Спринтер

– Терпеть ненавижу таких, как ты. Жалкий. Нет, ты даже не жалкий, ты – никакой. Тьфу… – Законник отвёл презрительный взгляд от обвиняемого, сидящего напротив него через стол, и нетерпеливо отмахнулся от помощника, который усиленно пытался подсунуть ему под нос папку с делом. – Убери, да убери ты это, чёрт, что я там не видел? Вот вообще ни разу не интересно, что он там мог натворить. Всё одно такая же скучная дрянь без огонька, как и он сам. Да не мороси, знаю, знаю, что на «вышку» натворил. Ну так и получит своё, не беспокойся. Давай, иди домой, оставь нас.

В жарко натопленном помещении было душно. Упрямый мотылёк, не жалея сил, вился у лампы, с гулом заходя на очередной круг. Осенние сумерки сгущались, неуклонно придавливали суету жителей маленького города, и те разбредались по своим коробочкам-лачугам, затепливали огоньки, втыкались в телики. Мёрзнуть на слякотных улицах никому не улыбалось.

– Что, мил дружок, жить надоело? Мне бы тоже надоело, будь у меня такая никчёмная жизнь. Ну да скоро она закончится. Неплохо, правда?

Обвиняемый сидел, опустив голову с тусклыми длинными космами и ковыряя неровно обгрызенный ноготь. Он, казалось, никак не реагировал на слова законника.

– Хочешь, расскажу тебе, что я вижу? – Законник, похоже, мнил себя большим знатоком душ и помыслов. С наслаждением продолжил, внимательно следя за реакцией собеседника. – Я вижу перед собой размазню, тихоню, который «ой, оступился, ошибся, дяденька-ну-простите-я-больше-так-не-буду, ой-ой-ой». Ну же! Твой выход. Давай, это часть, где ты начинаешь ныть и упрашивать заменить тебе меру пресечения. Хотя да, ты же не знаешь, какая именно казнь тебя ждёт. Сжечь мне тебя или отрубить голову? Отравить ядом, от которого все твои органы откажут по очереди, выпустить кишки или пропустить через тебя электричество? Утопить, может? В ведре с нечистотами. Хм-м-м… Я скажу тебе в самом конце, в самый последний момент. Поверь, тебе понравится! Нет, нет, я не садист. Я лишь хочу, чтобы ты чётко понял, кто ты есть и чего заслуживаешь.

Обвиняемый всё так же ковырял ноготь, не поднимая головы. Молчал.

– Да, я что-то перескочил. Пока ты не начал солировать на слезодавилке, я продолжу про тебя-красавчика. Ты вот наверняка думаешь, что всяко бывает, всего разок нарушил закон, связался с плохой компанией, кого-то обворовал и кокнул случайно, или что ты там сделал. Неужели сразу казнить? Ведь всю свою жизнь ты был образцовым гражданином, платил налоги, не трогал и козявку и с мухами дружил. А я тебе скажу. Ты не разок оступился, лапуля. Ты, сука, насквозь гнилой. Двуличная тварь. Может, даже сам себя обманывал, вот тут не знаю. Но из тебя это всегда пёрло, замаскированное тонким слоем благообразия. Просто наконец выперло. Что, не так, скажешь? Сколько там тебе лет? Сорок, сорок пять? Семьи нет, детей нет, жёнушка была, да заскучала и растворилась в закате. Ну и правильно, потому что ты как плесень – всё вокруг себя отравил, и всё-то у тебя безликое, тусклое, даже преступления такого, чтобы встряхнуть местные новости, сварганить не смог. Посредственность.

Законник обошёл стол и, подойдя к заключённому, бесцеремонно отвёл в сторону прядь волос, закрывавшую шею. Уставился на индикатор:

– Ха, ничего себе! Полным-полна коробочка! Запаса жизненных сил в тебе ещё лет так на восемьдесят, ты на какой такой долгий марафон рассчитывал, а, скряга? Тратил только по праздникам и то через раз? Молчишь? В общем, так: правила ты знаешь, ошейник и наручники, радиус два квартала, а в остальном – последняя ночь вся твоя. Хоть сейчас не прикидывайся аскетом, иди выпей, развейся с бабами, чтоб хоть не жаль было, что вся жизнь твоя ни о чём! Видишь, на что я готов, чтобы не слышать всю ночь твоего нытья? Правда же, добрый я?

Приговорённый впервые приподнял голову, и тут законник заметил, что рот его кривит ухмылка:

– Нытья? – ухмылка стала шире. – А к-то тут собирается ныть? – он расхохотался.

Законник фыркнул:

– Ты рушишь сценарий, лапотуля, но я рад, что хоть капля жизни в тебе есть. Жаль, что ненадолго, да? – резким движением схватил мотылька и удовлетворённо усмехнулся. – Оценил шутку, а, оценил? Со всем-то твоим неизрасходованным запасом! Это всё ненадолго, да-а-а…

– Итак, тебе надо полностью похерить свою жизнь за одну ночь. Твои действия? – Приговорённый вышел в тёмный вечер. Продолжая посмеиваться, потянул носом сырой воздух, поправил слабо вибрирующий ошейник-ограничитель и безошибочно определил, где находится кабак.

Раньше по таким местам он не шлялся, но сейчас последняя ночь его жизни – когда же ещё начинать? Он размашисто зашагал через двор, споткнулся впотьмах о какие-то доски и смачно проехался коленями и ладонями по щебёнке вперемешку с грязью. Перетерпев пока ещё лёгкий разряд тока – на браслетах-наручниках сработал ограничитель ударов и резких движений – весело выругался и расхохотался пуще прежнего, услышав писк индикатора жизненных сил на шее. Ощупал ссадины через разодранные штанины. Прилично расквасил! Провёл кровью две полосы под глазами – чем не боевая раскраска?

– Забег саморазрушения объявляется открытым!

Дверь, высаженная ногой, что есть силы грохнулась о стену.

– Эй! Здарова! Я ваш новый приговорённый! Приглашаю всех вас завтра утром на мою казнь! – что есть силы проорал вломившийся.

Эффект, впрочем, получился довольно слабым. Посетители так и продолжали самозабвенно горланить и выпивать, многие не отрывались от экранов своих фонов-тыкалок, а бармен и подавальщицы едва повернули головы на новоприбывшего. Тот принял вызов, лишь ещё больше взбодрившись:

– В честь такого значимого для меня события – выпивка всем за мой счёт! Всю ночь!

А вот это, даже если было бы сказано вдвое тише, без труда услышали и одобрили радостным гулом все без исключения. Другой разговор! А то казнь какая-то, приговорённый… Что ещё за лирика?

Румяный дюжий бармен поднёс считыватель к индикатору на шее посетителя и одобрительно хмыкнул, отмечая его завидную платежеспособность. Жизненных сил хоть отбавляй! Оплата прошла, он начал бодро давить на краны и лихо подставлять под них кружки одну за другой, попутно отбиваясь от тянущихся со всех сторон рук оживившихся клиентов.

– Так чего же ты такого натворил, дружище? Расскажешь нам? – поинтересовался бармен.

– Да ничего! – азартно сверкая глазами, с вызовом выдал приговорённый. Ему явно было весело наблюдать за реакцией.

– Все вы так говорите, – с укоризной протянул бармен, – хоть бы что-нибудь новенькое придумал! А то – «ничего»!

– Да нет же, буквально ничего! Преступное бездействие. Там, где… ну, надо было действовать.

– И это ты прям на «вышку» набездействовал? – недоверчиво спросил бармен.

– Ну так если бездействовать, то с оттяжечкой, правда? – с хитрецой сказал приговорённый. – Не абы что, не абы с кем, ха-ха.

– Да уж… Даже представить трудно.

– А и не надо тебе этого представлять. Это не имеет значения.

– Не имеет? А что же тогда имеет?

– А то имеет, что я пошёл на это осознанно. Умышленно, можно сказать. Законник, индюк этот напыщенный, мне тут два часа впаривал, что я сейчас должен разрыдаться, мол, простите, оступился разок, я случайно и вообще не хотел. А я хотел! Хотел! И ты себе не представляешь, какое же удовольствие было наконец что-то сделать!

– Особенно, ничего не делая! – подколол его бармен. – Тебе, судя по твоему индикатору, это привычно – ничего не делать.

– Ну это пока не делая.

– Так ить – всё, как я понимаю. Особо и не успеешь поделать больше ничего, ха-ха.

– Ха-ха, – передразнил его приговорённый. – Ну это мы ещё посмотрим, что я успею.

– Так выпить, пожалуй, успеешь, – хмыкнул бармен, пододвигая посетителю кружку.

Тот почти залпом осушил её. Индикатор на шее жалобно пикнул. Непривычное действие, эмоционально затратное. Списание. Бармен покачал головой – салага. А ещё к казни приговорён…

Но приговорённый уже вёл свою игру.

– Друзья! – обратился он к присутствующим. – Вы же не откажете умирающему в последней просьбе? Уделите мне немного вашего драгоценного внимания?

Кредит доверия после оплаченной выпивки у него был, и к нему повернулись довольно благосклонно. Ну а что? Какое-никакое разнообразие.

– У меня есть старая тётушка, – начал он свою речь. – Моя единственная родственница. Я всю свою жизнь ходил перед ней на цырлах, ждал, что она оставит мне дом в наследство. А теперь ведь мне это без надобности – завтра сдохну я. И вот я думаю послать куда подальше вредную каргу. Ну как? Вы со мной?

Публика, почуявшая бесплатное развлечение с полосканием грязного белья, одобрительно загоготала.

– Кто добрый одолжит мне свой фон? Ради такого дела, а? Я вам потом всё возмещу, у меня счёт на пару лет вперёд оплачен, я вам всем перекину, чего добру зря пропадать, верно?

Гогот стал ещё одобрительнее – пополнение счёта фонов-тыкалок, с которыми обыватели не расставались, представлялось даже более заманчивым, чем бесплатная выпивка. Приговорённому передали приборчик, и он вбил в него номер.

– Тётушка, это я, ага… Сейчас, подожди минуточку… – он прикрыл фон рукой и заговорщицки подмигнул присутствующим: – переведём-ка, пожалуй, на громкую связь!

Из фона раздалось недовольное ворчание:

– …нашёл когда звонить, я уже спать собиралась, никакого в тебе участия…

– У меня дело, не терпящее отлагательств, – театрально возвестил неучастливый племянник, обводя взглядом слушателей.

– Ну и какое же у тебя дело-то там? Можно подумать… Дела у него.

– Да вот, хотел узнать, что там насчёт завещания-то твоего? Отписала мне дом?

– Наглец! – перебила старушка. – Какое тебе завещание? Какой дом? Совсем совесть потерял? Да как ты смеешь вообще такие темы поднимать? Мало тебе, что я тебя вырастила, выкормила, всё для тебя сделала, а ты ещё чего-то хочешь? Неблагодарный!

– О-о-о! Я тебе очень благодарен! Благодарен, что порола меня почём зря, благодарен, что за любые идеи по рукам била, говорила, что не выйдет из меня толку никогда, мол, в папашу бестолкового пошёл, сгинувшего по своей дурости. Так? Правильно ведь рассказываю? Так было?

– Ох ты ж, как заговорил! – взвилась тётка. – Мало порола! И после такого, болван, на дом рассчитываешь?

– А не нужен мне твой дом-то! Готов пожертвовать домом-то ради такого! Бесценно сказать тебе сейчас всё, сквалыжница старая! Всё, что раньше боялся! Ты сгинешь одна, совсем одна в доме своём жалком, никому не нужная! Не-на-ви-жу!

И, пока задохнувшаяся от возмущения старушка не могла проронить ни слова, наговорил ещё много такого, от чего брови изумлённых слушателей аж поползли вверх – во даёт! Это ж надо так расчихвостить!

Приговорённый же, наслаждаясь произведённым эффектом, с улыбкой нажал отбой.

– Ну что, дорогие мои, а теперь – обещанное! Каждому тут пару месяцев не придётся тратить свой личный ресурс на оплату тыкалок, красота ведь? – он любовно притянул к себе новую кружку и шепнул что-то бармену на ухо. Тот нахмурился, но отдал распоряжение раздобыть – смертник же, что уж там. Пожалуй, это даже гуманно.

– Итак, народ, вводим код. Это пароль к средствам на моём счету. А когда придёт запрос – дружно жмякнем подтвердить! Не стесняйтесь, да-да, и вы тоже! На всех там нормально хватит! Ну, погнали: восемь, три, дробь – вы знаете, как пишется дробь? Ага! Семьдесят семь, точка, нижнее подчёркивание, точка, тридцать два…

Народ увлечённо зашебуршал в своих фонах, периодически заглядывая в соседские, чтобы свериться.

– И-и-и – ввод! – прогорланил приговорённый, как ярмарочный зазывала.

Все экраны дружно погасли.

– Что? Что такое? – раздалось со всех сторон. – Ты что сделал? Не включается! Что за?..

– Наивные мои котики! Вы стали счастливыми обладателями кирпичей! – победно воскликнул приговорённый. – А что? Пару месяцев вам действительно не придётся платить за свои тыкалки, а у меня и не было такой никогда, и никакого счёта не было, ха-ха-ха!

Тут у многих показатели жизненных сил с писком скакнули вниз. Нервишки.

– Да что ж вы распереживались так? Наоборот, должны быть мне благодарны, что я вас от зависимости избавил. Хорошее дело, можно сказать, напоследок сделал, – тут приговорённый засунул в рот две зеленоватые светящиеся таблетки, которые кто-то незаметно положил перед ним на барную стойку. И пробормотал:

– Эх, говорила мне малому маменька: с умом рассчитывай жизненные силы, жизнь – долгий марафон…

Индикатор на шее снова пикнул – светящийся уровень на шкале довольно заметно понизился.

Толпа тем временем недобро надвигалась на пришлого. Во взглядах недвусмысленно читалось обещание проблем. Инициатор заварушки резко вскочил на барную стойку и предупреждающе вытянул руки перед собой.

– Э-э-э, потише, потише, ребятки! Чего с меня взять-то, я не жилец! Ну же, не сердитесь! Смерть же для вас всё искупает? – Он покосился на надутого бармена – его фон тоже стал бесполезным кирпичом. – Смерть оправдывает всё, оплачивает всё, запишите на её счёт!

Толпа замешкалась.

– Но удовольствия начистить тебе рыло никто не отменял! – вдруг выкрикнул кто-то, и в приговорённого полетел табурет, который тот, однако же, ловко поймал.

– Сомнительное удовольствие! Сейчас объясню! А пока… – он перехватил табурет за ножки и с оттягом прошёлся им по всем бутылкам, стоящим на полках. Раздался звон бьющегося стекла, визг подавальщиц и дружный выдох ужаса мужиков. – И это запишите на её счёт!

Мужики попёрли на стойку. Бармен попытался схватить приговорённого за ноги, но тот резво перескочил и прошёлся табуретом по бочонкам с кранами.

– Побить меня – плохая идея! Видите? – отмахиваясь от подступающих, затараторил нарушитель порядка. – Видите мои прекрасные цацки? Браслетики и бусики! Так вот, они под напряжением! Мне нельзя драться, они бьют меня током, но и вам нельзя причинять мне вред, иначе они и вас тряхнут так, что мало не покажется! Защищают меня, моя прелес-с-сть! – и он расхохотался как безумный.

Толпа с некоторым сомнением притормозила.

– Но мне не хочется совсем уж разочаровывать вас. Мы же тут так славно проводим время! Нам же весело, правда? Так у меня есть для вас один вариантик!

На лицах отразилось недоверие. Приговорённый под тяжёлыми ожидающими взглядами отставил свой табурет, впрочем, не слишком далеко, потянулся и выкрутил из потолка лампочку. Слегка потряс ею, чтобы остудить, и засунул цоколем в рот. Жестами показал мужику, стоящему ближе всех, чтобы тот поднял руку ладонью к нему. Любопытство заставило послушаться, несмотря на усиливающиеся нехорошие подозрения.

Р-р-раз! Приговорённый стукнул по ладони, и лампочка у него во рту ненадолго зажглась. Мужик, не ощутив от удара особого вреда, заржал как конь.

– Зацените теперь идею, – вытащив лампочку изо рта, хохотнул приговорённый. – Вот засунь её в рот и ударь меня. Но! – он снова предупреждающе поднял руки, – несильно. Чтобы током не очень шандарахнуло. Давай. На тебе свежую, чтоб не изо рта в рот, ха-ха!

– Не загорится, – убеждённо сказал мужик. – А вот током дёрнет.

– Не дёрнет и загорится, увидишь! Зачем мне врать? Давай, не дрейфь!

– Я не из бздливых, – обиженно буркнул мужик и повёлся на слабо, засунул предложенную лампочку в рот.

– Ну же, бей! – протянул ему руку приговорённый.

– По мордасам съездить хочу, – малоразборчиво заявил мужик с лампочкой во рту.

– Твоя взяла. Но бей тихо, я тебя предупредил. Если не хочешь поджариться.

Мужик отвесил ему оплеуху. Лампочка к удивлению всех присутствующих загорелась.

– Нормально! Тряхнуло, но так… знаете, ну когда телик потрогаешь. Легонько совсем, – поделился новым опытом мужик-первопроходец.

– Так кто хочет побить меня? Пусть несильно, но зато со спецэффектами! Повеселимся?

– Тебе-то в этом что за выгода? – спросил кто-то.

– Мне смешно, понимаете? Мне хочется почувствовать себя живым напоследок. А вы как-никак выместите своё возмущение. Уж как получится. Ну же, смелее!

Бармен махнул рукой и полез выкручивать лампочки вместе со всеми. Всё равно теперь тут полный бардак, и ремонт придётся делать. Лишь прикрикнул:

– Эй, оставьте хоть что-то, чтоб не совсем впотьмах…

Добрая половина посетителей засунула лампочки в рот и встала в кружок, в центр которого поставили табурет с гордо восседающим на нём приговорённым.

– Ну, погнали! – скомандовал тот.

Мужики сначала нерешительно и по очереди, потом смелее и все вместе начали щипать и пинать его. Лампочки во рту загорались, приводя их в восторг, как малых детей. Когда кто-то слишком увлекался – ощущал довольно сильный и неприятный разряд током и сбавлял пыл.

– А давай через одного! – радовались они. – А теперь по цепочке! И-и-и разом! Ха-ха!

– Стоп, стоп! – в какой-то момент остановил их приговорённый. – Погодите! Хотите реально удивиться? Давай, вот ты! Переверни свою лампочку другой стороной, стеклом в рот. Она даже так загорится! Не верите? Спорим?

Мужичок почесал в затылке да и перевернул лампочку.

– Бей давай! Вот, видишь? Горит!

– Да ладно! – ахнули все, загоготали и на кураже перевернули свои лампочки тоже.

– Бьём! Видите? Я же говорил! Ну как вам? Умора, правда? А вы боялись! Расскажете о впечатлениях?

Кто-то попробовал что-то сказать, но лампочка во рту мешала, он попытался её вынуть и…

Что тут началось! До незадачливых выпивох дошло, какую шутку сыграл с ними приговорённый. Они в ярости ринулись на него, а тот шустро схватил табурет.

– Надо же, и почему я раньше никогда не танцевал? – заорал он, заливаясь смехом, и принялся раскручиваться волчком, снося зажатым в руках табуретом всё на своём пути. – Дикий! Танец! – выкрикивал он на каждом новом витке, – Со звёздами! – с последними словами удар пришёлся в электрощиток. Искры разлетелись весьма эффектно, свет во всём помещении потух.

Дальше началась полная неразбериха. Грохотала и ломалась мебель, кто-то периодически настигал наглеца, и тогда во тьме то тут, то там загорались лампочки и взвывали от боли ударенные током. У кого-то разбитое стекло резало рот. Кто-то падал и больше не вставал.

Приговорённый, выплюнув пару зубов и облапав впотьмах несколько девок, прошмыгнул за раскуроченную барную стойку. Там он треснул по ней со всей дури кулаком. Зажатая во рту лампочка вспыхнула, и тот хряпнул ею прямо в лужу разлитого виски или ещё какого-то крепкого пойла. Искра подожгла спиртягу моментально.

– Да, ребятки, мы сегодня определённо зажгли! – тихо засмеялся он.

Подожжённый для верности ещё в нескольких стратегических местах кабак остался весело пылать. А преступник под покровом тёмной пасмурной ночи без труда улизнул. О, эта ночь! У него в запасе ещё несколько часов.

– Да вы слушаете меня или нет? – в отчаянии стенал помощник. – Этот дьявол поставил на уши весь район, в котором мог орудовать! Пожары, побитые лавки, поруганные девицы, поруганные мегеры-матери этих девиц, облапошенные неверные мужья, оставшиеся перед тёщами без порток – это что, по-вашему? То, от чего можно просто так отмахнуться? Как нам теперь с ними всё улаживать? Это вы его отпустили бесчинствовать!

– Да угомонись, – устало отмахнулся от него законник. – Одна девица, одна мегера-мать, один муж с тёщей. Ладно, два мужа и ещё бабка. Но, поверь, я со всем разберусь. Никто в обиде не останется.

– Даже не представляю, какую казнь вы ему приготовили. Что может искупить…– помощник неопределённо повёл рукой, а затем с досадой махнул ею. Подобрал разбросанные в порыве возмущения документы и вышел.

Спустя минуту ввели приговорённого. Он был побрит налысо каким-то явно неподходящим для этого инструментом, весь в порезах и ссадинах, вместо одежды – грязные лохмотья. Но лицо! О, лицо его выражало подлинное торжество!

Законник смерил вошедшего взглядом и усмехнулся.

– Чего рожа такая довольная?

– Я победил! Это всё, всё останется безнаказанным! Какой же это кайф! Ведь ты не сможешь казнить меня дважды! Никто теперь ничего не сможет! Двум смертям не бывать! А долгих пыток я не выдержу, – приговорённый ткнул себя в шею, с вызовом выпячивая едва светящийся индикатор. – Выкуси! Выкуси, индюк самодовольный! Палач драный! Как же я наконец-то рад! – Его трясло. Жизненных сил оставалось так мало, что голова плыла, и всё казалось нереальным. Началась истерика. – Давай, жги! Говори, что там со мной нужно сделать. Жги! Да свершится эта чёртова казнь! Да восторжествует справедливость! Хотя… Уже нет! Ха-ха-ха! Ну же, удиви меня! Сейчас все униженные и разгневанные соберутся поглазеть! Весь этот чёртов жалкий городишко! Как же я буду хохотать!

– О-о-о… как всё плохо-то! – Законник закатил глаза. – Да ты, я погляжу, совсем дурак. Всех перехитрил, думаешь, спринтер хренов? Казнь свою хочешь? Я в точности знал, что ты будешь делать. Ну, за исключением, разве что, некоторых деталей – не предусмотришь всю тупость людскую, правда же? Ты смог, ты загнал себя в яму, пожалуй, ещё более глубокую, чем я ожидал. Хотя, казалось бы, куда уж глубже? Тебя ненавидят все, у тебя не осталось ничего. Ни-че-го.

Наручники и ошейник с грохотом упали на пол. Дверь раскрылась, впуская стылый утренний воздух.

– Жизнь ведь такая необычная, почти невероятная штука. И без жизненных сил можно до-о-олго протянуть, особенно если тебе не привыкать экономить. Только вот, на что будет похожа эта, с позволения сказать, жизнь? Всё ещё уверен, что тебе захочется хохотать? – законник подошёл к своему пленнику близко-близко и мягко улыбнулся. – Итак, я хочу, чтобы ты сейчас послушал очень-очень внимательно, лапуля. Казнь твоя в том… – он помедлил, с наслаждением наблюдая за тем, как вытягивается и бледнеет лицо собеседника, как его накрывает осознанием. Поднял палец, давая прислушаться к гулу голосов стекающейся со всего городка разъярённой толпы. И, не сводя с жертвы глаз, просмаковал каждое слово:

– Казнь твоя в том, что не будет никакой казни!