Спор

С наступлением осени район погружался в туман. Вернее, не в туман, а в дым костров, в дым тлеющей листвы и пожухлой травы. Из-за каждого забора тянулись серые, выбивающие слёзы, дымные щупальца. И запах… тот запах прогоревшего лета въедался в одежду и в волосы. Мы им дышали. И нам это нравилось.

Я разогнался на велосипеде, словно пытался вырваться из дымной пелены. Ехал на нём под горку, изо всех сил нажимая на педали. Затем, когда дорога пошла по прямой, я отпустил руль, привстал над сидушкой и вытянул руки, представляя, будто лечу. Лицо обдувал прохладный ветер. Под колесами хрустели тополиные листья.

— Здрасти! — крикнул я бабе Клаве, пролетев мимо неё.

— Осторожнее, расшибёшься! — прокричала она мне вслед и погрозила палкой, которой собрала кучку сухой травы у крыльца.

— А вот и нет! — крикнул я ей в ответ.

За лето я успел запомнить все ямки и выбоины дорог в нашем районе, наловчился объезжать их без рук и не глядя. Поэтому в дыму сентябрьских костров я мог нестись вперёд, раскинув руки будто крылья, слушая лишь ветер в ушах, без проблем объезжая препятствия.

Я мог так ехать и ехать, лететь и лететь сквозь режущий глаза дым, но подъезжая к повороту, из-за которого выехала повидавшая жизнь «пятёрка», пришлось взяться за руль и притормозить. В прошлом году один водитель влетел в шиферный забор на том повороте, снёс молодую грушу и затормозил как раз возле мангала, где жарили шашлыки и спокойно себе отдыхали Тимофеевы. Люди они оказались не злые, незваного гостя накормили шашлыком с пылу с жару и напоили ромашковым чаем в ожидании ГАИ. Позже вместо шиферного забора они натянули металлическую сетку-рабицу, однако простояла она недолго. Буквально через неделю или две её снёс очередной гонщик, который не смог вписаться в поворот. После с обеих сторон от поворота налепили своеобразные «лежачие» из цемента, а возле забора, на сей раз из профлиста зелёного цвета, поставили бетонные блоки. С тех пор гонять вроде бы перестали, как и врезаться в чужие заборы. Надолго ли?

Набирать скорость я начал после поворота. У гаражей завыли собаки. Я мог лишь надеяться, что не по мою душу. Чаще всего они не кидались, но когда им становилось скучно, могли рвануть следом, тогда приходилось крутить педали словно в последний раз. Если им удавалось добежать до меня, я закидывал ноги на руль, чтобы особо ушлая псина не смогла прихватить за ногу.

Я разогнался, дабы скорее уехать подальше от гаражей и от собак, обитающих там. На сей раз повезло, собаки не последовали за мной. Однако пару раз я всё же обернулся, убедился, что погони нет. А когда гаражи скрылись позади за деревьями и дымом, я совсем расслабился и вновь отпустил руль. Велосипед сам меня вёз.

Но далеко не увёз. Не успел я проехать и двадцати метров, как чуть не перелетел через руль. Кто-то выскочил передо мной на дорогу. Я едва успел среагировать, в последний момент схватился за руль и свернул к деревьям. Черканул педалью о берёзовую кору и сжал оба тормоза. Велосипед остановился, а я вместе с ним. Соскользнул с сидушки на раму, повалился на землю, ругаясь на того, с кем почти столкнулся.

Этот «кто-то» в серой толстовке с капюшоном, в таких же серых штанах, кажется, даже не заметил меня. Он шёл быстро-быстро, почти бежал, а через мгновение слился с дымом, будто его и не было.

Я отряхнулся от придорожной пыли, так сказать, отделался лёгким испугом. Поднял велосипед и вышел с ним на дорогу. Педаль очистил от кусочков коры и грязи и заметил, что слетела цепь. Пришлось немного повозиться и измазаться солидолом, но не беда. Я вновь запрыгнул на велосипед. Закрутились педали, зашумел в волосах ветер.

Сколько бы я ни заучивал все изъяны дорог, никто не застрахован от случайностей, от непредвиденных моментов. Интересно, кто это был? Наверное, призрак сентябрьских костров. Дымный дух или что-то вроде того.

Я проехал по Северной улице и свернул на вторую Восточную, с неё повернул на Южную и направился в сторону леса. Проехал мимо колонки и кучи песка, мимо размашистой ивы и турников. Казалось, я никуда конкретно не направлялся, просто крутил педали и ехал вперёд, влекомый течением асфальта. Тем не менее, как бы ни петляли, ни кружили улицы нашего маленького района, они всегда вели в одно место: в «Гелиос».

Гелиос — это место, куда стекались все местные ребята. Гелиос — это деревянная беседка, добротно сколоченная из досок старшими лет семь назад. Под её крышей можно было укрыться от дождя, за столом поиграть в карты, а на скамьях свободно размещалось по меньшей мере десять человек. Все называли беседку «Гелиос», потому что именно это слово кто-то из старших вырезал на столбе ножиком. Кстати, я даже никогда не задумывался о том, что оно означает и почему именно так назвали беседку, но что-то волшебное, магическое в этом слове точно присутствовало, а иначе как объяснить, почему оно объединяло всех нас.

В Гелиосе затевались самые жаркие споры, проходили напряжённые игры, рушилась дружба и находились новые товарищи, кому-то разбивали нос, а кто-то впервые влюблялся. Там рассказывались истории, рождались легенды и байки.

Я издали услышал голоса, заметил в дыму силуэты. Громче всех говорил Ларик, он размахивал руками, что-то рассказывая. Вокруг него собралась небольшая компания из пяти человек.

Я припарковал велосипед возле раскрашенных шин, вкопанных в землю, где лежали другие велосипеды. Пожал руку Борьке, соседу и лучшему другу, кивнул Аньке — девчонке с соседней улицы. С Ленкой, одноклассницей Ани, мы переглянулись и улыбнулись друг другу. Затем я поприветствовал Стаса и Андрея, оба были на два года старше меня и учились в центре города в гимназии. С ними я минувшим летом лазал по гаражам и убегал от собак (может, с тех пор собаки на меня зуб и точат), а ещё ловил головастиков у дамбы.

— Правда! — воскликнул Ларик. — И я могу доказать. Сейчас, сейчас…

Он полез в карман толстовки, а затем достал оттуда большущее красное яблоко.

— И что? — махнул рукой Стас. — Ты его мог взять где угодно, купить, например, или сорвать в чьём-то другом саду.

— Это в каком другом саду я мог сорвать такое яблоко, м? Ты видел, чтобы ещё где-то росли настолько же большие яблоки?

— Ну, значит, купил, — парировал Стас. — Яблоко — это не доказательство!

— А я говорю…

— Что тут у вас? — прервал я Ларика.

— Да вот, — сказал Борька, — Ларик пытается нам доказать, что залез к деду Макару во двор, сорвал с его яблони это яблоко, а затем выбрался со двора живым, ты можешь в это поверить?

— Ну-у-у, — протянул я, глядя попеременно то на Ларика, то на яблоко.

— Так я на спор, — сказал Ларик, — с другом брата поспорил, и вот, — он покрутил в пальцах зажигалку Zippo, щёлкнул крышкой, показался маленький огонёк пламени, — он проиграл мне эту крутую зажигалку.

Ларик улыбался.

— Так, а друг брата или сам брат могут подтвердить? — спросил Стас.

— Ну… они… это, — замямлил Ларик, — они уже уехали.

— Понятно всё с тобой, — усмехнулся Стас.

— Да я правда залез к нему во двор, правда!

Ларик почти сорвался на крик, его щёки покраснели, он стукнул кулаком по столу, но сразу об этом пожалел.

Два года назад его увидели убегающим от стаи гусей, голосящего и кричащего, заливающегося слезами. Над ним ещё долго смеялись, долго вспоминали тот случай. Посмеялись, да перестали. Но Ларик вбил себе в голову, что должен восстановить свою честь, славу и достоинство. Он не стал строить великие планы по собственной реабилитации, не принялся причинять направо и налево добродетели. Нет, совсем нет. Ларик решил придумывать небылицы, выдумывать истории совершенно нереалистичные, с которых все смеялись ещё сильнее, чем с той истории с гусями. Со временем за Лариком закрепилось звание самого большого сказочника района. При встрече его всегда спрашивали: «Что сегодня с тобой приключилось?». А он отвечал: «Не поверишь! Такое было! Сейчас расскажу…».

И он рассказывал. Ой, чего он только не рассказывал.

То он пробрался на закрытую зону, где старые поезда, скрутил из одного табличку и еле убежал от охранников. То прыгал с верёвкой с недостроенной высотки на горе. Ещё рассказывал о том, как ему мопед подарили, он на нём в деревне гонял, пока не попал в аварию, в которой ему повезло, даже колени не счесал, однако мопед переехала фура и от него осталась лишь куча металла, а так бы он его привез сюда и покатал бы каждого, честно-честно. В той же деревне, как он рассказывал, у его деда вместо собаки в будке живёт волк, самый настоящий волк, которого они нашли в лесу, привели домой и вырастили… а он такой огромный, страшный, вот каждый бы испугался, только не Ларик. Нет, не Ларик. То он… да, на самом деле много всего он говорил, рассказывал, все уже и не вспомнить. Вот только не верил ему никто, а его это очень сильно злило. Каждый раз после очередного рассказа люди закатывали глаза и говорили: «Ага, ага…». Ларик же, раздувая щёки, произносил: «А что, не верите? А может, поспорим?».

Ларик любил спорить со всеми, кто ему не верил. А не верил ему каждый, кто хоть немного его знал. Если и появлялся человек, не знакомый с Лариком, ему хватало пары минут, чтобы усомниться в правдивости рассказов. И тогда Ларик выдавал своё излюбленное…

«СПОРИМ?»

«Спорим, что не переплывёшь озеро. А я в том году переплыл. Спорим, спорим?»

«А спорим, что ты не смог бы проехать и десяти километров? Я видел, как ты уже на первом начинаешь задыхаться. Ха-ха. Тебе бы спортом заняться, что ли. А вот я до деревни ездил, а там 50 километров только в одну сторону, представляешь? Спорим, ты не проехал бы. Спорим, спорим?»

«Спорим, что ты не перепрыгнешь с этого гаража на тот?»

«Спорим, не раскачаешься до стука на лодочках?»

«Спорим, что ты с ней не познакомишься…»

«Спорим, спорим, спорим…»

Всерьёз Ларика давно перестали воспринимать, если его в принципе когда-то воспринимали всерьёз. Сперва посмеивались над ним, слушая очередную не выдуманную историю, а после и это наскучило. Ларика сторонились, избегали. Так почему теперь вокруг него собралась пусть небольшая, но всё же группа людей? Всё просто. Ларик прикоснулся к одной из тех тем, которую считали если не священной в умах районной ребятни, то очень важной, значимой и крайне серьёзной. Ни один другой, будь то парень или девчонка, не посмел бы беспочвенно, бездоказательно приписывать себе героическое свершение в одной из трёх главных легенд. Кроме, как выяснилось, Ларика. Ларик стоял перед нами и заявлял, что да, ему удалось, он смог, он выжил, он залез во двор к деду Макару и сорвал с дерева яблоко. Вот, вот же оно!

Чушь!

«Я серьёзно, а вы не верите!»

Наверное, в каждом районе, в каждом дворе ходили свои байки, свои истории и легенды — фольклор, будоражащий неокрепшие сознания детворы. Страшные истории, жуткие. Такие, после которых снятся кошмары, после которых так просто не заснуть.

На наш небольшой район частного сектора подобных историй набралось бы немало, задумай кто-то собрать их все вместе. Мы рассказывали их друг другу, собираясь в Гелиосе, затем пересказывали, добавляя новые и новые подробности, леденящие кровь детали. Кто-то рассказывал, что видел призрака, кто-то говорил об огромном мохнатом существе, обитающем в лесу. Одни рассказывали, что видели НЛО, у других по чердаку ночью кто-то ходил и стучал. Сейчас всех историй не вспомнить, оно и не столь важно. А важно другое — три истории, три легенды были правдой. Ужасающей правдой. Тёмной, обратной стороной с виду спокойного и тихого района.

Дед Макар.

Он застрелил свою жену. Из ружья. Давно это было. То ли с любовником застукал её, когда с завода вернулся, то ли перепил и в приступе белой горячки расправился с ней, тут версии расходятся. Однако факт остаётся фактом, жены не стало, а дед (тогда ещё совсем даже не дед) Макар отправился коротать срок. Вышел он постаревшим и озлобленным. Первым делом он вознамерился срубить яблоню во дворе, которую когда-то давно посадил вместе с женой. Он ударил по яблоне топором, ударил ещё и ещё, полетели щепки. Но затем почему-то он вдруг передумал и решил не рубить, опустились руки. А яблоня та ничего, не высохла после того, как её успели порубить, наоборот, на ней стали расти такие огромные яблоки, какие не растут ни на одном другом дереве, о котором заботятся, которое удобряют и оберегают. Однако яблоки те дед не собирал. И другим не позволял.

Однажды один из старших — Никита — всё-таки решился забраться к старику во двор. К тому времени дед Макар потерял зрение, на людях не показывался. Иногда можно было заметить в заросшем саду его силуэт, да тёмный жёлтый свет в его окне, говорящий о том, что старик всё ещё жив. Никита решил, что ходячая на костях кожа ничего ему не сделает, а яблоки, чертовки, так и манят, зовут к себе, краснея, наливаясь соком на ветвях. Он залез к старику во двор. Дошёл до яблони. Он даже успел сорвать одно из яблок, когда раздался грохот. Можно было подумать, что раздался гром, но на небе не было ни облачка. Взметнулись потревоженные голуби и воробьи. А Никита, с прострелянной солью задницей, едва успел сбежать со двора живым. С тех пор никто и никогда не пытался залезть во двор к деду Макару, никто не подходил к его яблоне и не срывал с неё яблок. Даже слепой он стрелял метко.

Ведьма с Северной улицы.

Сгорбленная, с тонкими острыми пальцами, впалыми потускневшими глазами. Она жила возле леса на углу Северной улицы в старом покосившемся доме. У дороги за низенькой оградой выращивала розы — красивые, тёмно-багровые. Однако мало кто посмел бы остановиться и разглядывать их, а тем более кто осмелился сорвать хоть один цветок? Никто. Только подойдёт кто-то к её дому, ведьма тут же появлялась по ту сторону окна, одёргивала штору, глядела страшными глазами, нашептывала проклятья.

Звали её Тамарой. За спиной называли Марой-Тамарой или просто ведьмой. Встретить её можно было у дома, где она проводила большую часть времени, ухаживая за цветами, либо на колонке, куда она ходила рано утром и поздно вечером за водой. Но встреча та не сулила ничего хорошего. Как-то раз мы играли с ребятами, пробегали мимо, я остановился, чтобы завязать шнурки, облокотился на ограду и не сразу понял, что произошло. Борька уставился на меня так, будто привидение увидел, задрожал весь. Однако, может, привидение не так бы напугало. Когда я перевёл взгляд, а увидел, что за окном стоит ведьма и прожигает меня своими ужасающими глазами. Я помню, как холодок побежал по спине, а затем я побежал. Следующие пару ночей мне снились кошмары, в них приходила ведьма.

Жила она одна. Когда-то была молодой, во что совершенно не верилось. Тем более не верилось, что она ходила в институт, общалась с людьми, мечтала и во что-то верила… а затем её бабка, которая была ведьмой, умирая, передала свои силы внучке. Говорят, бабка та долго помереть не могла, мучилась, страдала, сгнивая заживо. Ждала, когда к ней приедет внучка. И только после того, как ведьма смогла передать свои способности, черти забрали её, а гниющее тело испустило дух. Так Тамара, наверное, не по собственной воле связала себя с тёмными силами… так говорят, так говорили мы, сидя в Гелиосе, рассказывая друг другу эту историю.

Да, на самом деле много чего говорят люди. Им лишь бы поболтать. Например, говорили, что Тамара принесла в жертву собственного сына, которого много лет никто не видел. А ещё ведьма подкладывала соседям под дверь монеты, рассыпала пшено и разбрасывала куриные перья. Вбивала гвозди в деревья и заборы, повязывала нити, рассыпала могильную землю. На перекрёстках проводила жуткие ритуалы. Возле её дома в ночи слышались завывания, иногда видели тёмную сутулую фигуру с рогами, бродящую возле её дома. В общем, много чего говорили, рассказывали… но вот кошмары, которые меня мучали после того, как она посмотрела на меня, я запомнил. Я долго просыпался в крике, я не мог спать, я…

Тем не менее, пошёл слух, что ведьму можно-таки, скажем так, обезоружить… хотя бы на время. Достаточно прикрепить к ней булавку. Тогда она не сможет двигаться и не сможет насылать проклятья. Но кому бы хватило смелости подойти к ней? Кому хватило бы ума?

Хватило. Год тому назад мальчик по имени Максим с Восточной улицы, который жил там с бабушкой и овчаркой, решил поймать ведьму. Он достал булавку из бабушкиной коробки, где она хранила нитки с иголками. Вечером, когда ведьма отправилась за водой, Максим подстерег её, притаился в кустах. Он собирался застать её врасплох, выскочить и приколоть булавку. Однако, как он потом говорил, не мог сдвинуться, будто всё его тело перестало ему подчиняться. Он застыл, даже пальцем не мог пошевелить. А бабка, неспешно набрав воды, подошла к тем кустам, где притаился Максим. Она смотрела на него, смотрела и смеялась, смотрела и смеялась.

Он потом рассказывал, что ему показалось, будто прошла целая вечность. Ведьма словно держала его невидимой хваткой, копалась в его голове, насылая жуткие образы. Он даже… даже обмочился. А когда он снова смог управлять своим телом, побежал. И бежал, не оглядываясь, до самого дома.

Вскоре после того случая он вместе с бабушкой переехал. Куда, не знаю. Мы с ним больше не виделись и не общались. В его прежнем доме поселились сперва цыгане, а затем армяне.

После того, что нам рассказал Максим, ни у кого не возникло желания повторить его подвиг. Все мы сторонились ведьмы и обходили её дом стороной. А о том, чтобы прикрепить к ней булавку… ну, нет уж, спасибо. Я бы на такое не подписался ни за какие деньги. Ни за что.

Проклятый старый дом.

На чердаке того дома повесился молодой парень Сашка. Лет десять или пятнадцать назад. Пил, пил, а затем оторвал шнур от лампы, перекинул его через деревянную балку, да залез в петлю. Кто-то считает, что из-за неразделённой любви, кто-то… впрочем, какая уже разница. Сняли его только через несколько дней, когда соседи заметили, что он давно не показывается, а возле дома появился какой-то неприятный запах.

Семьи у него не было, как и друзей. Его называли странным, нелюдимым, отшельником. Вроде где-то работал, но где — кто его знает.

Он писал стихи и небольшие рассказы. Начал писать, по крайней мере, когда приглянулась ему соседская девчушка. Молодая, красивая, с такими длинными светлыми волосами. Приударил он за ней, цветы дарил. Вот только сдался он ей? Вскоре она другого нашла, а затем родила.

Тосковал Сашка, горевал. Стихи свои больные писал. Горе самогоном заливал. И вот чем дело кончилось.

Схоронили его соседи на том кладбище, что на поле за городом, там ещё рощица берёзовая, да речка видна. Красивый вид расстилался перед деревянным крестом, который установили на его могиле.

Покойся с миром.

Только мира Сашка не нашёл и покоя не обрёл. Через сорок дней вернулся домой. Первым его увидел Валера — мужик, что жил на соседней улице. Тем вечером проходил он мимо опустевшего дома. Заметил силуэт в окне, подошёл ближе. И увидел, как Сашка бродит себе по дому, места не находит. Валера перекрестился, да и побежал рассказывать всем, кто готов был слушать. Все решили, что Валера-то перепил, белочку погнал. Даже сам Валера усомнился в своём здравомыслии и зарекся пить, правда всего на пару дней, но все же.

Однако же в последующие дни и другие люди стали замечать в окне силуэт, сперва бледный в лучах закатного солнца, а затем более чёткий. В ночи доносились звуки из того дома.

Долго соседи смотрели за всем этим в ожидании, что кто-то, может, из дальних родственников решит вступить в наследство, приедет, вызовет священника, который поможет Сашке покинуть стены дома. Но никто так и не приехал. Дом стоял в запустении, а в стенах его бродил неприкаянный Сашка, тоскливо завывающий в ночи.

Что же, тогда местные жители, устав от замогильных ужасов, взяли, да и заколотили окна и двери, чтобы не видеть в сумерках и в ночи Сашку. И стало даже вроде как-то потише. На всякий случай обнесли забором тот участок. С глаз долой — из сердца вон. После зажили спокойнее, даже стали забывать, что в доме том творилось. Дом и дом, мало таких заброшенных по городу стоит?

И вот спустя много лет один из старших, наслушавшись историй о том доме, решил всем доказать, что нет ничего страшного в нём и это самый простой заброшенный дом, в котором главный ужас — это сгнившая крыша, готовая в любой момент завалиться. Без тени сомнения и страха в глазах, парень тот отправился доказать всем, что легенда о Сашке — это просто выдумка. Звали того старшего то ли Федя, то ли Петя… пусть будет Федя.

Он перемахнул через забор, подергал закрытую дверь, заглянул в заколоченное окно. Ничего интересного не увидел — пусто и тихо. Тогда он заметил приоткрытую дверку чердака. Как-то ему удалось забраться туда, и вот он оказался в доме. Он прислушался к звукам, но услышал лишь шум улицы. Никаких тебе жутких стонов, никаких шорохов.

Он побродил по чердаку, спустился вниз, походил по комнатам и уже собрался уходить, когда услышал что-то на чердаке. Федя подумал, что кто-то из его друзей решил поддержать и последовал за ним. Федя даже посмеялся, позвал товарища, поднялся обратно на чердак. Никого. Федя лишь пожал плечами да направился к дверке чердака. Он уже представлял, как расскажет всем, что на одну легенду стало меньше, как всё это ерунда и детские сказки. А тот, кто верил в привидения — просто глу…

Что-то коснулось его плеча. Затем он обнаружил себя в петле. Его шею стянул белый кабель, а под ногами дрожала иссохшая табуретка. Он ощутил холод, чьё-то присутствие за спиной. Услышал голос. И голос тот произнёс:

«К тебе Настенька ушла?»

Феде удалось вырваться из петли, табуретка глухо упала и потревожила чердачную пыль. Федя побежал, не оборачиваясь. Он добежал до двери чердака, толкнул дверь, которая чудом распахнулась. Свежий вечерний ветер подхватил Федю и…

Федя второпях выпал с чердака, сильно ударился о землю. Сломал два ребра и вывихнул руку. Но тут же подорвался и побежал. И бежал он дальше, чем видел.

Кто-то после такого решился подойти к тому дому и потревожить Сашку? Нет, конечно же нет. Никому и в голову бы не пришло… разве что Ларику. Он ведь у нас такой смелый. К деду Макару забрался, теперь, может, и в дом проклятый залезет, а там и ведьму поймает, что ему стоит?

— Лжец, — сказала Аня, указав пальцем, — обманщик. Вот ты кто.

Я заметил, как по лицу Ларика от шеи и до макушки растёкся красный цвет. Он тупо открывал и закрывал рот, собирая рассеянные мысли, чтобы ответить, ответить всем нам. Но в голову ничего умного не пришло, мысли не собрались, и он просто сказал:

— Нет.

— И для этого ты нас собрал? — сказал Андрей.

— Расходимся, — усмехнулся я.

А затем подошёл ближе к столу, взял с него яблоко и откусил кусок.

— А ничего так, — сказал я, — сладкое. Но, — я понюхал яблоко, — знаешь, не пахнет оно опасностью, приключением. Не пахнет, ха-ха, — я аж подавился, — дедом Макаром.

Ленка хихикнула.

Я протянул ей яблоко, она тоже откусила кусочек. Яблоко пошло дальше по рукам и от него вскоре ничего не осталось. Лишь огрызок, метким броском Андрея отправленный в кусты дёрна.

— Да ты вообще… ты… — пыхтел Ларик, глядя на меня.

— Что я?

Возможно, это от дыма заслезились глаза, но Ларик отвернулся, провёл рукавом по глазам, а затем сказал то, что все так долго ждали:

— Спорим.

— Ты о чём? — усмехнулся я.

— Спорим, что ты не сможешь залезть к деду Макару во двор и сорвать яблоко, как это сделал я? — он вытянул грудь, приподнял подбородок, такой уверенный стал, аж смешно.

— А я и спорить не буду и не полезу к нему во двор. Я что, похож на человека, которому жить надоело?

— Ага! — Ларик ткнул в мою сторону пальцем. — Я так и знал, знал. А я… я достал яблоко, хоть вы мне и не верите, — он подавился слюной, закашлял, — а я готов поспорить, что никто из вас ни на что подобное не способен, никто из вас, особенно ты, Влад, — сказал он, глядя мне в глаза, — не сможете взглянуть страху в глаза и развеять хотя бы одну из трёх легенд.

— Делать мне нечего.

— Не хочешь лезть во двор, хорошо, а как насчёт проклятого старого дома? — не унимался он.

— П-ф-ф, — выдохнул я, скрестив руки на груди.

— Спорим, что у тебя духа не хватит залезть в него? Я тебе не предлагаю к бабке идти и булавкой её приковать, нет, я же знаю, как ты её боишься…

— Как ты гусей? — парировал я.

Все засмеялись.

Ларик до краёв залился краской, того и гляди польётся через уши наружу. Он щёлкал зажигалкой, собирая мысли в кучу. Огонёк то появлялся, то исчезал. Он всё щёлкал ей и щёлкал. Дико раздражало.

— Да. Нет. Пошёл ты! Я тебе серьёзно говорю. Смотри, если ты залезешь в дом и, скажем, достанешь из него что-то, вынесешь к нам, то…

— То я заберу твою зажигалку?

Ларик перестал щёлкать, уставился на огонёк пламени.

— Я же её только… ладно, хрен с тобой, давай на зажигалку поспорим. А если я выиграю в споре, если ты испугаешься лезть в дом или если ничего из него не принесёшь, я заберу, — он осмотрел меня, затем заглянул через моё плечо и кивнул в ту сторону, где лежали велосипеды, — я заберу твой вел, согласен? — он протянул потную руку.

— Нет, — ответил я, — не согласен.

— Ага! — воскликнул он, щёлкнув зажигалкой. — Всё с тобой понятно!

— Да нет же, я готов с тобой поспорить, но спор выходит у нас неравноценный. Зажигалку на вел, серьёзно? Давай на что-то другое.

— Другое, — задумчиво произнёс Ларик, прикусив губу, — давай на картридж для Sega с Человеком-пауком?

Ларик так и стоял с протянутой рукой. И всё щёлкал-щелкал зажигалкой, которую я уже просто хотел забрать у него и выкинуть вслед за огрызком, чтобы посмотреть на его тупую физиономию.

Я не знаю, что двигало мной в тот момент. Но когда я посмотрел на всех собравшихся, когда встретился глазами с Леной, по телу пробежал импульс тока. В голове звучал навязчивый голос, мой собственный, который кричал: «Что ты делаешь? Не поддавайся на провокации. Не спорь. Не надо. Нет!». Но эти глаза… эти… Что я должен был делать? Я улыбнулся ей. Она улыбнулась мне. А затем я пожал руку Ларика.

— Спорим, — сказал я.

Он растянулся в самодовольной улыбке. Наконец, наконец-то с ним кто-то решил поспорить!

Он крепко сжал мою руку, но тут же одёрнул свою.

— Фу, что это?

— Солидол, — ответил я, усмехнувшись.

Я поднял велосипед, откатил его к дороге. Остальные последовали за мной.

Стас не без труда залез на свой старенький шоссейный велосипед, когда немного набрал скорость, к нему на раму запрыгнул Андрей. Анька с Ленкой тоже не отставали, крутили педали, ускоряясь.

Я ехал впереди всех, раскинув руки, хватая потоки ветра. Боря держался чуть позади меня, догоняя. Он тоже научился ездить без рук. И вот мы, как два гордых орла, летели навстречу судьбе. А позади нас бежал Ларик, стараясь не отставать.

Вскоре к нам присоединилось ещё несколько человек. Коля с Иркой ехали на велосипедах по Восточному переулку, они, не останавливаясь, примкнули к нашему клину. Миша, кативший под горку от девятиэтажек, продолжил свой дальнейший путь вместе с нами. Со стороны, наверное, мы напоминали байкерский клуб либо стаю грачей, что летят по серому тяжёлому небу на юг.

Мы мчали сквозь дым. Люди шарахались от нас. Собаки надрывали глотки из-за заборов. Новые костры зажигались то тут, то там. Из-за деревьев со стороны болот повеяло осенней прохладой. Вечерело.

Дом находился у самого леса. А лес тот будто бы всё подкрадывался и подкрадывался к дороге. Ближе, ближе. Он уже частично поглотил забор проклятого дома, нависал ветвями над замшелой шиферной крышей, стучал по ней ветвями, будто гость, решивший навестить Сашку. Навестить и забрать с собой. Увести его туда, где лучше, где можно наконец обрести покой.

Мы подъехали к дому и остановились у дороги. Вскоре добежал запыхавшийся Ларик, он ещё долго пытался надышаться, хватая ртом горький от дыма воздух.

— Ну, — наконец произнёс он, открывая и закрывая рот, словно рыбка, — ты готов?

— Готов.

По ту сторону покосившегося забора дремал заброшенный дом, обрамлённый осенним лесом. Мы побросали велосипеды рядом с дорогой за кустами, чтобы их не было видно, и направились к забору. Отодвинув дверь, которая держалась лишь чудом на ржавом гвозде, я полез первым. Остальные помедлили, но, когда за мной последовал Боря, и они, не скрывая тревоги, преодолели забор и оказались во дворике перед зловещим домом. Последним полез Ларик.

Десять человек топтались во дворе проклятого дома. Миша, парень, которого мы встретили по пути, подошёл ко мне и спросил: «А ты правда решил залезть в дом? Не боишься?». В это же время возле дома, заглядывая в окна, стояли Стас с Андреем и Боря. В доме что-то хрустнуло, затрещало. Ребята отошли от окон, прислушались. Мы все прислушались. И вроде даже перестали дышать.

— Не… нет, — ответил наконец я, громко сглотнув, — не боюсь.

— Да боится он, — хмыкнул Ларик, положил мне на плечо руку, — вон, весь побледнел и дрожит. Знаешь, что, Влад, — сказал он мне, — ты же можешь никуда не лезть, никто не осудит и все поймут. Я пойму. Давай ты мне просто отдашь картридж и забудем, хорошо? Мы же друзья.

— Да какие мы друзья? — я убрал его руку со своего плеча.

— Обидно, — он надул губы, а затем растянул их в противную наглую улыбку. — Ладно, тогда вперёд. Лезь в дом, как договаривались. Или всё же испугался? Ха-ха.

— Нет, — ответил я, покосившись на чёрную зияющую дыру под крышей, куда мне предстояло залезть, ведь только так можно было попасть в дом.

— Я бы на твоём месте не лез, — сказал Боря, покусывая губу, — ты же знаешь легенду и слышал… все мы слышали, что там кто-то есть… что-то есть.

— Ничего там нет, — сказал я, ещё не хватало заразиться тревожными мыслями, — наверное, кошка залезла.

— Ага, кошка, — хихикая произнёс Ларик, — как скажешь. Ха-ха.

— Да замолчи ты! — рявкнул я.

— Молчу-молчу.

Ларик изобразил жест, словно застёгивает рот на молнию.

— Тебе не страшно? — спросила Ленка.

— Да что вы все заладили… страшно-страшно. Нет, не страшно, — грубо ответил я. Помолчал немного. — Извини, — сказал я и подошёл к дому.

Она догнала меня, когда я руками схватился за деревянные доски, которыми заколотили окна.

— Что такое?

Она посмотрела на меня во все свои огромные глаза и неожиданно даже для самой себя поцеловала меня в щёку.

— На удачу.

На её щеках появился румянец, а мои аж загорелись, будто к ним прикоснулись закипевшим чайником.

Она отвела глаза и тут же убежала. А остальные ребята, собравшиеся рядом, как один произнесли: «У-у-у».

Стало спокойнее. Нет, я не боялся, правда. Однако после поцелуя, даже если во мне и пробуждался страх, а скорее тревога, то ничего от этого не осталось. Просто спокойствие. И тепло. И лёгкость. И…

И я полез.

Кто бы мог подумать, что в конце дня я полезу в проклятый старый дом, в котором обитает дух Сашки. Как получилось так, что я поддался на провокации Ларика и решил поспорить с ним? Я вцепился за доски заколоченного окна и поднялся выше, затем ещё выше, задаваясь вопросами о том, как меня затянуло в эту череду событий. Впрочем, вопросы меня отвлекали от мыслей о том, что могло меня ждать в той чёрной чердачной дыре.

Я без труда поднялся выше, зацепился за жестяной козырёк. Ногами встал на потрёпанный жизнью резной наличник, вернее, на то, что от него осталось. Затем я схватился за доску чердачного проёма. Сухие куски синей краски поцарапали ладонь. Пришлось немного приподняться, чтобы зацепиться второй рукой. Оставалось самое сложное — подтянуться. Не скажу, что я часто посещал турники, на которых утром и вечером можно было встретить Стаса с Андреем. Вот они без труда бы подтянулись. А я же едва не сорвался, когда попытался закинуть ногу на козырёк. Схватился за доски, вцепился ногтями, а ногами пытался отыскать наличник.

— Сейчас упадёт, — сказал кто-то внизу, кажется, Андрей.

— Слезай! — прокричал Ларик.

Ларик отхватил от Стаса подзатыльник.

— Не ори. А то сейчас соседи прибегут.

— Давай-давай, — подбадривал меня Боря.

Я отдышался и предпринял ещё одну попытку. В этот раз мне удалось закинуть ногу, и я подтянул тело выше, упёрся животом в металл, а руками схватился удобнее. Остался последний рывок, и я внутри. Ладони изодрал краской, в пальцы врезались занозы. Я нащупал деревянную перекладину под соломой и смог за неё зацепиться, следом уже без особого труда оказался внутри.

Тяжело дыша, обливался потом. Руки горели, ладони ныли, пальцы отказывались слушаться. Я оглядел тьму, густую тьму, окружившую меня, но до конца не мог поверить, что я уже в доме, что рядом со мной мог стоять призрак, наблюдая за незваным гостем. Я закрыл глаза и набрал полную грудь дымно-пыльного воздуха. Закашлял.

Я выглянул из чердака. Надо мной нависал беззубый фронтон, вроде усмехаясь. А над ним расстилалась тьма грядущей ночи. Мне вдруг показалось, будто вся ночная тьма выливается в мир из этого чердака, который не додумались заколотить. Будто все страхи и ужасы столь тёмных осенних ночей рождались здесь. Здесь, в этом страшном старом доме, где когда-то повесился Сашка. Это его не упокоенный дух изливал страдания на окружающий мир. А ветер будто услышал мои мысли и тоскливо завыл. Тогда мне стало жутко. Действительно жутко. Внутри что-то защемило. А по шее пошёл холодок.

Тем не менее тепло я тоже ощутил. Я коснулся исцарапанной рукой щёки, куда меня поцеловала Ленка. Затем увидел её. Чуть в стороне у забора. Она смотрела на меня. Все смотрели на меня. Все десять пар глаз наблюдали за мной. Ленка помахала мне, а я помахал ей, улыбнулся. Вряд ли она увидела мою улыбку в сгущающейся тьме.

— Эй, — крикнул мне Ларик, — ты чего встал? Не расслабляйся. Тебе ещё достать что-то нужно из дома, если Сашка позволит тебе бродить по своему дому, — он засмеялся, однако тут же получил ещё один подзатыльник от Стаса.

Раздались голоса. На миг мне показалось, что это говорит со мной Сашка — призрак проклятого дома. Сердце остановилось, однако тут же застучало вновь, но уже сильнее. Я прислушался, все прислушались. Голоса шли из-за забора, кто-то проходил мимо.

— Я же сказал тебе, чтобы не кричал. Нормальный, нет? — шикнул Стас на Ларика, когда голоса отошли подальше.

— Всё-всё, — Ларик почесал затылок, — я понял.

Стас снова замахнулся на Ларика.

— Да понял я! — пробурчал Ларик громким недовольным шёпотом. — Долго нам тут ещё стоять? Пусть он, — Ларик указал на меня, — притащит что-нибудь и уйдём уже отсюда. Или пусть слазит, меня это тоже устроит. Комары уже сожрали.

Стас прихлопнул комара на плече Ларика.

На улице включили фонари. Я же отвернулся от света и направился во тьму. В густую ужасающую тьму, которая определённо могла затянуть, как трясина. Затянуть и не выпустить, сомкнув на шее холодную петлю, противно скрипящую.

Первые минуты я ничего не видел. Шагал осторожно, слушая лишь собственные шаги. Внутри дома царила тишина. Лишь старое дерево поскрипывало от моих же шагов. Я прошёл совсем немного, но успел надышаться пыли. Я испугался собственного неожиданного чиха. Громкого, аж уши заложило. Я тут же стал слушать, не потревожил ли я сущность, обитающую в доме, не решил ли Сашка, что над ним издеваются, насмехаются, не притаился ли он рядом, готовый накинуть мне на шею петлю. Я ощущал присутствие, его присутствие. Мне казалось, что он стоит, наблюдает за мной. Совсем рядом, совсем близко. Сердце бешено колотилось. Я обернулся.

Никого.

Я огляделся вокруг, когда глаза совсем привыкли. Деревянные балки придерживали дырявую крышу, сквозь которую в дом проникал свет, тонкими бледными иглами протыкая мрак. Я не увидел ни петли, ни Сашки. Ничего. Никого. Солома хрустела под ногами. Тени попрятались по углам. Я слышал голоса своих друзей, знакомых… Ларика. Они ждали меня. Пусть я и блуждал по проклятому дому в одиночестве, одиноким я точно не был.

Я дошел до противоположной стены. Никаких звуков и жутких ужасов мне не встретилось на пути. Пахло сараем. Пахло сеном, пылью и дымом. Сперва мне показалось, что чердак бесконечен, что ему нет конца, что до противоположного края идти и идти. Однако он оказался меньше, чем чердак в моём доме, а ещё глаз не зацепился ни за что странное. Например, в моём доме на чердаке висели старые куртки, пальто, дедова шинель, что выглядело чуть более жутко, чем просто пустой чердак. Я выдохнул, а затем вдохнул, став немного более смелым.

Через дыру в полу можно было спуститься вниз. Я присел и заглянул внутрь. Тусклый свет проникал в дом изнутри, пробиваясь сквозь ставни заколоченных окон. Сразу под дырой стоял сервант, а рядом с ним перевернутая тумба. Я свесил ноги, затем развернулся, чтобы схватиться руками за край. Когда ногами нащупал сервант и стал на него, тот покачнулся и едва не перевернулся, но устоял, возможно, чудом. Затем я перестал держаться руками, присел и спустился с чердака на сервант, с него на тумбу. И вот я оказался на первом этаже в узком коридоре у входной двери.

Я отряхнулся от пыли расцарапанными руками. Из полутьмы на меня глядел сервант выбитыми дверями-глазницами. Под ногами хрустело стекло. Я подошёл к входной двери и коснулся ручки, подергал её, будто дверь могла открыться изнутри. По ту сторону я слышал голоса ребят, слышал, как они ходят вокруг дома. Стоило мне постучать в дверь. Их голоса притихли. Испугались?

Затем я направился в другую сторону, внутрь дома, в самый его центр. Я прошёл по коридору, обошёл тумбу и сервант. Отчего-то меня всё ещё преследовало чувство, будто за мной наблюдают, будто я не один. Вот только ничего пугающего на моём пути мне не встретилось, даже звука, даже странного звука, который мог зацепить мои нервы, словно корявые пальцы гитарные струны. Однако, проходя под дырой чердака, я не стал смотреть наверх. Мне показалось… нет, так со мной играло воображение, будто там кто-то есть, кто-то смотрел, глядел на меня. Я попытался отогнать эти мысли, старался думать о чём-нибудь хорошем. Например, о том, как перекосит Ларика, когда ему придётся отдать мне свою зажигалку. Или о том, как я стану героем в глазах всех местных ребят, как развею один из трёх легендарных мифов… и как Ленка снова поцелует меня. Я улыбался.

Протяжно застонали петли, когда я открыл дверь из коридора в комнату. На меня дохнуло дымом и подвальной сыростью. Я закашлял. Ребята крутились возле окон, заглядывая внутрь. Кто-то позвал меня, кажется, Андрей.

— Влад, ты там? Ты уже видел призрака?

— Что он там? — раздался голос Ларика. — Живой?

— Ничего не видно, — сказал Боря, а затем позвал меня.

Я пригнулся и подкрался к окну. Предательски скрипели под ногами половицы и шуршал разный мусор. Мне удалось подобраться к окну незамеченным. А затем я успел заметить ужас в их глазах, когда неожиданно выскочил перед ними. Андрея я прихватил за запястье. Он вскрикнул, вырываясь.

— Бу! Испугались? — сказал я, появившись из-под окна.

Мне стало так смешно, будто я не находился в тот момент в проклятом доме.

— Придурок! — сказал Андрей, потирая запястье.

— Да ладно тебе, пошутить нельзя что ли?

— Шутки эти твои… — пробурчал Андрей.

— Ты слышал? — Ларик изобразил испуганные глаза, нацепил маску страха. Он указывал пальцем куда-то за мою спину. — Кто это там за тобой? О, нет!

— П-ф-ф, — я лишь махнул рукой, — нашёл кого пугать.

— Нет, правда. Оглянись!

— Мы уже все? Закончили? Я выиграл спор и могу выбираться из дома? — я завалил его вопросами уставшим голосом.

— Эх, тебя не проведёшь, — сказал он. — И, нет, не закончили. Тебе нужно что-то принести…

— Что, например? — я огляделся. Вокруг лежал лишь мусор и хлам. Поднял осколок зелёного стекла, повертел его в руке. — Сойдёт?

— А там что? — он указал в сторону той стены, возле которой ржавел скелет пружинной кровати, растерявший половину пружин.

— Не знаю. Ничего. Мусор. Как и всё вокруг.

— Посмотри.

— Ладно, — вздохнул я, выронил зелёный осколок, — сейчас что-нибудь найду и полезу обратно.

Я уже представлял, как буду забираться на сервант, как затем буду спускаться из чердачного окна под восторженные крики друзей и недовольное бормотание Ларика. А под ногами проседали половицы. Я мог лишь надеяться, что не провалюсь под пол, где черви, крысы и жуки — настоящие ужасы проклятого дома.

Там же у стены стоял гниющий комод. Отслоившийся лак напоминал куски оторванной кожи. У меня никак не выходило гнать прочь мысли, вселяющие страх, дорисовывающие пространство дикими образами. Я старался думать о чём-нибудь другом, о ком-то другом, но стоило мельком бросить взгляд во тьму, в дальний угол, оплетённый паутиной, как начинало мерещиться всякое.

Кажется, я услышал чьи-то шаги. Совсем рядом. Близко. Нет, это не ребята, которые ждали меня снаружи, нет. Я услышал шаги внутри дома. Или показалось? Может, я просто слышал свои шаги, эхо собственных шагов? Не знаю. И знать не хотел. Нужно было поскорее что-нибудь найти и покинуть давящие стены проклятого дома.

Я подозревал, что ночью мне обязательно приснится кошмар, в нём я опять вернусь в этот дом. Буду бродить среди бесконечных стен в надежде отыскать дверь, но дом так просто не выпустит меня, нет.

Заскрипели остатки пружин, когда я присел на кровать. Я открыл комод. Среди стопки плесневелых газет и журналов я нашёл маленькую одноглазую куклу. Светлые волосы превратились в слипшуюся серую половую тряпку. Глаз смотрел в пустоту. Она улыбалась.

— Всё, — крикнул я ребятам, — нашёл кое-что. Я выхожу.

Стоило мне произнести эти слова, как вновь раздался непонятный шум. Шаги ли? Голос? Я прислушался. И вдруг что-то громко ударило, будто нечто тяжёлое уронили на пол, такой глухой звук. Я аж подскочил на месте, а сердце сорвалось вниз и врезалось в пятки. В горле застрял острый камень.

Лишь через целую вечность решился сделать шаг, а следом ещё один. Я будто бы снова учился ходить. Потной рукой я сжимал куклу, норовившую выскользнуть из пальцев, убежать. Ищи её потом.

И вот опять. Звук. Смех? По телу побежали мурашки. Нет, наверняка я всё придумал, наверняка мне показалось. Это ребята шумят за стенами, это они издавали все эти звуки. Ведь как иначе? Как могло быть иначе? Не Сашка ли, ей-богу. Или всё же…

— Ты слышал? — спросил кто-то за стенами. Стас. Это был Стас. Его голос.

— Да, слышал. Это Влад там шумит?

Нет, не я, не я.

Во рту пересохло. Я не мог им ответить. И ноги едва слушались. И руки. Вообще всё тело. А мне ведь ещё предстояло пройти через всю комнату, открыть дверь, пройти по коридору и залезть по серванту на чердак, а дальше… дальше… чёрт, как же далеко!

Для начала я попробовал сделать ещё пару шагов. Получилось. Неплохо.

Дверь. Я стоял перед дверью. А по ту сторону слышал голоса. Голоса и, кажется, музыку. Я прислонился ухом к шершавому дереву. Из-за двери определённо раздавалась музыка, такая тихая-тихая. И тянуло из-под неё сладковатым дымом, от которого чесалось горло. Я едва сдерживался, чтобы не раскашляться. Попятился. Старался не шуметь. Но предательские половицы дюже громко скрипели под ногами, хрустело битое стекло. А ещё я всё же раскашлялся. Сперва тихо в кулак, а затем громче, громче.

Здесь всегда была эта дверь? Дверь, за которой кто-то был… что-то. Я же не через неё пришёл. Та, которая вела в коридор, находилась в другом месте, у другой стены. Я судорожно пытался отыскать нужную дверь впотьмах. Всё поплыло перед глазами, закружилось. В груди сдавило. Наконец, я увидел ту дверь, через которую вошёл.

Может, побежать? Быстрее, быстрее к ней. Или попытаться выбить заколоченное окно изнутри, чтобы не лезть на чердак. Двинуть по доскам раз-другой. Но тело онемело, не слушалось. Мне хотелось завыть от собственного бессилия. А позади «неправильной» двери раздавались шаги. Шаги и музыка.

Мне бы развернуться и бежать что есть мочи до коридора, выбежать, залезть на чердак, а дальше вылететь из него, как птица, прямо на свободу, подальше отсюда. Скорее… скорее. Однако я, будто олень, на которого несутся огни фар, стоял и смотрел на странную дверь, которой не было, когда я вошёл. Её же правда не было, ведь так? Так? Или я просто её не увидел, не заметил? Или я просто всё придумал?

Я попятился. Споткнулся обо что-то. Упал. Вот теперь доски точно должны были сломаться, утащить меня в подвальную тьму, где твари, черти и плесень. А принялся искать, за что бы мне схватиться, чтобы не улететь вниз. И тут открылась дверь. В дверном проёме кто-то стоял.

Его силуэт с капюшоном на голове напоминал смерть. Я мог бы закричать, но в груди резко пропал весь воздух.

— Кто это? — раздался голос Ани со двора.

— Сашка. Это Сашка! — завопил Ларик.

Их крики доносились до меня приглушённо и звучали будто бы из-под воды. Я не мог понять, что они говорят. Всё происходящее напоминало сон. Быть может, я уже был в этом доме, блуждал среди затхлых стен, но давно оставил их. Быть может, я просто сплю. И мне нужно лишь проснуться. Говорят, что нужно ущипнуть себя, чтобы проснуться, но как это сделать, если я онемел, застыл и попросту перестал контролировать собственное тело. Даже, чёрт побери, закричать не получалось!

Силуэт сдвинулся. Он переступил через порог. Кажется, он не замечал меня, смотрел под ноги. А затем поднял голову и… дёрнулся… подпрыгнул на месте. Он что, испугался? Меня? Может ли смерть или призрак кого-то испугаться?

В руках он крутил… шнур, шнур от лампы? На нём он меня подвесит?

— Чёрт! — сказал силуэт. — Напугал. Ты что тут забыл, малой? — голос его показался мне знакомым, однако я решил прикинуться невидимкой.

Силуэт вытащил из ушей наушники, скрутил провод, спрятал в кармане. Направился ко мне.

Делать вид, что меня нет, не существует, не вышло. Силуэт… Сашка приблизился ко мне. Он видел меня, разговаривал со мной. Из его рта валил дым.

Я не сразу понял, что отполз к стене. Только когда спиной упёрся в неё, осознал, что отступать некуда. А Сашка тем временем говорил. Говорил и говорил. И приближался. Ближе, ближе, ближе. Под его ногами трещали доски, лицо его скрывала тень. Он кашлял, выкашливая дым, в котором тонул наш маленький район. Могут ли призраки кашлять? Сашка тянул ко мне руки, ухмыляясь.

Чужие крики, крики друзей, товарищей и Ларика доносились до меня будто сквозь воду, сквозь густую субстанцию, вроде как издалека, из другого мира. А я не мог им ничего ответить, я не мог закричать, не мог пошевелиться. Я даже не узнал собственный голос, который вдруг произнёс: «Не трогай меня!». Я закрывал лицо руками, словно это могло защитить меня от призрака. Я зажмурился, чтобы не видеть его и не впасть в безумие от его вида, от вида повешенного парня, который остался в мире живых, не обретя покой.

И вот он стоял надо мной. Я слышал его дыхание. Могут ли призраки дышать, особенно повешенные? И кашлять, ведь призрак снова раскашлялся.

— Ты дурак? — вдруг спросил он. — Вставай, чего разлёгся?

Это какая-то уловка? Что ему от меня нужно? Сашка навис надо мной тёмной тенью, хищной птицей. Я не видел его лица, лишь слышал голос, почему-то такой знакомый. Быть может, он приходил ко мне во сне. В тех снах, что напускала на меня ведьма.

— Уйди, — прошептал я, отмахнувшись. Зажмурился, чтобы не видеть его. Жаль, я не мог свернуть уши так, чтобы и не слышать. — Уйди, уйди, уйди.

Я всё ещё сжимал в руке куклу. Сильно, сильно, как если бы она приросла к ладони, к пальцам. Я замахнулся куклой на призрака, словно распятьем отгоняя его от себя, прогоняя его в тени, откуда он вышел, в адский дым, которым он дышал.

— Прочь! — прокричал я, набрав в грудь дымного воздуха, от которого в горле всё зачесалось.

— Влад! — прокричал в ответ моё имя призрак.

Он знал, как меня зовут. Он дышал, говорил, ходил… он довольно больно ударил меня костяшками пальцев прямо по лбу.

— Ай! — воскликнул я, схватившись за подбитый лоб.

— Успокоился? — спросил Сашка, скинув капюшон. — А то я могу ещё повторить?

— Нет, — ответил я, — не надо, я в порядке.

Он вновь протянул мне руку. Я схватился за неё, поднялся. Передо мной действительно стоял Сашка, вернее, Шурик. Соседский парень из старших, которого я уже давно не видел.

— Вернулся из армии? — спросил я его.

— Ага, — с улыбкой ответил он.

— И как там?

Он задумался немного.

— Проще, — ответил он.

— М-м-м, — промычал я в ответ.

— А ты как здесь…

Нас словно подсветили фонариком. Или включили фонари… ещё раз, только ближе. И вроде сильнее повеяло дымом, будто кто-то зажёг очередной костёр совсем рядом к нам, собрав целую кучу сухой листвы и веток. И дым обволакивал нас, как туман, пришедший с болот. Стало труднее дышать. Я закашлял. Защипало глаза. И голоса стихли. И мир будто остановился. Снова. Что-то странное творилось со временем этим долгим-долгим вечером.

— Вот чёрт! — сказал Шурик. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Он схватил меня за руку и потащил за собой. Я старался не отставать. А перед глазами разгорался огонь, жадно поглощая ту часть дома, из которой вышел Шурик, из той комнаты, которой не было, когда я вошёл в дом, которая появилась… просто появилась. Теперь из неё вырывались когти пламени, стараясь дотянуться до нас. Огонь обгладывал дом изнутри.

Сквозь треск горящего дерева я слышал голос Ларика, стучащий в голове: «А спорим, что ты не убежишь от огня? Спорим, что он тебя сожрёт? Спорим, спорим?»

Когда я только попал в дом, мне он показался гигантским. Бесконечный чёрный чердак, вытянутый в кишку коридор и широченная комната, где за углами поджидали плотоядные тени. Однако дверь в коридор слишком быстро закрылась за нами, оставив позади жар огня. Я снова вернулся во тьму. Ничего не было видно. Сашка, вернее, Шурик что-то кричал мне. Он указал на сервант и помог забраться на него. Сервант шатало из стороны в сторону, а может, это ноги ходили ходуном. Кое-как я схватился за край чердачной дыры. Осталось подтянуться и подняться. Шурик торопил меня. Сервант зашатался сильнее под ногами и вдруг с глухим ударом грохнул о пол. Казалось, затряслись даже стены, а пол едва не проломился.

Я руками цеплялся за пустоту, а ногами трепыхался в пространстве. Я старался подтянуться, но силы куда-то подевались. Я зацепился за деревянную перекладину, шершавую и широкую. Меня развернуло в сторону, и я не удержался, грохнулся прямо на сервант.

Захрустели кости, как сухое дерево. Сухое дерево, надо сказать, тоже захрустело. А огонь добрался до двери. Из-под неё повалил дым.

— Ты живой? — спросил меня Шурик.

— Не знаю, — простонал в ответ я, пытаясь собраться воедино.

Я надеялся, что ничего не сломал, однако всё тело болело и распадалось на части. Тем не менее разлеживаться мне не позволил Шурик. Он без труда поставил меня на ноги, прислонил меня к стене. А дальше попробовал поднять сервант. Не вышло.

— А ну помоги мне, — сказал он.

Я немного попыхтел рядом. Бесполезно. Сервант сросся с полом.

Тогда Шурик бросил это гиблое дело и подвинул тумбу, встал на неё и подпрыгнул, зацепившись за край чердака. Удержать у него не получилось, он лишь набрал полные кулаки соломы.

— Вот чёрт!

А дверь вовсю горела. Я кашлял от дыма, глаза жгло. Шурик предпринял ещё одну безрезультатную попытку подняться на чердак.

В голове кружилось, кружилось. Слёзы текли по щекам. Я пытался дышать, но воздух быстро заканчивался. Вместо него остался лишь дым. Только дым и огонь.

Держась стены, наощупь я добрался до заколоченной входной двери. Нащупал ручку и принялся дёргать её что есть сил, будто дверь могла так просто открыться. Я стучал по ней руками, ногами, кричал, звал друзей, чтобы они помогли нам, помогли открыть эту чёртову дверь.

«Спорим, огонь доберётся до тебя раньше, чем откроется дверь? Спорим, что ты сгоришь в проклятом старом доме и станешь призраком пепелища. Спорим?»

Ко мне присоединился Шурик. Он с разгона плечом врезался в дверь. Затем со всей силы ударил по ней ногой, затем ещё раз и ещё.

— Есть там кто? Нам нужна помощь! Ломайте доски, они старые, на ржавых гвоздях. Ломайте и…

Он зашёлся в кашле. Как и я.

Мы услышали возню по ту сторону двери, услышали, как ребята принялись колотить по доскам, кряхтели, выламывая их. А огонь подбирался всё ближе, ближе, ближе.

— Давай вместе, — сказал Шурик.

Мы разогнались и врезались плечами в дверь. Кажется, она немного отошла, сдвинулась на ржавых петлях, которые давным-давно не открывались. Хрустнули доски.

— Ещё раз. Давай.

Я из последних сил взял разбег и вместе с Шуриком влетел в дверь. Даже не влетел, а скорее повалился на неё. Всё болело. Казалось, что нет ни одной точки в теле, которая не ныла от боли и усталости. Однако огонь притуплял любые чувства. Он неумолимо приближался, пожирая проклятый дом, намереваясь сожрать нас вместе с ним.

— Не расслабляйся, — сказал Шурик. — Ещё раз. Ну, давай!

Мы разбежались насколько позволял огонь. Разбежались и ударили, вернее, ударились в дверь. Затем ещё раз. Когда огонь подпалил волосы и дотронулся до рук, мы снова двинули в дверь, но в этот раз дверь распахнулась. Доски оторвались, дверь ударила о деревянную стену и слетела с петель. А я, размахивая руками, грязный от сажи, полетел на холодную землю, как опалённый орёл, почти долетевший до солнца. Почти.

Надо мной суетилась Ленка, Боря, Ларик и все остальные. Я валялся на земле, пытаясь надышаться дымным воздухом. Смотрел на тёмное тяжёлое небо над нами. А из дверного проёма, где мы были минуту назад, вырвалось пламя в тщетной попытке прихватить нас за пятки.

Шурик — человек в сером спортивном костюме, с которым я чуть не столкнулся ранее днём, — поднял меня на ноги, будто я совсем ничего не весил. Может, так оно и было, и я похудел, подтаял на огне в половину своего веса.

— Надо уходить, — сказал он, — быстрее.

И все ребята побежали к проёму в заборе, а мы следом. Я едва волочил ноги, попросту не чувствовал их, как и в принципе всё тело. Мне помогли Ленка с Борей. Кое-как мне удалось пролезть в забор, на что я истратил самые-самые последние силы. Перед тем как покинуть территорию проклятого дома, я обернулся. Мне показалось… или нет, но среди огня в окне я увидел Сашку. Зол ли он был на нас или наоборот благодарен, что обрёл свободу… на всякий случай я махнул ему рукой. Сашка, кажется, помахал в ответ. И на душе стало спокойнее.

***

Из всех костров тем вечером лишь один горел ярче прочих. Вскоре к нему подоспели пожарные машины. Звуком сирен они пробудили тишину задремавшего частного сектора. Собрались местные жители на углу у колонки, молились, глядя на горящий заброшенный дом, как бы лес не загорелся, как бы пламя не перекинулось на их дома. Пожарные справились с огнём. От проклятого дома остались лишь угли. Угли и дым, расстилающийся над влажной землёй среди деревьев. Как дух, обретший свободу, он утекал всё дальше и дальше, к реке, к полям, к горизонту. Так, может, духом тот дым и был?

— Ну, вы, блин, даёте! — засмеялся в голос Шурик.

Он закурил, глядя на зарево пламени, виднеющееся из-за деревьев. Все мы собрались в Гелиосе. А звук пожарных сирен только-только зазвучал вдали.

— Устроили… эх, ушла целая эпоха. Мы ведь специально придумали ту историю с призраком, чтобы вы… ну, и другие не лазали туда. Я, Яшка, Никитос, обустроили там… а, — хлопнул он себя по лбу, — магнитофон с «КиШом» сгорел. Вот чёрт! Печально всё это.

— Значит, не было никакого призрака? — спросил Борька.

— Да какой там призрак, — Шурик задумался, затянулся сигареткой, — хотя, может, и был. Там ведь и правда повесился какой-то мужик. Много-много-много лет назад. Но сколько мы там раз зависали, ничего такого не видели, разве только…

— А эта… ведьма что? Тоже выдумка? А дед Макар? — перебил Ларик.

Шурик выдохнул из лёгких дым, стряхнул пепел.

— Знаете, — сказал он, — всё не так просто, как может показаться. Макар — мировой мужик с нелёгкой судьбой. Он много чего хорошего всем местным сделал, многим помог. Те ворота, где в футбол играем, помните? Он установил. А ещё…

— А ещё, ага, — снова встрял Ларик, — слышали. Жену убил.

— Да никого он не убивал. Ушла она от него, бросила. Он пить начал. Много. Сильно любил ее. Застрелиться хотел, да не вышло. А дерево то, яблоня, напоминало о жене. Оставил он его, растил, ухаживал… в общем, мы просто подумали, что пусть его не трогают, пусть не трогают яблоню, его… вот и придумали. А ведьма… да нет никаких ведьм, не бывает их. Пора бы вам повзрослеть, что ли. Нет ведьм, есть только люди с тяжёлой судьбой, понятно?

Ларик щёлкал зажигалкой. О чём-то думал, размышлял. Я подошёл к нему, откашлялся перед тем, как сказать:

— Слушай…

Наш с ним спор. Где же я потерял ту куклу из дома? Наверное, выронил в самом доме. Или во дворе перед ним. Может, по пути до Гелиоса. Я совсем забыл о ней. По правде сказать, не до неё было. Я порядком устал, вымотался. Обожжённую кожу приятно холодил поднявшийся осенний ветерок — единственное спасение. Руки, исцарапанные, перепачканные сажей, землёй и вообще непойми чем, намекали на то, что, взглянув на себя в зеркало, я вряд ли узнаю в нём себя. Тем не менее перед домом я собирался заглянуть на колонку, смыть следы преступления насколько возможно, а затем…

— Я что хотел сказать… тебе сегодня картридж отдать?

— А? — он уставился на меня так, словно впервые увидел.

Огонёк зажигалки светился в его руке.

— Хватит на сегодня огня, — сказал он, щёлкнув зажигалкой. — А спор… забей. Я ведь и сам немного приврал насчёт яблока.

Он спрятал зажигалку в кармане. Поднялся со скамьи.

— Ладно, всем пока, — сказал он, — интересный был вечер… интересный.

Через мгновение его сутулая фигура показалась под светом уличного фонаря.

Шурик затянулся остатком сигареты, глядя ему вслед. Он выпустил из лёгких дым, а то дыма вокруг было мало. Мы дышали дымом сентябрьских костров. Все мы… и, знаете, порядком надышались.

Я постучал пальцами по дереву. Просто так… или потому что собирался что-то сказать. Вдруг моих пальцев коснулась рука Ленки. Неподалёку мерцали огни пожарной машины. А мы стояли с ней. Просто стояли и молчали, наблюдая за тем, как бледнеет зарево сгоревшего дома. Просто стояли и держались за руки. И, кажется, улыбались.