Спирит-панк-опера "Бэздэзъ" том 3

31.12.919

Седьмой час вечера.

Кадавр стоял под Дюком, как вкопанный, будто околел, только пар из ноздрей и мелкие судороги на шее выдавали в нем живое существо. В сером вечернем небе восходила полная луна — в новогоднюю ночь такую луну называют прощальной. Отряд Дюка стоял в прозрачной, как старая марля берёзовой роще тянувшейся тонкой полосой вдоль одноколейной железной дороги с ржавыми рельсами, заиндевелыми шпалами и сухой неряшливой полынной порослью пробивающейся сквозь гравий. За путями открывался вид на перекресток Хороводской и Салаирской дорог, церковь Демьяна Отступника, кирпичные цеха хрустального завода и небольшой рабочий поселок состоявший из маленьких частных домиков, кривых заборов, косых электрических столбов и трехэтажек с березками на крышах.

По левую руку от Дюка стоял Гелла, он задумчиво ссутулился в седле покуривал трубочку на тонкой длинной ножке, расчесывал гребнем свои длинные черные волосы, он настраивал себя к предстоящей схватке, разминал свою сильную, как матерая волчица меланхолию, кручинился о том, как наскучила ему глупая игра за чужую корону, грустил, что его преданность Дюку и верность долгу дожирают его молодость, в то время, как он мог бы посвятить себя совсем иному: например путешествиям по этому брошенному миру, добыче росы, и беседам о чудных полевых загадках в компании диковинных часовщиков и очаровательных сестриц. Но мысли о Кляста Полоне (Проклятое Поле на пелазгийском языке), хоть и имели в себе много досады, но срывались в мечтательность и не давали в душе необходимого оттенка печали. Тогда Гелла тронул память в недавнее прошлое, в служебную спаленку его последней мимолетной любовницы, миленькой подавальшицы Омута. Он и имени ее не запомнил, а может и не спросил. Так они понравились друг дружке, особенно он ей, что и не поговорили толком. Но это были приятные воспоминания, от которых в груди будто поднималось сдобное тесто, а нужны были воспоминания печальные, от которых душе жалко себя. Гелла провел память чуть вперед и увидел закрытую дверь в ванную, услышал громкий напористый шум воды, а сквозь него счастливую песенку, которую без голоса и слуха напевала его миленькая подносчица.

…на ракитовом соке лаванс

я не сыт, не одет и не пьянс

я с тобой ты со мной до утрас

титры фильма, последний сеанс…

Минуту назад на улице трубач сыграл “молнию”, и Гелла уже сидел одетый и собранный. Можно было зайти в душ и прижать на прощание мокрое голое тело к колючей шинели, но Гелла был опытным печальником и умел так заканчивать свои близкие и быстрые знакомства, так чтобы конец их оставался сломанным и острым чтобы при необходимости об него можно было пораниться. Гелла встал с кровати, поправил ремни портупеи, натянул перчатки и вышел не попрощавшись. Подойдя к коню он обернулся нашел на грязно розовой стене крематория небольшое окно с синей занавеской. В окне было пусто. По сердцу чиркнуло нужной холодной искрой. Отлично. Она не выглянула напоследок, мазала наверное перед зеркалом свое молоденькое лицо кремом, пела песенку и не видела, как он вскакивает в седло взмахнув черным подолом шинели, крутит под собой кадавра, дает разряд на стремена и с копытным перестуком по лбу ледяной мостовой уносится в зимний вечер. И именно сегодня, когда он действительно скорее всего сгинет какой-нибудь жестокой смертью, его последняя девица не посмотрела ему вслед. Что она вспомнит о нем когда пройдет сытость между ног? Завтра когда станет известно что все дюковцы перебиты, поднимет ли она рюмочку за упокой его души? Поднимет и что вспомнит? Как он натягивал штаны сидя на краю кровати и смолил свою трубочку на тонкой ножке? О эти нелепые мысли. Да не все ли равно, как запомнила его подавальщица с накладной мушкой и шрамом от кесарева рассекающего татурованную розу? Нет, не все равно. Что вообще может быть важней? Сам Господь Василиск смотрит на него глазами женщин. Гелла вздохнул, провел ладонью по волосам, спрятал гребень в нагрудный карман и ещё раз огладил волосы.

Дюк посмотрел на печальника он был готов, дайте ему противника и он утащит его на дно мировой печали.

По правую руку от Дюка сопел простуженным носом восемнадцатилетний крепыш Яхонт. К седлу юного подпевалы был приторочен клинок на полтора пуда. Яхонт отстегнул от него древнюю рукоять покрытую заговорной резьбой и эмалевыми цветами, достал из расскольной камеры патрон, потер его о синюю бархатную грудь, проверил расскольный курок — щелкает, вставил патрон обратно, поцеловал перекрестие и вернул рукоять на клинок. Яхонту впервые в жизни предстояло пойти в клинковую атаку, и он уже раз восемь проверил рукоять. Дюку не нравилась это неподобающая рыкорскому фатализму дотошность, впрочем Яхонт во всем был таков, он и пулеметную ленту в коробке проверял и поправлял по сто раз, это не помешало ему стать вторым после Горвата голосом в отряде и чемпионом на весенних пениях.

При Дюковом седле тоже ждал своего грозного мига меч “Свисторез”. Для Дюка этот клинковый навал станет седьмым.. и последним. Весьма вероятно последним.

Дюк обернулся и посмотрел на звено свинособак. На остатки звена. Все семеро чудо-витязей прошедших Соловар и Рыкотиаду стояли в ряд, сапог к сапогу на таких же как у Дюка неподвижных кадаврах. С Великого Простора их возвращалось тридцать четыре, но два месяца боев и вот все что осталось от золотой сотни. Да еще повредившийся умом Горват, неизвестно будет ли он еще годен к боевому делу.

Семеро закутались в бурки и хмуро глядели перед собой. Вожак завел их в недоброе место, к самому краю Кляста Полона. Стволы тонких молодых берез вокруг хрипят, как больные дети, снег острый как металлическая стружка, ветер пахнет приемным покоем госпиталя. Ночная тьма вокруг ясная и прозрачная, все видно будто днем, только как будто сквозь поцарапанное синее стекло. Будь это сон было бы ничего, но это явь и всем от этого не по себе.

Только их проводник Скрипка в диковинном шлеме похожем одновременно на ритуальную маску и почтовый ящик пребывал в приподнятом расположении духа. Ему-то все вокруг было привычно. Прибрежные глубины Проклятого Поля опытному проводнику нипочем, это как хорошему гонщику мчаться по хорошей дороге, не более чем прогулка с небольшим риском.

Со стороны Хоровод с минуты на минуту должна была появиться колонна Сцилл. За дорогой и за длинным озером в Черном Лесу, вершины которого были хорошо-хорошо видны отсюда, ждали сигнала к атаке Грушин и его егеря. План был простой и дезкий — ударить из неожиданного хронотопа и порозить врага в самую голову. В хитрую одноглазую голову. Скоро все решится, этот бой не будет долгим. Нужно было настроиться как следует, но Дюк не мог собраться с мыслями, он чувствовал себя в странном полусне, наполненном призраками минувшего. Дюк никогда прежде не жил воспоминаниями и сердце его не искало в прошлом. Всегда только шум будущего манил его и только настоящее давало пищу уму. Но с тех пор как он оказался в опасной близости Кляста Полона ему будто свернули голову задом наперед, он больше не слышал гула грядущего и впереди стояла затылочная тишина. Зато минувшее разворачивалось перед ним во всей красе. Всякая мысль цеплялась за цепкие крючки воспоминаний и тянула за собой старые сети с ненужным и трогательным хламом, неразборчивыми образами, наводящими тоску ароматами и скребущими по сердцу звуками. Кажется, все это к скорой смерти.

Дюк нащупал за пазухой ампулу с ядом. Если будут оставаться силы, то он предпочел бы убить себя прощальным рыком, способ пускай болезненный и не быстрый, зато как говорят рыкарские “Путеводители” возносящий прямиком на свадебный пир Василиска, минуя мытарства и другие коварные посмертные испытания. Редкий рыкарь осилит прощальный рев, но Дюку наверняка хватит голосовой силы, чтобы разорвать себя насмерть.

На Великом Просторе его заклятые враги были ему и лучшими друзьями. Что говорить, если его свирепый противник Нейола, попадись Дюк ему в плен, кормил бы его молоком жены и подкладывал бы дочь на ночь. Что поделаешь — дикие Просторские нравы. Но раз уж тебе достался достойный противник, то “возлюби своего врага”, как учил братец Василиск. Хороший враг это единомышленник в военном искусстве, с ним беседуют железом и ударами рыкарских звеньев. Хорошие враги на Великом Просторе братья по скрещенному оружию, любовники начинающие друг друга свинцом, как девиц мужским соком. Дюк хорошо знал боль, он тысячу раз был ранен и уважал хруст собственной плоти под ударами свинца, рыка и стали. Как будто бы красные руки войны приправляли его ароматным металлом, пряной болью, украшали шрамами, делали его ещё отчаяннее, крепче и вкуснее, для подачи на свадебный стол братцу Василиску.

Но Сциллы — это противник не по Великому Простору. Это ущербный и злой враг, у которого вместо старинных правил войны - свои правила, а вместо великодушия - обида и затейливая живодерская жестокость. Говорят, что Сциллы заражены проклятым искусством Соло, и что они тайно приручили великана предателя. Бывший оратай, которого называют Косолапик и ведьма Соло по имени Гнашенька составляют вместе слитнораздельный тандем чудовищной силы, как говорят. Но вживую Косолапика и Гнашеньку разведка пока не замечала — так возможно это всего лишь обыкновенная для странного Приполья байка. Зато Дюк прекрасно знал, что Сциллы не оставляют пленнику шансов сохранить достоинство, к каждому попавшемуся в их холеные лапки они найдут подходец. Так бесславно сгинул его друг смельчак Трувар Несгедов. Дюк поморщился, стер воспоминание со лба как паутину, еще раз потрогал ампулу с ядом на груди, и проверил вздохом легкие — хватит ли силы в случае чего на прощальный рык? Хватит.

Скрипка подошел к Дюку, поднял маску на шлеме и сказал.

— Все неплохо, погода тихая, - потом обернулся к свино-собакам - Эй, парни, встряхнитесь, а ну, давайте-ка не морозьтесь, посмотрите друг на дружку, оглядитесь, нечего в одну точку пялиться. Вот так, головами потрясите, плечами поводите. Вот так молодцы! – прокричал он голосом гимнастического учителя и прошел мимо строя, отщипывая каждому жевательной смолы от разноцветного кома размером в половину кулака. Кому-то достался белый кусочек, кому-то бирюзовый, кому-то оранжевый.

Дюк получил темно-красный. Он зажевал угощение, во рту растекся сильный, очень знакомый барбарисовый вкус, запустивший в задумчивой памяти цветное представление с картинами горящей станции, запахом огнеметной смеси и наваристых щей не дне тарелки, с бронзовой спиной бэра на капоте пилигрима, размытым образом его жены и маленького сына, жарой, синим небом, черным дымом, мягким хрустом хвойных игл на скрипучих половицах веранды, зубами намертво сцепленными барбарисовой конфетой, танцующей мухой на губах покойника, гордыми глазами Аллегро, тяжестью красивого коловрата в детской руке и обгоревшим стонущим телом Ригарда в стороне от полыхающего “Хорона”. Дюк выдохнул голубым паром и вдохнул морозного воздуху. Скоро, скоро все решится.

– Идут. Идут.

Послышался голос Ермолова, стоявшего крайним со стороны Хоровод. Все посмотрели направо и увидели как в полусотне шагов из-за здания котельной вышли два всадника на невысоких кониках захрайской породы. Оба были неспокойны, как мухи, они крутили головами во все стороны, то привставали в стременах, то садились сгорбившись колесом. Это были разведчики мермеланцев. Гул колонны уже был слышен с севера. Разведчики шли вдоль слепой рощи и пристально всматривались в ее тень беспокойными и мутными от Рогервайнера глазами.

— Парни, спокойно. Стойте как стоите. Они нас не видят! — крикнул Скрипка, так громко, что несколько ворон поднялись с верхушек берез и улетели.

Разведчики вздрогнули и проводили птиц взглядом. Дюковцев они не слышали и не видели, хотя их беспокойные глаза вернулись с темнеющего неба на полосатую стену рощи и ползали в сумерках, по серебристым стволам берёз, по кадаврам и по фигурам рыкарей. Они даже как будто встречались с ними взглядами, но только ежились от недоброго блеска в сумерках. Когда то они с мермеланцами плечом к плечу рубились на Великом Просторе - шкуры продажные. Разведчики подняли воротники, думая, что это с рощи сквозит таким холодным презрением, пригубили из фляжек Рассекателя поежились, растирая усы рукавами, задвигались быстро как герои немых комедий и уехали дальше.

Вскоре на Хороводскую дорогу вышла колонна Сцилл: грузовики с пехотой, броневики, заправщик, орудийные тягачи, семь дюжин егерей на бакрайских полуторомерах и дванских тяжелоходах. Следом из-за леса показался ковчег Гекатос — цель всего безрассудного предприятия. Он плавно шел на безопасном отставании от главной колонны под защитой двух броневиков и трех десятков мермеланских рыкарей. Курсовое орудие Гекатоса было мощнее и дальнобойней на треть, броня намного крепче, но ход вдвое медленнее чем у Хорона. Также Гекатос носил на стальных плечах три башни со стодольными орудиями и две пулеметные мачты, третью ему срезал Хорон удачным выстрелом ещё в первом их бою под Стужевом. В ответ ковчег самозванца получил сквозную пробоину кормовой будки. С тех пор Хорон и Гекатос держались друг от друга подальше, выжидая для удара более верного случая.

Иначе, как на Хороне к такой крепкой цели было не подступиться, а подкрасться незаметно на стотонном стальном великане невозможно, видимо думали Сциллы, наверное чувствовали себя в полной безопасности и предвкушали скорую победу. Такую ли скорую? Сейчас злые глаза врага глядят на них из заколдованной рощи, как на добычу. Вдруг, на верхней палубе Гекаты открылся люк и из него поднялся невысокий человек в пальто песочного цвета и кажется, да нет.., наверняка, с повязкой на глазу. Дюк заволновался, поднялся и сел в седле. Вот он Сцилла! Достать его, задрать его одноглазую голову на пике и вся его продажная сила со стыдом разбредется по домам.

— Дюк, пора! Пейте по два глотка, не больше. Только по два не больше, — крикнул Скрипка и погрозил пальцем. Нужно было выпить некую кислотную дрянь, которая снимет с них морок прозрачной рощи, вернет телесную силу и непрозрачность.

– Давайте, братцы, по два глотка - скомандовал через плечо Дюк, достал из-за пазухи маленькую бутылочку “Салюта” весившую намного тяжелее чем могло показаться на вид. Он проследил, чтобы все товарищи свинособаки приняли полевое зелье, и сам скривившись, два раза отхлебнул из горького горлышка. Как будто два живых ядовитых червя скользкими шнурками юркнули между губ, переплетаясь и щекоча язык скользнули в глотку, оттуда горячими, как кипяток отростками резво расползлись в глаза, нос и уши, колючей ясностью распустились в черепе. Хотелось пить еще и еще.

— Хватит, хватит, дурни! Сплевывай лишнее, кусай и сплевывай - кричал Скрипка бегая среди рыкарей и лупя их по ногам. Он знал, что каждый выпьет сколько необходимо, а лишнее выйдет обратно. Но нечего добро переводить. Теперь Скрипка собирал немного опустевшие флаконы у рыкарей и посмеивался, глядя, как они терпели, крутили головами, трясли плечами, рычали и фыркали, то и дело нервными руками лезли в уши и глаза светящиеся в сумерках змеиной надеждой.

– Все, парни, удачной охоты! Дальше без меня, — крикнул Скрипка, пряча флаконы в сумку. Потом он неуклюже взабрался на кадавра и, пригибаясь от березовых плетей, быстро поехал в сторону Василькова.

— Счастливо, парни! Прощайте!