Спирит-панк-опера "Бэздэзъ" том 2

31 декабря 919 года. Васильков.

Левша и Иванка вышли из маленькой кабины лифта и оказались в узком коридоре с оранжевыми светильниками. Миновав несколько поворотов в обитых персиковым бархатом стенах, они оказались перед зеркальной тайной дверью в покои Панны. Левша потянул за шнур звонка — как будто издалека пропела звонкая канарейка.

Иванка обняла Левшу за талию, положила голову ему на плечо и любовалась их отражением. Золотой свет расширителя покрывал обоих и грел изнутри. Неотразимая красота, чистая как праздничный хрусталь юность, ощущение непробиваемой алмазной неуязвимости, звонкий покой, прозрачная ясность и все это не химический обман, и не баловство воображения, а подлинное преображение.

Действие Расширителя похоже на золотые рельсы в пространстве и времени — совершенная надежность, уверенность и дружелюбное спокойствие. Если окружающая действительность идет своим чередом и не выказывает признаков опасности, то золотой человек будто бы путешествует первым классом. Расширитель укрощает сомнения. Чего сомневаться, когда золотым человеком движут лишь лучшие намерения, а все свои действия он легко и безошибочно просчитывает на десятки ходов вперед? Золотой человек не взвалит на себя неподъемной ноши, не пойдет слишком опасным путем, но и малые риски не покажутся ему слишком значительными. У золотого человека всегда есть время продумать маршрут, спокойно и заранее распутать вероятные узелки на нитях будущего, проложить от всякого препятствия разветвленную сеть отступных, объездных дорог. Из всех возможных будут выбраны лучшие решения, ни об одном из которых не придется жалеть, даже когда золотые лепестки временного совершенства все же опадут один за другим, потому что всякая оттепель заканчивается, а снаружи обыкновенно зябкая осень, или, того хуже, серая зима.

В конце концов, если до верхней палубы с бесконечным безмятежным утром, бумажными журавликами спокойных мыслей и доберутся невзгодные ветры, то лайнер превратится в поезд с сильным, как господь бог, локомотивом и вагоном — надежным и теплым, как каменный дом. И пусть снаружи ледяные метели и лютые люди с тупыми ножами бродят на ощупь, ведомые в темноте и стуже только глупыми и злыми намерениями — то снаружи, а внутри только мягко покачивает, только стакан со сладким чаем и лимоном приятно поскрипывает в мельхиоровом подстаканнике. И если на пути этого поезда в свете сверкающего встречным снегом прожектора попадется хоть сам лысый Мон с выщербленным обсидиановым мечом, то от удара, внутри только ложечка звякнет, обломки сокрушенного зла пронесутся за окном и немного сбитой золотой пыльцы упадет на плечи.

Сейчас план действий был простой — зайти к Полуторолицей Панне разведать обстановку и узнать, где друг Казимиров. Скорее всего, в исходнике. Сейчас он уже, наверное, знает о том, что его Яна выбралась из захоронения и бродит по окрестностям как приведение. На этот раз они вместе похоронят ее и закроют каменной плитой эту неизлечимо печальную историю. Да, Яна Лисовская продолжит идти за каждым из них, особенно за Казимировым, но по крайней мере не будет слоняться куклой по Приполью и пугать добрых и злых людей. Золотой человек по возможности обходит стороной неприятные дела, но дело долга должно быть выполнено, нельзя допустить, чтобы, когда золото сойдет, остались сожаления.

Всё это позже, а пока что станция “Полуторолицая Панна”. Зеркальная дверь щелкнула невидимым замком и дружелюбно распахнулась.

— О, мои маленькие, а я вас и не ждала сегодня. Чмок. Чмок. Заходите, мои хорошие. Ох какие вы! Как из света сделались, аж дух захватывает. Ох, батюшки, прямо голубиные ангелы с неба. Проходите. Как раз к ужину. И гости у нас глядите какие.

Панна ввела Левшу и Иванку в свою избыточно роскошную гостиную, на сорок слоев украшенную сотнями дорогих, ценных и бесполезных вещей… Левша и Иванка остановились и замерли.

На почетном месте справа от Панниного обеденного престола, сидел и внимательно глядел на вошедших Самозванец Дюк.

— Гости у нас, — сказала Панна, лукаво ломая голос.

После того как нехорошо вышло с гуляй-головой, такая встреча была едва ли не самым опасным, что только могло случиться. Левша мгновенно оценил обстановку, просчитал шаги до всех окон и дверей. Все пути отступления по всем тайным коридорам до самых темных недр Крематория промчались перед глазами, как киноленты на бешенной перемотке, но Левша остался на месте — если это ловушка, то спастись от матерых рыкарей ему никак не удастся. Прошла секунда — ничего не случилось, сзади не напали и из-за шторы не выскочили. Дюк ленивым и дружелюбным жестом позвал Левшу и Иванку.

За столом, по обыкновению накрытом как у маркиза людоеда из детской сказки, помимо Дюка сидели столовые подруги Панны: Ионовна и Томила, обе — несколько тучнее самой хозяйки, они были ей соратницами в застольях, собеседницами во всех рыбакитских сплетнях и перетолках под рюмочку наливки. Ионовна заведовала кухней Омута, а Томила — прачечной Крематория.

— Милые мои, наливайте чаю, угощайтесь. Всё хорошо, господин царевич нас не обидит. Пейте, кушайте, мои красивые. — Панна приказала, и Иоановна принялась ухаживать за гостями, энергично кряхтя и раскачивая своими преобильными телесами, она налила Левше и Иванке чаю, а Томила наложила в тарелки кусочки радужной белой рыбы под сливочным зо-зоем, пододвинула сдобу, варенье вишневое и абрикосовое.

Левша отпил чая. Свежий солоноватый кренделек, проведенный боком по варенью, даже вкуснее, чем кажется. Быстрого взгляда на самозванца поверх кружки сквозь чайный дымок было достаточно, чтобы понять, что он не прячет за пазухой зла, обеспокоен своими делами, а неожиданная встреча с золотыми людьми только вызвала в нем естественное любопытство.

Панна тем временем суетилась у стены, где висели афиши ближайших и недавно прошедших концертов в большом зале “Марта”. Зачем-то среди них висела неуместная карта Дельты. Причем держалась она плохо, в какой-то момент покосилась, и из-под нее показался кусок другой афиши с чьими-то черными волосами. Под золотым светом ничто не ускользает от внимания — что она там прячет?

— А мы так мило беседуем с царевичем, — приговаривала Панна. — И с господином гуляй-головой уже все в порядке. Верно? — обратилась Панна к Дюку.

— С господином гуляй-головой не все в порядке… — ответил лжецаревич.

Он как будто не закончил фразу, прервался и потер шею. Да-да, именно здесь поперек горла сидел у него плохо управляемый Горват со своими злобными выходками. Но все же сейчас наискосок от него сидел этот странный юноша со своей очаровательной спутницей. Буквально час назад, даже меньше, Панна умолила Дюка не мстить Левше за инцидент с Горватом, ведь злой гуляй-голова хотел обидеть мальчика ни за что. А мальчишка сам большой враг Сцилл, и именно он искалечил Холоса этим летом в столице. Хоть никто и не знает за что. Ладно. У Дюка и без того голова была занята, и он поклялся с рукой на погоне, что ни он, ни его люди не будут мстить за Горвата. Поклялся-то Дюк поклялся, но, естественно, он ожидал, что зловредный мальчишка в жизни никогда не встретится на его пути. Но вышло так, что Дюк и второго чая не успел допить, а в дверь покоев позвонили, Панна заохала, проверила, кто пришел, вернулась, быстро-быстро залепила зачем-то афишу с какой-то черноволосой певичкой, попавшейся под руку картой Дельты, затем только отворила дверь и ввела пред Дюковы очи эту парочку. Неловкости в их неуместной встрече было бы больше, но боже, эти двое были похожи на ангелов.

Дюк впервые видел золотых людей и был чуточку смущен их красотой и безмятежностью. Несколько часов назад чертов часовщик выглядел болезненным, взбудораженным и был похож на обиженного сироту. А теперь, поглядите-ка на него.. Сциллу покалечил, Горвата чуть не убил, и сидит чай пьет как ни в чем не бывало. Еще и светится. Впрочем, спутница Левши вызывала у Дюка куда больший интерес. Несколько часов назад при первой встрече она и так показалась ему весьма хорошенькой, но сейчас.. Дюк старался на нее не слишком заглядываться. Мало того что она обрела этот ангельский золотистый свет, так еще и как будто.. да не как будто, а точно, неисчислимо прибавила в каком-то драгоценном достоинстве. Несколько часов назад Дюк, встретив несколько ее лакричных взглядиков из-под накинутых ресниц, легко мог представить соседнюю клетку жизни, где в каком-то подсобном местечке он, намотав на кулак ее светлые волосы, таранит ее так, что у нее каблучки от пола отлетают.

Теперь же она и ее юный спутник похожи на картинку с атласной страницы новой дорогой книги, еще пахнущей красками небесной типографии. Оба исполнены такой чистоты, что нет желания касаться их даже грубым взглядом. Чудно. Чудно. Дюк сто раз слышал про волшебные расширители и золотых людей, но представить не мог, до чего же они удивительно красивы в жизни. Так же и с Проклятым Полем, пока не увидишь над Детским Морем его живой чернильно-синей туши — не поймешь по-настоящему, о чем столько разговоров.

Проклятое Поле. Не хотел Дюк вводить в свою игру еще одну неподвластную ему коварную силу. Да пришлось. Он долго петлял своим войском по внутреннему простору, нанося врагу чувствительные уколы. Он употреблял все свое искусство маневра и скорость, шел от победы к победе, громил неуклюжие и не очень стойкие отряды Сцилл, но беда в том, что врага становилось только больше, а его опыт и выносливость росли под обидными, но не смертельными ударами. В итоге неделю назад в стычке на Бродах свино-собаки Горвата понесли большие потери убитыми и ранеными, а это было самое любимое и быстрое оружие Дюка. Возможность обескровить противника до недееспособности, заклевать его до смерти, и без того таявшая, погасла окончательно. Требовалось менять тактику. Самым разумным было бы в пару ходов покинуть Внутренний простор и до поры оставить борьбу за ставрийскую корону.

Так бы Дюк и поступил наверняка, но тут пришло известие о том, что Сцилла женится на своей сирене в январе. Это означало, что если Дюк оставит свои притязания и позволит случиться ублюдочной свадьбе, то Холос ввиду отсутствия других охотников за короной получит царство по Праву Покорителя. Игра и закон признают новый царский род Сцилл, произойдет обряд панцарского коронования, и с того момента новый царь получит знаменные бумаги и государственные гарантии от любого посягательства на свой ставрийский трон и безопасность.

Так что выбор был прост: или признать поражение и отступить, или идти до конца, сорвать нечестивую воровскую свадьбу, разгромить магнатские отряды, найти себе невесту-сирену, призвать поместных отцов трех надежд, совершить обряд привития, после чего уведомить панцарскую власть о переходе короны к наследнику по Праву Привитка. Тогда корона, знаменные бумаги, панцарские гарантии, полное царское право и место в царской ложе при панцарском престоле достанутся Дюку и его наследникам на самых законных основаниях.

И у Дюка, и у Сциллы, помимо необходимости уничтожить соперника и жениться на сирене, имелось еще одно узкое место на пути к заветной короне — нужно было провести достойный обряд, который примут и светские, и духовные силы. Здесь Сцилла мог рассчитывать на свои деньги и связи, а Дюк — на свою славу. Он от всей души ненавидел Сцилл, и его солдатское сердце ломило от желания покарать паскудных магнатов за их богатство и безнаказанность.

"Был бы жив царь Ставрии, мы служили бы ему верой и правдой, но раз нет, а над остатками родной земли глумится жестокий хищник, то благое дело поднять упавшую корону, вернуть порядок на несчастные земли", — так кричал Горват на совете, когда принято было решение вернуться в Ставрию и бороться за корону. С Горватом соглашался и Ригард, но, положа руку на сердце, Дюк знал, что обоим война нужна больше, чем мир, оба искали скорее смерти, чем жизни. У Горвата от постоянного рыка и табачной водки уже начали происходить изменения в мозгу. Он стал мало управляем в бою и невыносим между схватками. Потерь в его отряде все больше, а толку от него, как от самого быстрого оружия полка, все меньше.

Теперь вот еще и сегодня, в решающий день всей компании, накануне главного боя, когда бойцам нужно было поесть и передохнуть, Горват устроил черт знает что, а по итогу лежит теперь в медицинском прицепе и бредит про какие-то шесть двадцать. Проблема в том, что не Горват поет своим голосом, а голос поет Горватом. Да, его яростное одухотворение порой приносит самые сокрушающие победы в самых безнадежных положениях. Но вот в последнем бою, когда Горвата вновь накрыло вдохновенным жаром, он поперек приказа бросился со своими свино-собаками поперек отступающих мирмиланцев, завяз в каком-то мелком ручейке с широкой топкой поймой, попал под сильный огонь, сорвал голоса всему своему эскадрону, насилу выбрался оглушенный и без семерых матерых братьев. Дюк был в тихой ярости, а Горват хоть бы что! Доволен собой и своими парнями, как обычно: "Все по реке прошло, все по руслу. Вася видел нашу кровь". Так что даже хорошо, что брат Горват выбыл из строя. Сегодня не до шуток, все на кону. Сегодня Дюк сам поведет свино-собак в бой, сегодня на сцене понадобится первый голос, все его искусство и хладнокровие.

Этой ночью все решится — так или иначе. Так или иначе… Кажется, впервые эта мысль не нравилась Дюку. Всегда раньше он знал, что будет так! А не иначе. И уж особенно когда он сам поведет свинособак в атаку. Еще утром он чувствовал себя прекрасно, когда в штабной рубке ковчега вплывал в Васильков. Глядя поверх крыш на силуэт Крематория с косматым столбом дыма и на жуткую полосу Проклятого Поля, он ощущал вполне привычное приятное волнение от скорой решающей схватки. Даже когда у него на глазах отчаянный и бесстрашный Горват превратился в визжащее ничтожество, рвущее на себе бороду, Дюк не потерял ни толики привычной уверенности. Хотя… хотя чего греха таить, вся совокупность: происшествия с Горватом, нестихаемый шепот Проклятого Поля и сам болезненный дух всего окружения — сподвигли Дюка к ошибке. Кляста! Не надо было этого делать, но Дюк решил наведаться к провидице Крематория, чтобы испросить благословения на добрый пламень и намек на грядущий день, а точнее ночь. На Великом Просторе, дважды в тяжелых обстоятельствах, он посещал священные места и обращался к пророчицам. Одна была прокаженная девица с детским голоском — она напиликала ему большую удачу, победы, костер, чужую корону; и запомнилась в основном едким запахом какой-то мази и гниющей плоти. Другая была молодой слепой красавицей, она попросила покормить ее с ложечки перловой кашкой с какими-то черными ягодками и рассказала, что Дюка ждут победы, чужая невеста и бесконечное путешествие на горящем корабле, которое будет длиться полсекундочки.

И на этот раз Дюк ожидал подобного расплывчатого и таинственного пророчества. Он сказал Панне о своем намерении повидаться с знаменитой печальной Воробушкой. Панна позвала свою подругу Томилу и велела проводить царевича в котельную. На медном лифте они спустились в роскошный просторный зал с двенадцатью дверьми: по количеству больших и малых зверей Бога, оттуда прошли коридорчиком и оказались в черной, пахнущей сырым углем и угарным дымом громадной котельной Крематория. Там напротив разинутой печной пасти с оранжевой горой непрожеванных бревен пела свою песню краматорская пророчица. Подождали немного, Воробушка допела и спустилась со своей площадки, чтобы попить воды и поесть приправленного сажей черного хлеба с солью. Томила подтолкнула Дюка, он подошел к пророчице и поклонился. Она, увидев его, как будто расцвела, Дюк увидел в ее неожиданно живых и милых глазах вполне себе женский интерес. Как следует разглядев красивого царевича, горбунья усмехнулась, криво и громко, чтобы пересилить гул и грохот котельной, сказала: "Сегодня вы все умрете. Но некоторые спасутся".

Вот тебе спасибо. Ни побед, ни короны, только скорая смерть, как глухая стенка поперек жизни.

Дюк никому, даже Ригарду не сказал, что накаркала Воробушка. Отмахнулся, усмехнулся улыбочкой горбуньи: "Ерунда, не ведьм надо слушать, а храбрость рыкарского сердца и Василисков задорный крик, он всегда гонит вперед и вверх, он раздирает упавших и никогда никому не велит остановиться. Сегодня лучший день для победы, достойной высшей похвалы старшего брата! Враг уже ликует, уже чует глоткой скорую выпивку победы и горячие бедра награды на ляжках. Но нынче ляжки врага будут быстры или холодны. Единственный способ одолеть сильнейшего противника — это дать ему попробовать на кончик штыка неминуемость успеха, чтоб голова у него закружилась от чувства безнаказанности и скорейшего торжества. Впервые Сцилла показал свою осторожную голову из безопасных мест, чтобы вблизи посмотреть свою победу. Прекрасно! Пусть сунет наглую свою морду еще поближе. Еще поближе! Этой ночью я лично проведу свино-собак в ставку противника. Язык муравьеда достанет из кислого меда поганого короля. Он умрет от разочарования и досады прежде, чем мой рык превратит его в холодную кашу. В ту же секунду злые чары рухнут, наемники почувствуют себя больше ненужными, и весь муравейник разбежится. Такое Мое пророчество. И будет Так!” — закончил Дюк читать свои, несколько приукрашенные Ригардом, слова.

Дюк закрыл черновик.

— Так все и будет. Так все и будет. Сегодня же.

Дюк допил чай одним глотком. Вокруг его стакана образовалось немного сора, пара масляных бумажек от пирожных, салфетки, зубочистка, он сгреб это вместе с приборами, стаканом и блюдцем в кучу, решительно двинул от себя, окинул сотрапезников быстрым веселым взглядом и сказал:

— Всё на семерку! — рассмеялся сам себе, надел фуражку набекрень, набросил на плечи китель, встал из-за стола и по гвардейскому обычаю не прощаясь ушел за Ригардом.