Справедливости нет в мире

Знаешь, когда я открыл глаза в этом мире, моей первой мыслью было: «Серьезно? Опять работать?».

Меня зовут Гацу. И нет, я не герой из пафосных легенд, хотя рожа у меня такая, будто я завтракаю чистым страхом и закусываю кирпичами. Я — командир АНБУ Конохи. Должность, которую я получил исключительно потому, что Хирузен решил: если поставить самого угрюмого парня в деревне во главе спецназа, враги начнут сдаваться еще на этапе чтения штатного расписания.Сегодня суббота. Мой официальный выходной. День, когда я планировал слиться с интерьером своей квартиры и не отсвечивать. Но мой организм считает иначе. Я проснулся в пять утра, потому что привычка быть начеку въелась в меня глубже, чем татуировка АНБУ в плечо.

Я сел на кровати, и в коленях что-то хрустнуло с таким звуком, будто в соседнем квартале рухнул забор.

— Великолепно, — пробормотал я, глядя в зеркало на свою бороду. — Еще один день, когда я выгляжу на триста лет старше, чем указано в свидетельстве о рождении. Если я еще немного нахмурюсь, в Конохе начнется локальное похолодание.

Моя главная тайна — способность «Адаптация». Мое тело подстраивается под любую дрянь. Если меня ударить током, к обеду я буду использовать молнию вместо зарядки для куная. Но я молчу об этом. Стоит верхушке узнать, что я самосовершенствующийся биомеханизм, меня разберут на запчасти в лабораториях Данзо ради «блага деревни». А «благо деревни» — это такая штука, от которой у меня всегда изжога.

Друзей у меня двое: бесконечные тренировки и Майто Гай. Тренировки я люблю больше — они хотя бы не орут.

Я вышел на полигон №7. Из кустов, как обычно, вылетело нечто зеленое и сверкающее зубами.

— ГАЦУ-КУН! СИЛА ЮНОСТИ НЕ ЗНАЕТ ВЫХОДНЫХ! ДАВАЙ СДЕЛАЕМ ПО 2000 ПРЫЖКОВ НА ОДНОЙ НОГЕ!

Я посмотрел на Гая. Мои чёрные глаза, кажется, впитали в себя весь солнечный свет в радиусе метра.

— Гай, — пробасил я. — Если ты еще раз предложишь мне упражнение, связанное с ногами, я адаптирую твой энтузиазм под глубину этой ямы.

— ХА-ХА! КАКОЙ ОСТРЫЙ ЮМОР! ТЫ ТАК ЖЕ ЖЕСТОК, КАК МОЙ ОТЕЦ ПЕРЕД ОБЕДОМ! В БОЙ!

Мы махались часа три. Гай — единственный, кто не видит во мне монстра или политический инструмент. Для него я просто «соперник», которому можно заехать в челюсть и не бояться, что на следующий день тебя вызовут на ковер к Хокаге.

По пути домой, весь в пыли и ссадинах (которые затягивались прямо на ходу), я наткнулся на песочницу. Там сидел Наруто. Двухлетний пацан в оранжевой тряпке, одинокий, как честная монета в кармане политика.

А рядом стоял Хирузен Сарутоби. Третий Хокаге, человек-трубка.

— Гацу-кун, — проскрипел он. — Ты опять пугаешь жителей своим видом? Совет старейшин вчера жаловался, что ты проигнорировал их собрание по поводу «будущего джинчурики».

Я остановился и сплюнул пыль.

— Совет старейшин может свернуть свои жалобы в аккуратную трубочку и использовать их вместо фитиля для своих амбиций, — ответил я, не глядя на него. — Политика — это мусор, Хирузен-сама. Вы называете этого пацана «инструментом», но я вижу только ребенка, который скоро поймет, что его деревня — это не дом, а охраняемая клетка.

Я подошел к Наруто. Малыш посмотрел на меня. Обычные дети при виде меня начинают плакать, но этот только шмыгнул носом.

— На, — я протянул ему небольшую деревянную фигурку медведя, которую выстрогал от скуки во время очередной засады. — Грызи это вместо песка. Песок невкусный, я проверял.

Наруто схватил игрушку и что-то радостно пролепетал.

— Видите, Хокаге? — я выпрямился, и мой меч за спиной зловеще лязгнул. — Ему плевать на ваши печати, интриги и баланс сил. Ему просто нужен кусок дерева и чтобы на него не смотрели как на проклятого. Если ваш Совет еще раз решит сделать из него «проект», я приду на их собрание лично. И поверьте, я не буду использовать слова — к ним я так и не адаптировался.

Хирузен вздохнул, окутав себя дымом. Он знал, что я лучший командир АНБУ в истории, но также знал, что я самый неуправляемый кусок стали в его арсенале.

Я пошел дальше. . Дома меня ждал отчет, который я, скорее всего, сожгу, сославшись на «внезапную атаку бумажных термитов». В конце концов, юмор — это единственное, что помогает не снести эту деревню к чертям, когда политики начинают открывать рот.

Мои отношения с Данзо — это отдельный вид искусства. Если Коноха — это старый дом, то Данзо — это термиты, которые пытаются сожрать фундамент ради «высшего блага», а я — это холодный душ, который каждый раз обрушивается на его планы.

Он не любит меня так сильно, что, кажется, его бинты начинают дымиться, когда я вхожу в кабинет. Для него я — аномалия, которую он не может контролировать. А я? Я просто смотрю на него и думаю: «Насколько же сильно должна была адаптация подвести человечество, чтобы оно создало ЭТО?»

Данзо — это пороховая бочка. Он вечно ищет повод, чтобы подорвать чей-нибудь покой ради своих «Корнеи». Но я — это вода, которая гасит его фитиль еще до того, как он успеет чиркнуть спичкой.

Недавно он прислал мне записку, зашифрованную так, будто это рецепт бессмертия. Я даже открывать не стал.

— Командир, что делать с посланием от господина Данзо? — спросил мой подчиненный в маске кота.

— Сожги, — ответил я, закидывая ноги на стол. — Если там что-то важное, он придет сам. Если там очередная просьба «устранить неугодного политика», то пусть сам пачкает свои единственные рабочие пальцы.

Клан Учиха меня уважает. Знаешь почему? Потому что я не пытаюсь заглянуть им в глаза, чтобы найти там скрытый смысл. Я смотрю им в лицо и говорю правду, какой бы паршивой она ни была.

Однажды Фугаку Учиха пытался прочитать мне лекцию о гордости клана. Я просто достал свой меч, воткнул его в землю и сказал: «Гордость не остановит кунай в затылок. Тренируйся лучше». Он оценил. Теперь молодые Учихи кивают мне при встрече, а некоторые даже пытаются отрастить бороду «как у Гацу», правда, у них пока получается только пушок, на который больно смотреть.

А вот клан Хьюга меня ненавидит. До скрежета зубов.

Их бесит, что их хваленый Бьякуган не может понять, как я двигаюсь. Они видят мои каналы чакры, видят мышцы, но не могут предсказать мою «Адаптацию». Для них я — «грубый мужлан, нарушающий гармонию стиля».

— Гацу-сан, ваш стиль боя лишен изящества, — как-то заявил мне один из старейшин Хьюга.

— Изящество — это для танцоров, — ответил я, вытирая пот после спарринга. — А в бою важно, чтобы твои кишки остались внутри тебя, а не на ветках ближайшего дерева. Если вам нужны танцы, наймите бродячий цирк.

Заканчивая свой выходной, я снова прошел мимо резиденции Хокаге. Данзо стоял на балконе своего штаба, глядя на меня своим единственным глазом. Я помахал ему рукой, в которой держал недоеденный пирожок.

— Не спится, старый лис? — прокричал я так, чтобы слышала половина улицы. — Смотри, не перепутай Коноху со своим личным огородом, а то сорняки в виде меня могут быть очень колючими.

Он ничего не ответил, просто скрылся в тени. Но я знал: завтра он снова попытается что-то поджечь, а я снова буду рядом, чтобы вылить на его амбиции ведро ледяной реальности.

Ведь в конце концов, пока Наруто ест свой рамен, а Гай верит в «силу юности», кто-то должен следить за тем, чтобы бородатые деды в совете не превратили этот мир в пепел раньше времени. И этот «кто-то» сегодня очень хочет спать.

И я знаю что завтра мне снова с помнят мою провальная миссию двухнедельной давности.

Мой рапорт о миссии в Танзаку занял ровно две строчки: «Объект — перезревшая недвижимость. Переговоры прошли успешно, если считать успехом подтверждение того, что челюсть Саннина ломается так же громко, как и вера в человечество».

Хирузен, когда дочитал до момента, где я советую его бывшей ученице сменить саке на кефир и обзавестись уткой для анализов, просто начал медленно биться лбом о стол.

Этот рапорт в архивах АНБУ залит пятнами дешевого саке и следами от моих разбитых костяшек. Хирузен просил меня быть дипломатом. Что ж, моя дипломатия весит девяносто килограммов и летит со скоростью звука прямо в переносицу.

Я нашел её в Танзаку. Она сидела в углу грязного бара, Шизуне преданно держала похмельный тазик, а сама «Принцесса» пыталась сфокусировать взгляд на своих картах. Я подошел медленно, снял маску АНБУ и даже попытался изобразить на лице что-то похожее на уважение. Вышло, судя по всему, как оскал гробовщика, но я старался.

— Цунаде-сама, — пробасил я, слегка склонив голову. — Коноха приветствует вас. Хокаге-сама стареет, деревне нужна ваша рука мастера. Прошу вас, забудьте старые обиды и вернитесь домой. Мы подготовили для вас лучшие условия.

Цунаде икнула, медленно подняла голову и выдала длинную струю перегара мне прямо в бороду.

— Домой? — она хрипло рассмеялась. — Вернуться в этот склеп, где каждый камень пахнет кровью моих близких? Ты, кусок мяса в броне, передай Сарутоби, что я скорее соглашусь лечить лишаи у бездомных псов, чем вернусь в его свинарник.

Я глубоко вдохнул, сдерживая адаптацию, которая уже начала превращать моё терпение в свинцовую ярость.

— Цунаде-сама, я понимаю вашу боль, но...

— Ничего ты не понимаешь, бородатый импотент! — заорала она, швырнув в меня пустую бутылку. — Посмотри на себя! Ты же ходячая реклама неудачного аборта. Сарутоби прислал мне няньку? Убирайся, пока я не вырвала твой хребет и не использовала его как чесалку для спины. Ты — ничто, деревня — ничто, и твоя вежливость воняет так же паршиво, как и твои идеалы.

Моё терпение лопнуло с характерным звуком рвущейся стальной жилы. Я улыбнулся. Это была плохая улыбка.

— Значит, вежливость не прошла? — тихо сказал я. — Что ж, перейдем к плану «Б». План «Б» — это пенсионная реформа.

Я не стал ждать. Мой кулак впечатался ей прямо в её «омоложенное» лицо.

БАХ!

Цунаде вылетела из бара, пробив стену, две телеги с сеном и остановилась только в фонтане на площади. Я вышел следом, неспешно разминая плечи.

— Знаешь, бабуля, — крикнул я, пока она поднималась, отплевываясь водой и кровью. — Твоё хенге держится на соплях и честном слове. Твоё место — не в кресле Хокаге, а в доме престарелых «Вечный покой». Там тебе выдадут мягкую кашку, катетер с подогревом и будут разрешать играть в карты на щелбаны с другими маразматиками.

Она взревела, её чакра вспыхнула, как сверхновая.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ, ЩЕНОК!

Мы махались около часа. Это было красиво — если вам нравится смотреть, как два бульдозера разрушают город. Она била так, что земля под моими ногами превращалась в пыль. Каждый её удар мог бы снести скалу, но моя адаптация работала на износ: плотность моих костей росла с каждой секундой, а мышцы превращались в армированный бетон.

— Что такое, Цунаде? — подначивал я, уклоняясь от её кулака, который снес крышу ближайшей гостиницы. — Одышка мучает? Это возраст, дорогая. В твои сто с лишним лет вредно так много прыгать. Колени не скрипят? Давай я помогу тебе прилечь... навсегда!

Я поймал её на контратаке, всадив колено в живот, а затем добавил локтем по затылку. Она впечаталась в брусчатку, оставив кратер.

— Посмотри на себя! — я навис над ней, пока она пыталась регенерировать челюсть. — Ты тратишь энергию всей жизни на то, чтобы не выглядеть как сушеная вобла, которой ты на самом деле являешься. Твоя кожа — это ложь. Твоё величие — это сказка для детей. Ты просто старая, спившаяся бабка, которая боится смерти и зеркал. В доме престарелых тебе хотя бы подгузники будут менять вовремя, а здесь ты просто гниешь в собственном эгоизме!

Битва продолжалась, пока мы не превратили половину торгового квартала в щебень. В итоге я стоял над ней, тяжело дыша, а она лежала в руинах своего самомнения. Её хенге на секунду «мигнуло», обнажив седые волосы и морщины, которые помнили еще сотворение мира.

Цунаде в Коноху не пошла. Она просто послала меня в такие места, которых нет ни на одной карте шиноби, и поползла к ближайшей уцелевшей лавке с алкоголем. Она выбрала свой путь: доживать век в угаре и азартных играх, лишь бы не видеть моё лицо.

Когда я вернулся в деревню, Джирайя уже рвал на себе волосы в кабинете Хокаге.

— ГАЦУ! Ты чудовище! Ты избил её! Ты назвал её «дряхлой развалиной» и предложил ей утку для анализов!

— Я предложил ей реальность, Джирайя, — сказал я— Твоя «принцесса» — это антиквариат, который нужно сдать в утиль, пока он окончательно не рассыпался. Если ты так любишь некрофилию — это твои проблемы. Но не жди от меня, что я буду кланяться старой алкоголичке только потому, что у неё фамилия Сенджу.

Джирайя теперь смотрит на меня как на исчадие ада, а я... а я просто рад, что мои кости адаптировались к ударам Саннина. Теперь, если мне нужно будет забить сваю для нового дома, я смогу сделать это головой.

И снова новый день:

Данзо — это человек, который считает себя великим садовником, а всех остальных — удобрением. После моего «дипломатического турне» к Цунаде, он решил, что настал идеальный момент затащить меня в свои тёмные сети.

Я сидел в штабе АНБУ, меланхолично затачивая кунай об собственную ладонь (моя кожа после битвы с Цунаде стала такой плотной, что металл искрил, как на точильном круге). Внезапно из тени материализовался один из этих бледных недоразумений из «Корня».

— Командир Гацу, господин Данзо ожидает вас для... соболезнований.

Я вошел в его кабинет. Там было так темно, что даже мои глаза, привыкшие к АНБУшным подвалам, не сразу нашли это мумифицированное величие. Данзо сидел в кресле, окутанный тайной и запахом нафталина.

— Гацу-кун, — проскрипел он, сверкая своим единственным глазом. — Я слышал о твоём фиаско. Хирузен слишком мягок, он не понимает, что такие методы, как твой, — единственный способ общения с дезертирами. Тебе, должно быть, очень тяжело... работать под началом человека, который не ценит твою прямолинейность.

Он сделал паузу, ожидая, что я начну жаловаться на судьбу.

— Тяжело? — я хмыкнул, и мой смех прозвучал как падение мешка с костями. — Господин Данзо, единственное, что мне сейчас тяжело — это не заржать в голос. Цунаде пыталась пробить мне голову, а вы пытаетесь пробить мне мозг своим сочувствием. Поверьте, её кулак был убедительнее.

Данзо подался вперед, его бинты на руке подозрительно зашевелились.

— Ты тратишь свой талант впустую, Гацу. В «Корне» тебя бы поняли. Мы — те, кто держит Коноху на своих плечах в тени. Ты — идеальное оружие. Присоединяйся ко мне, и тебе больше не придется отчитываться перед старым курильщиком за каждый сломанный нос Саннина.

Моя способность «Адаптация» в этот момент сработала на психологическом уровне. Мой мозг просто начал фильтровать его пафос, превращая слова «самопожертвование» и «тьма» в звуки сливного бачка.

— Слушайте, Данзо, — я встал, и мой меч зловеще лязгнул, задев потолочную балку. — Ваше «сочувствие» пахнет так же, как планы по захвату мира — несвеже и с привкусом дешевой драмы. Вы хотите сделать меня частью своей тени? Извините, я слишком большой, я в вашу тень не влезу, я её просто раздавлю.

Я подошел к его столу и положил на него свой точильный камень.

— И кстати, по поводу «идеального оружия». Я адаптировал ваше предложение под свои нужды. Теперь, когда вы открываете рот, чтобы сказать что-то о «благе деревни», я вспоминаю, что мне нужно заточить меч. Ваша нудная речь — идеальный ритм для заточки. Шур-шур, шур-шур... Продолжайте, я как раз на финишной прямой.

Данзо замер. Его единственный глаз сузился до размеров игольного ушка. Он понял, что я не просто «инструмент», а инструмент, который сам выбирает, чьи гайки откручивать.

— Ты пожалеешь об этом, Гацу, — тихо произнес он.

— Запишите это в очередь моих будущих сожалений, — я направился к выходу. — Сразу после пункта «попробовать улитку на завтрак» и перед «купить Цунаде открытку в дом престарелых». И да, Данзо... поправьте бинты. От вас веет не силой, а аптечным складом. Это портит имидж великого заговорщика.

Я вышел из подземелья, чувствуя себя превосходно. Хирузен меня не понимает, Джирайя ненавидит, Данзо хочет убить, а Цунаде, вероятно, до сих пор ищет свои вставные зубы в Танзаку.

— Ну что, Гацу, — сказал я сам себе, глядя на небо. — Выходной официально закончился. Пора идти тренироваться. Ведь если все эти люди когда-нибудь соберутся вместе, чтобы меня побить, мне понадобится очень много «адаптации» и очень крепкий забор.

Рабочий день командира АНБУ — это бесконечный марафон между идиотизмом и бюрократией. Если бы за каждый тупой приказ старейшин мне давали по рё, я бы уже выкупил Страну Огня и превратил её в огромный тихий полигон. Мой метод борьбы? Игнорирование, доведенное до абсолюта, и юмор такой черности, что от него вянут цветы в кабинете Хокаге.

Каждое утро Кохару и Хомура пытаются всучить мне «стратегически важные» директивы. Обычно это списки людей, на которых нужно «надавить» ради стабильности.

— Гацу-кун! — Кохару грозно стучит клюкой. — Мы приказали тебе установить слежку за пекарней на окраине. Нам донесли, что там пекут хлеб в форме кунаев! Это подрыв авторитета шиноби!

— Кохару-сама, — я медленно достаю свой меч и начинаю задумчиво скрести им по полу. — Я проверил. Хлеб действительно острый. Но есть проблема: мои люди не могут следить за пекарней, потому что они заняты более важным делом. Они адаптируются к мысли о том, что их командир еще не сошел с ума от ваших приказов. Это сложный психологический процесс, требующий тишины и отсутствия вашего голоса.

— Это дерзость! — вскидывается Хомура. — Ты должен беспрекословно выполнять волю Совета!

— Воля Совета напоминает мне старую телегу, — я ухмыляюсь, и эта ухмылка заставляет их вжаться в кресла. — Она громко скрипит, никуда не едет, но все делают вид, что это карета Даймё. Если вы хотите, чтобы я шпионил за булками, я пришлю вам счет за чистку доспехов от муки. И поверьте, в графе «моральный ущерб» будет цифра с таким количеством нулей, что вам придется заложить свои вставные челюсти.

Почти все кланы меня ненавидят. Хьюги считают меня «неотесанным бревном», Абураме жалуются, что от моего взгляда их жуки впадают в депрессию. Единственные, с кем я нашел общий язык — это Учихи. Почему? Потому что они такие же психи, как и я, только с красными глазами.

Фугаку Учиха заходит ко мне в кабинет без стука.

— Гацу, мои парни из полиции говорят, что ты вчера разогнал их патруль, потому что они «мешали тебе созерцать тщетность бытия».

— Фугаку, — я кидаю ему яблоко, которое он ловит на лету. — Твои парни пытались оштрафовать меня за парковку меча в неположенном месте. Я объяснил им, что мой меч — это не транспорт, это диагноз. Мы сошлись на том, что они идут тренироваться, а я не превращаю их патрульную будку в инсталляцию под названием «Щепки и искры».

Фугаку усмехается. Он ценит, что я не лезу в их клановые интриги и не пытаюсь заставить их улыбаться. Мы просто два мужика, которые знают, что завтра может не наступить.

А вот с гражданскими шиноби (теми, кто не из пафосных кланов) у меня полное понимание.

Они приходят ко мне с жалобами на нехватку экипировки.

— Командир, нам выдали подержанные бинты...

— Бинты? — я смотрю на них с сочувствием. — Радуйтесь. Старейшины хотели выдать вам подорожник и молитву за упокой. Скажите спасибо, что я адаптировал их бюджет под покупку нормальных кунаев, «случайно» уронив сейф финансового отдела в пруд. Идите тренируйтесь. Если выживете — выпишем новые бинты. Если нет — они вам всё равно не понадобятся. Экономия!

Ближе к вечеру я прохожу мимо резиденции. В окне маячит силуэт Данзо. Я останавливаюсь и показываю ему большой палец... вниз.

— Что, старый? — бормочу я. — Всё плетешь свои сети? Смотри, не запутайся, а то я приду их распутывать своим методом. А мой метод — это как топор для паутины: грубо, зато эффективно.

Заканчивая день, я прихожу на полигон, где Гай уже в сотый раз пытается обогнать собственную тень.

— ГАЦУ! МОЙ ВЕЧНЫЙ СОПЕРНИК! ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ ТАК, БУДТО СЪЕЛ ВСЮ ПЕЧАЛЬ ЭТОГО МИРА!

— Нет, Гай, — я ложусь прямо на землю, глядя на звезды. — Я просто съел завтрак, приготовленный старейшинами — он состоял из лжи и маразма. Знаешь, в чем прелесть смерти? Там нет собраний Совета. Я уже начинаю ей завидовать.

— ХА-ХА! ТЫ ТАКОЙ ЖИЗНЕРАДОСТНЫЙ! ДАВАЙ 500 ОТЖИМАНИЙ НА ОДНОМ ПАЛЬЦЕ!

Я вздыхаю. Моя адаптация к этому безумию идет полным ходом. Но пока Учихи не бунтуют, гражданские шиноби вооружены, а Наруто всё еще ест яблоки, которые я ему подкидываю — я буду терпеть этих дедов. В конце концов, кто-то же должен говорить им в лицо, что их «гениальные планы» стоят меньше, чем использованный кунай.

Для Совета старейшин и глав кланов я — это не просто неудобный офицер, я для них системная ошибка, которую невозможно удалить из кода деревни. На каждом собрании в резиденции Кохару смотрит на меня так, будто у неё началась аллергия на само моё существование, а Хомура не устает протирать очки, бубня про «священную иерархию».

— Субординация, Гацу-кун! Уважение к титулам! Вы не можете отвечать «мне лень это слушать» на официальный запрос Совета о стратегии защиты! — дребезжит Хомура.

Я лениво выковыриваю щепку из своего наплечника.

— Уважение, Хомура-сама, — это не то, что выдают вместе со справкой о рождении в элитном квартале. Это то, что зарабатывается кровью и отсутствием гнили в душе. Ваша «буква закона» — это просто чернила на бумаге, которая отлично горит. Я соблюдаю законы честного человека: не ври, не предавай своих и не делай вид, что ты бог, если ты просто старик в расшитом халате.

Они ненавидят мою манеру общения, но молчат, когда дело доходит до боевой эффективности. Под моим началом АНБУ превратилось в силу, способную сожрать небольшую страну на завтрак. Мои парни возвращаются с миссий живыми, потому что я учу их выживать, а не «героически дохнуть».

Но главный повод для их бессонницы — это три моих оперативника из клана Учиха. Итачи, Шисуи и еще один парень, чьи глаза горят Мангекё. По всем «законам» Конохи они должны были уже давно стать либо трупами, либо куклами в подвалах Данзо. Но они — мои подчиненные. И я буквально каждое утро «плюю в кашу» Данзо, напоминая ему, что его «Корень» сгниет быстрее, чем он дотянется до этих глаз.

— Они опасны, Гацу! — шипит Данзо из угла.

— Опасны для кого? — я усмехаюсь. — Для твоих амбиций? Конечно. Для деревни? Они — её лучший щит. Ты просто злишься, что они подчиняются человеку, который не считает их «инструментом», а видит в них братьев по оружию.

Больше всего кланы бесит моя «мозгоправка». Каждую неделю мои оперативники обязаны посещать психологов. Для клановых лидеров шиноби — это кинжал. А кинжал не должен жаловаться на плохие сны.

— Это позор! — заявляет глава Хьюга. — Шиноби должен подавлять эмоции! Зачем им обсуждать свои чувства с врачами?

— Потому что сломанный разум опаснее сломанного меча, Хиаши-сама, — отвечаю я. — Мои люди видят столько дерьма, сколько вам и не снилось. Я хочу, чтобы они могли спокойно съесть ужин, не видя в тарелке лица врага. Если вам нужны истеричные маньяки — воспитывайте своих. Мои люди будут психически здоровыми хищниками.

Но их настоящая ярость закипает, когда речь заходит о Наруто. Пацану два года, и он под моей личной защитой. Я поставил своих лучших людей охранять его круглосуточно. Весь совет бесится, что я не даю им вытирать об ребенка ноги.

Недавно один чунин решил, что будет весело отобрать у Наруто игрушку. Мои ребята из АНБУ скрутили его раньше, чем пацан успел расстроиться. Я лично зашел к этому чунину в камеру.

— Слышь, — я навис над ним. — Если я еще раз увижу, что ты или кто-то из твоих дружков косо посмотрел на ребенка, я адаптирую твой позвоночник под форму вопросительного знака.

Старейшины потом орали, что я не должен приближаться к монстру и оружию конохи.

— Монстр — это тот, кто бьет двухлетнего ребенка, — бросил я им. — А я просто провожу воспитательную работу. Не нравится? Попробуйте меня остановить.

Единственный, кто признает ошибки

Но добивает их окончательно то, что я — единственная политическая фигура в Конохе, способная признать свою ошибку.

Когда из-за моей неверной оценки разведданных один отряд попал в засаду, я не стал искать виноватых среди подчиненных. Я вышел перед строем и сказал: «Это был мой косяк. Простите, парни. Сейчас мы всё исправим». И я тут же отправился вместе с ними разгребать последствия, лично вытаскивая раненых из-под огня.

Совет был в ярости. «Командир не должен извиняться! Это слабость!»

— Слабость — это прятаться за титулом, когда ты облажался, — ответил я им. — Признать ошибку и тут же броситься её исправлять — это сила. Вы же годами совершаете ошибки и называете их «высшим благом». Я называю это трусостью.

Я вышел из зала под гробовое молчание. Трое Учих ждали меня за дверью.

— Командир, вы снова их довели до тахикардии, — заметил Шисуи.

— Ничего, — я проверил заточку меча. — У них отличная медицина, выживут. А нам пора на тренировку. Адаптация к их маразму требует идеальной формы.

Ещё один день в этом мире.

Расскажите о вашы впечатления от 1 главы.