Спор царевичей

Глава первая. О споре братском да о дорожке в пекло

За дубовым столом, что стоял посреди горницы в тридцатой палате царского терема, бранились два брата. Старший, Иван Царевич, в сапогах из змеиной кожи да в кафтане, расшитом черепами супостатов, одним пальцем размельчал в крошево каленый орех. Младший, Семён-царевич, мужик хлипкий, больше по библиотекам да по травничкам шныряющий, нервно теребил кисть пояса.

— Слабо, Ваня, — процедил Семён, отодвигая от себя чарку с медовухой. — А слабо тебе Долину Нечисти с одного маха переехать? Говорят, там даже бесы дороги в штаны наложить норовят.

Иван хмыкнул, и хмык его прозвучал как удар булатной палицы по сырой земле.

— Долина? — переспросил он, лениво вращая в пальцах нож для резки хлеба, каковым ножом он в прошлый вторник зарезал дюжину лихих разбойников. — Да я эту Долину верхом на Хромом Волке на спор проеду. Не просто проеду, а все двадцать сказочных мест одно за другим на спор обругаю или перехитрю.

Семён подался вперед, глаза его загорелись масленым огоньком.

— А давай на великий заклад? — шепотом спросил он. — Твою саблю «Змеедушу» на мою коллекцию травы сон-зелья. Ежели проедешь — сабля твоя при тебе останется, а я тебе вдобавок свой черный плащ-невидимку отдам. Ежели нет — саблю мне.

Иван прищурился. Сабля «Змеедуша» была его единственной настоящей любовью (после того как три его невесты сбежали, не выдержав его характера). Клинок, выкованный из ребра Змея Горыныча, сам пел в сече и требовал крови.

— Идет, — Иван Царевич хлопнул ладонью по дубу так, что доски треснули. — Свидетелем будет Кощей Бессмертный, он как раз мимо на вахте в караулке курил. Эй, Кощей!

Сухой, как щепка, старик с горящими зелеными глазами просунул голову в дверь.

— Чего тебе, нахал? Опять на спор поехал?

— Засвидетельствуй, старая кочерга. Ежели я за три дня не вернусь из Долины Нечисти, проехавши двадцать мест, — саблю отдам Семену.

Кощей крякнул, почесал костяным пальцем затылок.

— А ежели ты, Иван, там сгинешь? Кому саблю тогда?

— Не сгину, — оскалился Иван. — У меня зуб на нечисть особый. С детства не люблю, когда дорогу переходят.

Утром следующего дня, еще до первых петухов, Иван Царевич оседлал своего верного Хромого Волка. Волк был серый, зубастый, с одним глазом (второй выбили в битве с Чудом-Юдом), и сильно хромал на правую переднюю лапу, но бегал при этом так, что ветер за ним сворачивал шею.

— Ну что, брат Семён, — Иван натянул рукавицы из кожи василиска. — Гляди в оба. Считай дни.

Семён стоял на крыльце, кутаясь в шубу, и ехидно улыбался.

— Первое место, Ваня, — напомнил он, разворачивая свиток. — Избушка Бабы Яги на опушке. Она старуха с характером. Обычно царевичи к ней ласково: «Бабушка, повернись ко мне передом…» А ты как собрался?

Иван сплюнул через левое плечо.

— Бабка Яга? Эта пеньковая голова? Я ей, этой старой проститутке, быстро укорот дам. Не трогай, говорю, меня, а то ножки от избушки откручу.

С этими словами он вонзил шпоры в волчий бок, и зверь рванул с места так, что из-под когтей высеклись искры, а Семёнова шапка слетела на землю от воздушного потока..

Два часа скачки через мшистые болота, через колдовские перелески, где ветки сами хватали за портки, — и вот она, избушка.

Стояла она, родимая, на краю Долины Нечисти. Не просто стояла, а нагло так, всем своим скособоченным фасадом перегородив единственную тропку. На курьих ножках, с крышей из человеческих черепов (уже проржавевших) и с наличниками, вырезанными в виде зубов. Дым из трубы валил черный, вонючий, пахло жжеными поганками и старыми юбками.

Баба Яга сидела на крыльце в кожаном переднике и курила трубку, набитую сушеными мухоморами. Увидела всадника, прищурила свой единственный глаз (второй был повязан черной тряпицей).

— Фу-фу-фу! — проскрипела она. — Русским духом пахнет! Что, царевич, мимо не проедешь? Аль жисть надоела?

Иван Царевич спрыгнул с Волка. Не поклонился, шапку не снял. Наоборот, руки в боки упер, ногу на пенек поставил и глянул на Ягу таким взглядом, от которого у самого Кощея желчь вскипала.

— Слушай сюда, старая карга, — голос Ивана прозвучал как наждак по стеклу. — Дорогу давай. Живо. Со всей своей дырявой избушкой сваливай в овраг.

Яга поперхнулась дымом. Трубка выпала из зубов.

— Ты… ты это кому, щенок? — зашипела она. — Да я тебя в ложке утоплю! Да я тебя в ступе перемелю! Да я…

— Заткнись, старая проститутка! — рявкнул Иван Царевич.

В наступившей тишине даже мухоморы перестали расти. Хромой Волк испуганно прижал уши. А Баба Яга медленно приоткрыла рот, из которого вывалилась недожаренная лягушачья лапка.

Иван между тем не шутил. Он выхватил из ножен саблю «Змеедушу». Клинок загудел, засветился алым, потому что чувствовал близкую драку.

— Я сказал, — Иван шагнул к избушке, — старая подзаборная шлюха. Ты меня слышала? Сними свою халупу с дороги. А нет — я сейчас лично подойду, отрублю одну курью ножку от твоей избушки.

Он щелкнул лезвием по бревну, и бревно задымилось.

— Окорочок, — продолжил Иван, нарочито облизывая губы, — мы с волком зажарим на углях. Посолим поганками, поперчим мухомором и сожрем. Прямо у тебя на глазах. Хрум-хрум. А потом я отрублю и вторую ножку, и третью, и четвертую. И твоя избушка рухнет прямо на твою же костяную башку.

Баба Яга побелела. Это страшное зрелище: белая Яга. Она даже заикаться начала.

— Но… но ты же царевич! Тебе положено быть вежливым! — пропищала она. — По этикету! Сначала спросить: «Избушка-избушка, повернись ко мне передом…»

— Плевал я на твой этикет с высокой башни, и на твой "передок", покрытый плесенью — отрезал Иван. Размахнулся саблей. — Раз. Считаю до трех.

— Не надо! — заверещала Яга. — Бабка я бедная, одинокая! — Она сползла с крыльца, вцепилась в курью ногу. — Гера! Куд-куда! Родная! Не дай себя отрубить!

Избушка затряслась. Куриные ноги, покрытые чешуей и старыми шпорами, начали перебирать, как у испуганной наседки. Земля под ними заходила ходуном.

— Два, — спокойно сказал Иван и занес саблю для удара по суставу левой ноги.

— УХОЖУ! УХОЖУ, ЧТОБ ТЫ ПОДОХ! — заорала Яга, вскакивая в ступу. — Антихрист! Отродье Змея! — Она схватила помело, но не для полета, а чтобы быстрее отвязать избушку от пеньков.

Избушка жалобно скрипнула, приседая на все четыре конечности, и, хромая, побежала в сторону. Куры ведь — они и есть куры. Бегает избушка не быстро, но тут от страха она припустила галопом, только перья (лучина) полетели во все стороны.

Баба Яга, сидя в ступе верхом на помеле, уносилась следом и орала на всю Долину:

— У-у-у, проклятый царевич! Чтоб тебя в следующем месте разорвало на куски! Чтоб тебя Леший из штанов вытряс! Чтоб тебя Кикимора за… за уши оттаскала!

— Скатертью дорожка, бабуля! — крикнул ей вслед Иван Царевич, пряча саблю в ножны. — Передавай привет своим мммм... женихам!

Хромой Волк захохотал по-волчьи, скалясь в три ряда зубов.

— Ну что, Семён, — сказал Иван сам себе, глядя на небо, где его брат, наверное, сейчас сидел у волшебного зеркала и подглядывал. — Один ноль в мою пользу.

Он вскочил на волка, хлопнул его по крупу, и они помчались дальше, вглубь Долины Нечисти, к остальным девятнадцати местам. Впереди ждал его Леший на трех соснах, Кикимора в болоте, Водяной с русалками, а также говорящая печь, Змей Горыныч на заправке (змеиной) и таинственное число 13 — Изба без окон, без дверей, начиненная скелетами.

Но это, как говорится, уже совсем другая история, и расскажет о ней брат наш меньший, Семён-царевич, если слезами не умоется, проиграв плащ-невидимку.

Конец первой главы.