки. Он осторожно подошёл, заглянул за ширму. Неестественно чёрная растрёпанная девушка в фиолетовом трико полулежала-полусидела, закинув голову и показывая на что-то вверху указательным пальцем вытянутой левой руки. Юра сел.

- Вообще-то я ищу Алёну, - сообщил он.

- Благородное дело, - не отрываясь от созерцания чего-то невидимого, сказала рыжая. – Обязательно зачтётся.

- Ты ведь с нею живёшь?

- Смотря в каком смысле. Мы делим время, но не ложе. Я днём, она ночью.

- А где она сейчас?

- Кто?

- Алёнка.

- Алёнка? Ах, эта... У неё секреты. У неё тайные встречи. Свечи и плащи. А ты кто?

- Юра.

- О, Юра... Это всё объясняет. Юрский период обязательно проходит, когда кончаются динозавры. У тебя ещё остались динозавры?

- Да, только очень маленькие.

- Большие мешают... - девушка наконец посмотрела на Юру. – Большие – они самодовольные. А ты нет. Почему?

- Трудно сказать...

Дверь приоткрылась, заглянул человек, раскрашенный напополам: верх лица красный, низ чёрный, правая рука красная, левая чёрная. Трико на нём было зеркальным, как ртуть.

- Приехали?

- Да, но...

- Ну, вы её отвезёте?

- Я адреса не знаю.

- Как?

- Ну... так вышло.

- А вы вообще кто?

- Юра. Шихметов. Я друг её соседки по квартире.

- Алёнки?

- Да.

- А как же вы адреса не знаете?

- Я только что приехал.

- Понятно. Чёрт, я тоже не знаю, а Альку сейчас не раскачаешь...

- Что с ней?

- Мимо батута пришла. Копчик вдребезги, ну и не только, я так думаю.

- И не в больницу?

- А зачем? Вкололи «зорьку»...

- Что вкололи?

- «Пионерскую зорьку»... А, вы же только приехали. Ну, это из Зоны выносят такую штуку – дум-мумиё называется. В смеси со «спиралью» получается «зорька». Человек ничего не соображает, но заодно ничего не чувствует. И за день-два все кости срастаются. Алька к утру уже будет в порядке... да, но как бы её домой-то отвезти? Вы точно адрес не знаете?

- Точно. А у вас здесь никаких данных нет, ничего не записано?

- Да есть, по идее, всё. Только в сейфе. Ключ у директора, директор в Минске, приедет завтра. И как назло, никто у девчонок в гостях не был – да они недавно эту хатку сняли, недели две всего... Слушайте, Юра. А попробуйте Алёну найти. Она часто играет на бильярде в «Катманду», это от главного входа прямо, прямо и прямо, никуда не сворачивая – ну, минут десять ходьбы. Попробуйте? Я с Алькой пока посижу...

- Хорошо, - сказал Юра. – Только если я Алёну не найду, мне и возвращаться не будет смысла.

- Ну, в общем, да. Холера... Ладно, мы тут Альку как-нибудь пристроим. Холодно будет ночью... эх, прорвёмся! Первый раз живём, что ли?

9.

По дороге Юру затрясло. Он понял вдруг, что ни за что, ни под каким видом не встретит сегодня Алёнку, что обстоятельства всё время будут складываться так, что они с ней будут вращаться по разным орбитам, не пересекаясь и не сталкиваясь. Просто сегодня такая ночь. Нет смысла ломить наперекор судьбе. Может быть, наоборот: имеет смысл попытаться обмануть судьбу: сделать вид, что ты никого не ищешь, сесть под деревом и терпеливо ждать – или даже запустить приманку?.. Он шёл и думал над этим, потому что иначе было бы совсем невмоготу. Он зря приехал. Ничего не получится. Всё напрасно. Не сегодня. Надо ждать. Ты в засаде. Кто сколько ждёт в засаде, потом столько живёт в раю.

Бар-бильярдная «Катманду» располагалась в полуподземелье – под как бы приподнявшейся бетонной плитой. Найти его можно было только благодаря огромной переливающейся всеми цветами мандале.

Внизу было душновато и – очевидно, для антуража – накурено благовониями. На Юрин вкус, с этим они переборщили.

За всеми шестью столами шла игра, азартный треск шаров метался под потолком, публика иногда сдержанно аплодировала. Алёны видно не было. Юра подошёл к стойке, взял лимонной водки и тарталетки с ветчиной и сыром. Спросил бармена про Алёну. Да, она заходит сюда, играет, хорошо играет, её уже знают. Но сегодня ещё не появлялась. Может, позже.

Юра с полчаса смотрел, как играют. Сам он игру любил, но недавний опыт общения с Юсуфом намекал, что следует проявлять осторожность. Тем более что начинал учиться он неправильно: на базе в Дербенте имелся один стол, весь в горбах, шары набирались из разных комплектов, и надтреснутые не выбрасывали. Тут хорошему не научишься, тут только дурному научишься...

Времени было уже половина десятого. Юра положил себе выехать в четыре утра; маршрутки на Гомель уходили каждый час днём и каждые два часа – ночью.

Юра оставил бармену записку для Алёны и вышел наружу. Стало основательно прохладнее, сыпал мелкий дождик. Из-за этого миллионы огней Отрыва слились в единое световое тело, невероятно сложную объёмную и, кажется, четырёхмерную фигуру – для описания её нельзя было создать формулу, её нельзя было нарисовать на листе бумаги, и для неё не было придумано слов...

Людей, как ни странно, меньше не стало. На площади танцевали под маленький этнический оркестрик, ни одного инструмента Юра раньше и в глаза не видел. Рядом, распространяя тревожный запах керосина, четыре девушки в очень смелых нарядах устраивали огненное шоу, вращая вокруг себя множество клубков огня по сложным, невообразимым орбитам. А дальше – играли во что-то вроде хоккея, гоняя по асфальту яркий вспыхивающий от ударов мяч разноцветными флюоресцирующими клюшками...

Побродив около часа, Юра оказался перед огромной подковой – правда, открытым концом вниз, то есть обещающей быстрое разорение и полную утечку удачи. Однако оттуда доносилась приятная музыка и приятный голос, не сильно заглушаемые обычным в таких местах галдежом. Юра вошёл под подкову, здесь был полумрак, но столики и свободные места можно было рассмотреть. Юра присел, ему тут же подсунули меню. Он снова взял лимонной водки, чтобы не смешивать, и стал смотреть и слушать.

Пела девочка – под рояль, скрипку и флейту. Ансамбль располагался на освещённом возвышении, и Юре показалось, что там уместнее смотрелся бы ринг, нежели рояль. Однако вот же...

- Дождями лет, дождинками минут

Сентябрь осыпает день рожденья.

За окнами мелькают чьи-то тени,

Всё ближе, всё быстрее... Не войдут.

Им суждено остаться за окном,

А я не в силах сквозь стекло прорваться,

Но я кричу, я должен докричаться,

А тени мне в ответ: - Потом... потом...

Живи сейчас, а нас не береди,

Тебе ещё не время, право слово,

Когда окликнешь - повторимся снова,

Но большее забвенье впереди...

Прости, спешим: у нас сегодня дождь.

У нас и у тебя сегодня праздник.

И за окном меня бестенье дразнит,

В котором ничего не разберёшь.

Я стряхиваю капли сентября

И снова окунаюсь в день рожденья

Из мира, где меня былые тени

За то, что я - "сейчас", благодарят...

Вокруг захлопали, кто-то даже встал. Девочка раскланивалась. Юра сообразил, что смутно её помнит. Господи, подумал он, она же приезжала в часть в прошлом году, и как раз после её приезда случился прорыв со стороны Шеки сразу по нескольким перевалам, и нас бросили на помощь горным стрелкам, которых отрезали, и именно тогда штабную машину подорвали направленным фугасом, и Юре просто посекло мелкими осколками плечо, шею и затылок, а водителя и Витьку Панфилова, который никогда не любил ездить на переднем сиденье, а сейчас почему-то поехал, изодрало, как картечью, причём Витька ещё два часа жил... Как же её зовут? Имя почему-то напоминало кошачье. Чара? Нет, Чана. Чанита.

- За годом год - одно и то же:

Меняет даты календарь,

Морщины бороздя на коже;

И вновь с полуночи январь

Сменил декабрьскую слякоть,

Ледок на лужах подновив...

А мне - смеяться, пить и плакать.

И задыхаться от любви.

Ох, любо, братцы, как же любо

Смеяться было в эту ночь -

До синевы сжимая губы,

Которым говорить невмочь -

И, как в песок, в сухую глотку

Вгонять шампанского глотки

И не хмелеть. И ясно, чётко -

Чуть суше разве? - бьёт в виски.

Год начался таким паденьем,

Что ниже невозможно пасть,

И болью - до осатаненья,

И самоистязаньем - всласть.

Свеча тихонько оседает,

В блаженный погружаясь сон.

Благослови, зима седая,

Всех тех, кто не был освящён.

Бенгальским росчерком блестящим

Был перечёркнут старый год

И начался год настоящий...

О, скуки он не принесёт![1]

Да уж. Скуки точно не было.

Понимая, что ещё немного, и его прорвёт, и никакой силы воли не хватит, чтобы остановить и удержать раскручивающуюся пружину, Юра тихонечко пошёл к выходу. Но, наверное, опоздал.

Началось что-то вроде тихой истерики, не видимой никому постороннему. Такое с ним довольно часто случалось в юности, в основном от застенчивости, и принесло ему славу беспощадного бойца и не знающего страха идиота – прыгал с крыши на крышу через переулок, ходил по тонкой трубе, перекинутой через глубокий овраг и по гребню десятиметрового рассыпающегося брандмауэра, нарывался на поножовщину... Что-то внутри гнало его, и он не мог этому противостоять; о произошедшем потом помнил плохо, как о странных снах, и всегда вспоминал с мучительным стыдом, даже если ничего постыдного не совершал. Видимо, нехорошо было от самого факта утраты контроля. С возрастом это почти прошло и вот уже несколько лет не случалось...

Сейчас он обнаружил себя сидящим за деревянным столом, плотно окружённым людьми; было зверски накурено. Напротив сидела девица, вся в чёрном, с прямыми чёрными волосами, закрывающими пол-лица. Левая река его, как чужая, лежала ладонью вниз на столе, растопырив пальцы, а правая со скоростью швейной машинки вонзала в промежутки между пальцами нож. Рядом стояли шахматные часы. «Дзыннь!» - сказали они очень отчётливо; конёк упал. Юра высоко поднял нож. «Двести сорок, потом я сбился», - сказал кто-то за спиной. «Двести пятьдесят шесть», - сказал другой. Раздались аплодисменты. Юра сгрёб разбросанные по столу купюры.

- Спасибо, - сказал он девице. Та выглядела расстроенной. – Ну, извини. Долгие годы тренировок.

- Да ладно, - сказала та. – Рано или поздно – всегда проигрываешь.

- И не возразить, - согласился Юра. – Что будешь?

- «Шаровую молнию».

Юра подошёл к стойке.

- «Шаровую молнию» и пятьдесят лимонной, - сказал он.

- Никогда такого не видел, - сказал бармен.

- Это у меня от природы, - сказал Юра.

«Шаровая молния» здесь делалась с мескалем вместо водки, а ледяной шар в бокале в полутьме светился – наверное, там был какой-то съедобный флюоресцент.

Юра посмотрел на часы: два с минутами. Алёна пока не звонила.

- Не турбуйся, - сказала девица. – Обещала отвезти – отвезу.

- Звонка жду, - объяснил Юра.

- Не позвонит. Хотела бы – уже бы позвонила. Бабы – они простые.

- Разные бывают.

- Искусно притворяются.

- Это входит в меню.

- Убил. Смотри...

Она кивком подбородка указала направление. Юра скосил глаза. Через столик сидел офицер в форме межнациональных сил. Китель его был расстёгнут, галстук сполз набок, щека и подбородок багровели от помады. Девка, сидящая рядом с ним, одной рукой гладила его по ширинке, а другой что-то вытаскивала из внутреннего кармана кителя. Потом другая парочка хлопнулась за тот же столик, закрыв видимость.

- Так кто ты? – спросила соседка.

- Пока никто, - сказал Юра. – Завербовался в «Волкодава». Но что это – толком не знаю. Слушай, мне неловко, но я, кажется, забыл твоё имя.

- А я и не говорила. Тайва.

- Как?

- Тайва.

- Никогда не слышал такого имени.

- А больше таких и нету. Значит, ты подался в «синие», - сказала она. – Забавно. Ну, может, притащишь что-нибудь интересное.

- Говорят, нельзя.

- Конечно, нельзя. Поэтому все и тащат.

- А ты тут, вблизи Зоны, всё время?

- Нет. Просто бываю иногда. Всё время – тошно. А так, набегами – прикольно. Пошли, я тебе интересную вещь покажу.

Они прошли каким-то переулком, стены по обе стороны были совершенно глухие, потом оказались в густых зарослях, над которыми висели оранжевые и голубоватые светящиеся шары. Дальше была аллея, почти безлюдная. Тайва тащила Юру почти бегом. В тупике аллеи стояло то, что показалось Юре то ли неработающим фонтаном, то ли абстрактной скульптурой. Несколько тёмных плоскостей, вплетенных в сложную металлическую арматуру. Похоже было на то, что всё это сооружение висит над цилиндрическим постаментом, не касаясь его.

- Что это? – спросил Юра.

- Зеркало, - сказала Тайва. – Иногда оно показывает будущее. Не боишься?

- Нет, - сказал Юра.

- Тогда встань вот здесь и смотри вон туда, где три зеркала сходятся...

Юра встал, где показали, и пристально уставился в указанную точку.

- Подожди, когда они сольются, и тогда...

Голос Тайвы вдруг поплыл. А чёрные плоскости то ли завибрировали, то ли расплылись немного, то ли покрылись туманом. Заболел лоб – как бывает от ледяного ветра в лицо. Потом заболели глаза. Потом буквально на четверть секунды плоскости стели прозрачными – будто в темноте открылось неровное окно в другую темноту...

Юра увидел себя – кажется, в длинной старомодной шинели, такие носили белые офицеры в исторических фильмах, - с непокрытой головой и какой-то непонятной маленькой штучкой в поднесённой ко рту руке. Из-за его плеча выглядывало некрасивое женское лицо, обрамлённое дикой копной красных волос. Дальше за спиной угадывались другие люди, и Юре в первый момент показалось, что по большей части это дети. Нет, просто сжавшиеся от страха...

Виски сдавило с такой силой, что он отшатнулся. Окно пропало, теперь это снова была комбинация из плоскостей и рам.

- Что-то видел? – сквозь звон в голове донёсся голос Тайвы.

Юра помахал рукой, пошёл куда-то вбок, нашарил скамеечку, сел. Казалось, ещё чуть-чуть, и голова взорвётся.

- Что за... чёрт?.. – выдавил он из себя.

- Тебя так сильно отжало? – Пальцы девушки забегали по его вискам, темени, лбу, коснулись глаз. – Подожди, это очень быстро проходит... особенно если погладить...

- Не надо...

Он боялся, что станет хуже.

- Нет-нет, поверь, я знаю.

И правда – боль под прикосновениями исчезала тут же, таяла, как пена.

- Лучше?

- Вроде бы... - Юра сам дотронулся до лба, провёл руками по лицу. – Ничего себе шуточки. Что это было?

- Это значит, ты увидел, как исполнилось твоё самое сильное желание.

- Да? – Юра вспомнил картинку. Она с готовностью возникла перед глазами. – Ничего не понимаю. Никогда такого не желал.

- А что, можешь сказать?

- Ну... просто я сам, какая-то страшная тётка, кто-то ещё за моей спиной – гуськом. Всё. Что к чему...

- Значит, это твоё будущее заветное желание, - серьёзно сказала Тайва.

- А это что, на самом деле – или аттракцион такой?

- Это на самом деле. Дар сталкерского сообщества «Долг».

- То есть какой-то... э-э... артефакт?

- Ну, типа да.

- Но они же, говорят, дорогие, как сволочи. Что, никто не пытался украсть?

- Пытались. Он всё равно тут же сюда же и возвращается. А с теми, кто украл... ну, в общем, неприятности всякие... Удача уходит.

- А ты смотрела?

- А то как же.

- Ну и что?

- Ну... не знаю. Ищу вот теперь. Мне место одно показали... ладно, проехали. Идти можешь?

- Да вроде бы.

- Тогда пошли, а то время поджимает.

- А сколько же?..

Юра посмотрел на часы. Было четыре пятнадцать.

- Ничего себе! Это я...

- Тебя как приковало. Долго. И не смотри на меня так. Я пыталась тебя оттащить... Да всё путём, успеем мы в твой Гомель. Я короткую дорогу знаю.

- Какую короткую, там же...

- Увидишь.

[1] Стихи Ирины Андронати